Когда в день праздника Тела и Крови Христовых торжественная процессия вступила на площадь Супрефектуры и монсеньор Руссло сошел по ступеням изумительного временного алтаря – его соорудили стараниями госпожи де Кондамен у дверей ее маленького особняка, – все с удивлением отметили, как нарочито резко он повернулся спиной к аббату Фожа.

– У них случилась размолвка? – спросила госпожа Ругон со своего места у окна гостиной.

– Неужели вы еще не слышали? – делано изумилась сидевшая рядом госпожа Палок. – Все только о том и говорят со вчерашнего дня. Аббат Фениль снова в фаворе.

За спинами дам раздался смех. Это был господин де Кондамен – он сбежал из дома, заявив, что там все «пропахло церковью».

– Ну что вы, милые дамы, какая же это размолвка? Наш епископ подобен флюгеру, а господа Фожа и Фениль выступают в роли ветров: стоит одному подуть, и святой отец меняет положение! Сегодня один, завтра другой, они уже раз десять ссорились и мирились. Дня через три Фожа будет прощен и обласкан.

– Вряд ли, – откликнулась госпожа Палок, – на сей раз все очень серьезно… Говорят, аббат Фожа навлек на монсеньора ужасные неприятности своими прошлыми проповедями, которые рассердили Рим. Детали мне неизвестны, но наш епископ якобы получил из Рима послания с предостережениями… Утверждают, будто Фожа – агент влияния.

– Кто именно утверждает? – поинтересовалась госпожа Ругон, провожая глазами процессию, втягивавшуюся в улицу Банн.

– Не припомню… – с притворным равнодушием ответила жена судьи и удалилась, заявив, что из соседнего окна вид лучше.

Де Кондамен занял ее место и зашептал на ухо госпоже Ругон:

– Я дважды видел, как эта Палок входила к аббату Фенилю; она что-то затевает… Аббат Фожа явно наступил гадюке на хвост, и теперь она пытается укусить в ответ… Не будь эта дама так уродлива, я бы, пожалуй, оказал ей услугу и предупредил, что ее мужу никогда не быть председателем.

– Не понимаю почему… – с наивным видом пробормотала старая дама, рассмешив господина де Кондамена.

Два последних жандарма, сопровождавших процессию, исчезли за углом проспекта Совер, и в комнате появились гости госпожи Ругон, чтобы поговорить об обходительности монсеньора и обсудить новые хоругви конгрегации. Особо были отмечены девицы из приюта Пресвятой Девы. Дамы трещали без умолку, всячески расхваливая аббата Фожа.

– Да он просто святой… – Госпожа Палок многозначительно ухмыльнулась севшему рядом де Кондамену. – Я не хотела огорчать мать… но в последнее время ходит много гадких сплетен об аббате Фожа и госпоже Муре, и они больно ранят слух монсеньора.

– Госпожа Муре – прелестная женщина, – ответил ее собеседник, – ей сорок, но она все еще весьма… привлекательна.

– Да-да, она сама прелесть! – буркнула в ответ позеленевшая от злости госпожа Палок.

– Исключительно прелестна… – подтвердил главный лесничий. – И находится в возрасте великих страстей и небесных блаженств… Женщины по непонятной для меня причине неверно судят друг о друге.

Он покинул гостиную, по-детски радуясь гневу госпожи Палок.

Весь город с неослабным вниманием следил, как аббат Фожа и аббат Фениль сражаются за благосклонное внимание епископа Руссло. Их схватка напоминала нескончаемый поединок ключниц, оспаривающих друг у дружки сердце старого хозяина. Епископ хитро улыбался, довольный, что между двумя противниками установилось пусть шаткое, но равновесие. Он стравливал их и ради собственного спокойствия благосклонно принимал услуги сильнейшей из сторон. К кривотолкам о своих фаворитах прелат относился благодушно, зная, что с них станется обвинить друг друга даже в убийстве.

Оставаясь наедине со своим секретарем аббатом Сюреном, епископ позволял себе пооткровенничать.

– Понимаешь, дитя мое, оба эти господина ужасны, но Париж возьмет верх над Римом… Скорее всего… Так пусть пожирают друг друга. А мы будем смотреть со стороны… Прочти-ка мне третью оду Горация – кажется, мой перевод неточен.

Во вторник после церемонии выдалась прекрасная погода; в садах Растуаля и супрефектуры, где под деревьями собрались многочисленные гости, звучал веселый смех, а во владениях Муре аббат Фожа, как всегда, читал молитвенник, прохаживаясь вдоль высоких самшитов. Он уже несколько дней не отпирал калитку, словно заигрывая с соседями: прятался, чтобы его добивались. Возможно, он почувствовал легкое охлаждение с их стороны; причиной стали недавняя размолвка с епископом и мерзкие слухи, которые распространяли его враги.

Около пяти, когда солнце уже катилось в закат, аббат Сюрен предложил девицам Растуаль партию в волан – он слыл мастером этой игры. Хотя Анжелина и Орели были не слишком молоды – почти достигли тридцатилетия, – они обожали всяческие детские развлечения, а их мать, если бы решилась бросить вызов приличиям, до сих пор одевала бы «девочек» в короткие платьица. Когда горничная принесла ракетки, аббату Сюрену, обводившему взглядом сад, освещенный последними лучами дневного светила, пришла в голову идея, восторженно одобренная девушками.

– Что, если нам сыграть в тупике Шевийотт, там густая тень от каштанов и побегать есть где.

Они вышли за калитку, и затеялась увлекательнейшая партия. Начинали барышни, и Анжелина промахнулась первой. Заменивший ее аббат Сюрен управлялся с ракеткой как истинный профессионал, ловко и сноровисто. Он подоткнул сутану под кушак и, прыгая вперед, назад и вбок, подхватывал волан у самой земли, отбивал на лету и наносил удары так, словно это был мяч; волан выписывал изящные траектории, рассчитанные с безупречным мастерством. Сюрен, как правило, отдавал предпочтение слабым игрокам, зная, что на их фоне будет выглядеть гроссмейстером. Орели очень неплохо владела ракеткой: отбивая волан, она всякий раз вскрикивала по-птичьи, а если попадала аббату по носу, то заливчато хохотала. Когда он отбивал слишком сильно, девушка прыгала назад, громко шурша юбками. В конце концов волан запутался у нее в волосах и Орели едва не опрокинулась на спину, что еще сильнее развеселило всех троих. Анжелина заняла место сестры, и аббат Фожа, отрываясь от молитвенника, мог созерцать полет волана, подобного огромной белой бабочке.

– Господин аббат, вы в саду? – крикнула девушка и постучала по калитке. – К вам залетел наш волан.

Фожа подобрал летучий снаряд, упавший к его ногам, и решился отпереть дверку.

– Спасибо и простите за беспокойство, господин кюре! – сказала Орели, взяв у него волан. – На такое способна только Анжелина… Вчера за нами наблюдал папа, и она так сильно попала ему воланом по уху, что он до утра ничего не слышал.

Раздался еще один взрыв хохота. По-девичьи разрумянившийся аббат Сюрен изящно промокнул лоб тонким платочком, убрал пряди белокурых волос за уши и принялся, сверкая глазами, обмахиваться ракеткой, как веером. Аббат так увлекся игрой, что даже не поправил съехавший на сторону воротничок.

– Господин кюре, – позвал он, став в позицию, – приглашаем вас на роль судьи!

Фожа сунул молитвенник под мышку, покровительственно улыбнулся и вышел к калитке, откуда мог видеть Пекёра де Соле, сидевшего у фонтана вместе с гостями. Аббат не поворачивал головы в их сторону, считал очки, делал комплименты Сюрену и утешал девиц Растуаль.

– Вот что я вам скажу, Пекёр, – усмехаясь, шепнул де Кондамен на ухо супрефекту, – вы совершаете ошибку, не приглашая к себе этого аббатика. На ваших вечерах он был бы незаменим. Сюрен умеет угодить дамам и наверняка прелестно вальсирует.

Господин де Соле, оживленно беседовавший с Делангром, сделал вид, что не услышал, и продолжил, обращаясь к мэру:

– Удивительно, друг мой, как вам удалось разглядеть в нем все эти достоинства. Фожа способен скомпрометировать любого, кто по неосторожности решится иметь с ним дело. У него темное прошлое, я слышал о нем ужасные вещи… С чего, скажите на милость, мне кланяться приходскому священнику, тем более что плассанское духовенство проявляет к нам враждебность… Не вижу смысла.

Делангр и де Кондамен переглянулись и молча покачали головами.

– Никакого смысла! – повторил супрефект. – И нечего делать загадочное лицо. Между прочим, я писал в Париж – хотел все выяснить об этом кюре, с которым вы обращаетесь как с таинственным принцем в изгнании. Рассказать, что мне ответили? Мы ничего не знаем и сказать о нем ничего не можем, но советуем избегать клириков и не мешаться в их дела… Париж недоволен нами с момента избрания болвана Лагрифуля. Я вынужден проявлять осторожность – неужто не ясно?

Мэр опять переглянулся с главным лесничим и едва заметно пожал плечами, а потом сказал, посмотрев на безупречные усы Пекёра де Соле:

– Вы ведь хотите стать префектом, верно?

Супрефект улыбнулся и откинулся на спинку стула.

– А раз так, немедленно пожмите руку аббату Фожа! Он у калитки – следит за игрой и ждет вас.

Изумленный де Соле поднял глаза на господина де Кондамена и спросил с тревогой в голосе:

– Вы согласны с нашим другом?

– Безусловно! Сделайте это… А если все еще сомневаетесь, посоветуйтесь с моей женой, к ней-то вы питаете полное доверие.

Тут как раз появилась госпожа де Кондамен в очаровательном платье в серых и розовых тонах и, услышав вопрос об аббате, дала мгновенный четкий ответ:

– Вы зря так небрежны в отношении религии, сударь мой! В церкви вас видят только в дни главных праздников, и меня это ужасно печалит. Я должна обратить вас! Если вы, государственный человек, пренебрегаете Господом, то что же люди подумают о правительстве? Уйдите, господа, исповедь не терпит свидетелей.

Она села, очень довольная собой, и улыбнулась собеседнику.

– Не смейтесь надо мной, Октавия, – тихо, молящим тоном произнес супрефект. – На улице Эльдер в Париже я не замечал за вами особой набожности. Я с трудом удерживаюсь от смеха, глядя, как вы оделяете просфорами прихожан церкви Святого Сатурнина!

– Подобное легкомыслие, друг мой, – игриво ответила женщина, – однажды дорого вам обойдется. Я думала, вы умнее, и потому беспокоюсь. Вы и впрямь не замечаете, сколь шатко ваше положение? Вы до сих пор сидите в своем кресле по одной-единственной причине: никто не хочет, чтобы плассанские легитимисты встрепенулись. Появись сейчас новый супрефект, и эти люди насторожатся, а вы их усыпляете, дарите уверенность в победе на ближайших выборах. Не сердитесь, но я совершенно уверена, что вас не берут в расчет… Надеюсь, мы поняли друг друга, сударь? Будьте подогадливее, иначе проиграете.

Ответом на эту тираду стал исполненный ужаса взгляд.

– Вам написал «великий человек»? – спросил он, имея в виду конкретную личность, чье имя они предпочитали не называть.

– Нет, он разорвал все отношения со мной, и я, как разумная женщина, осознала, что это было неизбежно и необходимо. Я более чем довольна: он был очень добр, проявил щедрость, выдал меня замуж, дал множество полезных советов, коими я сейчас и руководствуюсь… И тем не менее в Париже у меня остались друзья, и я решительно утверждаю: ваш поезд вот-вот уйдет. Довольно изображать безбожника, идите и обменяйтесь рукопожатием с аббатом Фожа… А то, о чем вы не догадываетесь сегодня, надеюсь, поймете завтра.

Пекёр де Соле выслушал эту нотацию, понурившись. Однако же присущие ему тщеславие и самоуверенность заставили его широко улыбнуться и попытаться выйти из неловкого положения, нежно прошептав:

– Если бы вы только захотели, Октавия, мы правили бы Плассаном вместе. Я уже предлагал вам вернуться к прежней, такой прекрасной жизни…

– Да вы и впрямь болван! – раздраженно бросила женщина. – Перестаньте называть меня Октавией – я госпожа де Кондамен, мой дорогой. Для всех… Вы правда ничего не понимаете? У меня тридцать тысяч франков ренты, я властвую над всей супрефектурой, я вхожа во все дома, меня все уважают, мне кланяются, меня любят. А те, кто что-то выведает о моем прошлом, станут со мной еще любезнее… На что вы мне сдались, только мешать бы стали… Я честная женщина, сударь.

Она встала и подошла к доктору Поркье, который, по обыкновению, явился после визитов к больным провести часок-другой в саду супрефектуры и пообщаться со своими пациентками из высшего общества.

– Рада вас видеть, доктор! Вы очень вовремя – у меня разыгралась ужасная мигрень! – пожаловалась она с очаровательной гримаской. – Болит вот тут, над левой бровью.

– Надо бы послушать ваше сердце, – галантным тоном ответил Поркье.

Госпожа де Кондамен удовлетворенно улыбнулась, а госпожа Палок ехидно прокомментировала эту сцену мужу – она ежедневно брала его с собой, чтобы «мозолил» глаза супрефекту:

– Вот так он их всех и лечит!

Между тем Пекёр де Соле, присоединившийся к де Кондамену и Делангру, умело направлял их к калитке и остановился в нескольких шагах от цели, сделав вид, что заинтересовался игрой. Аббат Сюрен, простоволосый, с закатанными рукавами сутаны, предложил Орели дистанцию в двадцать шагов. Он чувствовал на себе взгляды окружающих и старался продемонстрировать свои лучшие приемы. Девушка тоже была в ударе. Подброшенный вверх волан летал по плавной дуге и словно бы сам прилипал к ракетке, хотя игроки не трогались с места. Аббат Сюрен выставлял напоказ свои белоснежные запястья, отводил назад плечи, запрокидывал голову и был чудо как хорош.

– Отлично, просто прекрасно! – восхищенно закричал супрефект. – Приветствую и поздравляю, господин аббат. – Он оглянулся на де Кондамена, доктора Поркье и Палоков. – Ни разу не был свидетелем столь блестящей игры… Можем мы стать вашими болельщиками, господин аббат?

Завсегдатаи сада супрефектуры образовали сплоченную группку в глубине тупика; аббат Фожа не сдвинулся с места, на приветствие ответил легким кивком и продолжил вести счет. Орели промахнулась, и он решил подбодрить девушку:

– Вы набрали триста десять очков после смены дистанции, а у вашей сестры их всего сорок семь.

Со стороны могло показаться, что Фожа с живейшим интересом следит за полетом волана, но он то и дело поглядывал на калитку, распахнутую во владения Растуалей. Никто, кроме господина Маффра, до сих пор оттуда не показался; потом судью окликнули из сада.

– Что их так смешит? – спросил Растуаль, беседовавший с де Бурде у круглого столика.

– Секретарь монсеньора творит чудеса, – ответил Маффр, – весь квартал следит за поединком… Господин кюре в восторге.

– Неужто и аббат Фожа там? – спросил де Бурде и угостился хорошей понюшкой табака. Он встретился взглядом с Растуалем, и оба почувствовали замешательство.

– Говорят, епископ простил аббата… – небрежным тоном бросил председатель.

– С сегодняшнего утра они снова в наилучших отношениях, – откликнулся Маффр. – Мне стали известны трогательнейшие детали. Монсеньор прослезился… Похоже, аббат Фениль допустил несколько ошибок.

– Я считал вас другом старшего викария… – заметил де Бурде.

– Господин кюре тоже мой друг! – мгновенно отреагировал мировой судья. – Этот человек настолько благочестив, что клевета к нему не прилипает! Позорно сомневаться в его моральных устоях!

Экс-префект бросил на собеседника удивленный взгляд.

– Кое-кто пытался обвинить господина кюре в политическом интриганстве, – продолжил Маффр, – утверждая, будто он якобы только за тем и явился, чтобы все тут у нас перебаламутить, раздавая должности кому ни попадя и обеспечивая победу парижской группировке. Святого отца только что главарем шайки разбойников не называли! Короче, громоздили обман на обман…

Де Бурде принялся рисовать тростью на песке чей-то профиль.

– До меня тоже доходили слухи… – как бы между прочим проговорил он. – Никогда не поверю, что служитель церкви способен заниматься подобными делами… К чести Плассана могу сказать, что мы тут не продаемся.

– Все это жалкие бредни! – вскричал председатель, пожав плечами. – Нельзя вывернуть город наизнанку, как старый сюртук! Пусть Париж засылает своих шпиков хоть до второго пришествия – Плассан не изменит легитимизму. Вы еще не забыли, как мы в один присест «съели» коротышку Пекёра? Я не перестаю удивляться глупости людей! Верят, что таинственные незнакомцы путешествуют по провинции и раздают должности! Было бы любопытно познакомиться с одним из них!

Он так разошелся, что струсивший Маффр счел нужным оправдаться.

– Но позвольте, дорогой друг, я вовсе не утверждал, что господин аббат Фожа бонапартистский агент! Я сказал, что нахожу это обвинение абсурдным.

– Забудьте о Фожа, я рассуждал… в общем плане. Никто не продается вот так запросто!.. Аббат Фожа вне подозрений.

Де Бурде молча заканчивал чертить профиль на песке, добавляя ему длинную остроконечную бородку. Затем он сказал:

– У аббата Фожа нет никакого политического кредо.

– Согласен, – кивнул Растуаль. – Мы упрекали его за безразличие к политике, но я изменил свое мнение. Все эти толки компрометируют веру… Вам, Бурде, не хуже моего известно, что аббат не сделал ни единого сомнительного шага… Он ни разу не посетил супрефектуру, так ведь? Будь этот человек бонапартистом, он не стал бы этого скрывать!

– Конечно.

– К тому же кюре ведет беспорочную жизнь. Жена с сыном многое мне о нем рассказали, и я был тронут до глубины души.

Из тупика донесся взрыв хохота. Аббат Фожа поздравил Орели с мастерским ударом, и умолкнувший было господин Растуаль продолжил с улыбкой:

– Хотел бы я знать, что их так развеселило… Завидую молодым… Да, родные заставили меня проникнуться добрыми чувствами к аббату Фожа, и нам очень жаль, что аскеза не позволяет ему войти в наше общество.

Господин де Бурде кивнул, соглашаясь. В этот момент на импровизированном ристалище раздались аплодисменты, топот, люди там смеялись и кричали, радуясь, как школяры на перемене. Господин Растуаль встал и предложил снисходительно:

– Что-то у меня ноги затекли, господа… Идемте посмотрим, как люди веселятся.

Все трое остановились у калитки. Председатель и бывший префект впервые осмелились зайти так далеко, поэтому, заметив в глубине тупика завсегдатаев супрефектуры, сделали серьезные лица. Господин Пекёр де Соле приосанился, а госпожа де Кондамен с радостным смехом заскользила вдоль забора, шурша шелком розового платья. Обе компании косились друг на друга, не желая уступить ни пяди земли, а между ними у калитки в сад Муре, словно на нейтральной территории, стоял аббат Фожа, держа под мышкой свой требник, и тихо забавлялся, не подавая виду, что понимает всю деликатность ситуации.

Действующие лица затаили дыхание. Аббат Сюрен, заметив, что зрителей стало больше, решил мастерски завершить партию и сорвать овацию. Он начал создавать себе дополнительные трудности, отбивал волан не глядя, предугадывая, куда он прилетит, и с математической точностью посылал его через свою голову мадемуазель Орели. Он разрумянился, вспотел, его волосы пришли в беспорядок, воротничок съехал на правое плечо. Победительный вид делал его неотразимым, и противоборствующие стороны восхищались молодым священником, забыв на время о своих распрях. Госпожа де Кондамен взмахами кружевного платочка удерживала публику от преждевременных криков «браво!». Аббат начал прыгать – назад, вперед, вправо, влево, – чтобы каждый раз принять волан из новой позиции. Так артист на сцене исполняет финальную сцену, нагнетая страсти и держа публику в напряжении. Внезапно, при очередном подскоке, Сюрен оступился и едва не рухнул на грудь госпоже де Кондамен, которая, вскрикнув, вытянула вперед обе руки. Зрители подумали, что аббат ушибся, и кинулись к бедолаге, но он оттолкнулся от травы коленями и ладонями, одним невероятным прыжком поднялся на ноги, выгнул спину, отбил волан, посланный Орели, подхватив его у самой земли, и победным жестом вскинул вверх ракетку.

– Браво, браво! – воскликнул Пекёр де Соле, шагнув вперед.

– Браво! Отличный удар! – поддержал господин Растуаль, подходя ближе.

Игру остановили, люди заполнили тупик, смешались, окружили аббата Сюрена, который стоял рядом с Фожа, пытаясь выровнять дыхание. Все говорили одновременно, и никто никого не слушал.

– Мне показалось, что у него голова раскололась надвое! – дрожащим голосом сказал доктор Поркье господину Маффру.

– Да уж, игры частенько плохо заканчиваются, – обращаясь к Делангру и чете Палоков, проворчал де Бурде и пожал руку де Кондамену, которого обычно избегал на улицах, не желая раскланиваться.

Госпожа де Кондамен свела вместе супрефекта и председателя, повторяя как заведенная:

– Боже, мне сейчас куда хуже, чем ему! Я боялась, что мы оба не удержимся на ногах! Вы видели тот ужасный булыжник?

– Да вот же он, – ответил Растуаль. – Сюрен, должно быть, зацепился за него каблуком.

– Вы уверены, что он споткнулся об этот круглый камень? – Пекёр де Соле подобрал «виновника происшествия».

Раньше эти двое вступали в разговор только на официальных мероприятиях, а сейчас они дружно изучали камень, передавая его из рук в руки, и качали головами, заметив, что острый край мог бы и подметку ботинка прорезать. Госпожа де Кондамен улыбалась и уверяла, что чувствует себя гораздо лучше. Внезапно девицы Растуаль вскрикнули в один голос:

– Господину аббату дурно!

Услышав, какая опасность ему грозила, Сюрен сделался мертвенно-бледным и явно вознамерился потерять сознание. Стоявший чуть поодаль аббат Фожа подхватил молодого священника на руки, отнес в сад Муре и усадил на стул. Представители двух группировок заполнили аллею, и тут Сюрен окончательно лишился чувств.

– Роза, несите воду и уксус! – крикнул Фожа и кинулся к крыльцу.

В окне столовой появился Муре, но, увидев толпу в своем саду, он пугливо отшатнулся и больше не показывался. На крыльцо вышла Роза с кучей всяческих снадобий в руках и проворчала вполголоса:

– Как на грех, хозяйки нет дома, она в семинарии, навещает сына… Я одна, мне что же теперь, разорваться? Хозяин и пальцем не шевельнет, хоть ты тресни! Прячется, как затворник, стакана воды не нальет, оставит человека подыхать от жажды.

Оказавшись рядом с пострадавшим, кухарка всплеснула руками и воскликнула с жалостливой нежностью кумушки:

– Ни дать ни взять ангелочек!

Побледневший аббат, чье лицо с закрытыми глазами обрамляли длинные белокурые волосы, и впрямь напоминал одного из тех трогательных мучеников, что лишаются чувств на религиозных картинах, которые так нравятся богобоязненным дамам. Старшая из сестер Растуаль бережно поддерживала откинутую назад голову страдальца; была видна его нежная белоснежная шея. Госпожа де Кондамен легкими движениями смачивала ему виски ароматическим уксусом. Члены обеих партий ждали с замиранием сердца. Сюрен то приходил в себя, то вновь терял сознание.

– Ну и напугали же вы нас! – участливо произнес Поркье, державший аббата за руку.

Аббату помогли сесть, он смутился, начал благодарить, уверяя, что ему уже гораздо лучше, потом заметил расстегнутые пуговицы сутаны и обнаженную шею и поторопился привести одежду в порядок. Раздались голоса, призывавшие его к осторожности, но он все-таки вернулся в тупик, чтобы закончить партию.

– Хорошо тут у вас, – сказал Растуаль аббату Фожа, от которого не отходил ни на шаг.

– Да, воздух на этом склоне просто замечательный, – добавил Пекёр де Соле и улыбнулся Фожа, как близкому другу.

Взгляды всех присутствующих с любопытством обратились к дому Муре.

– Не хотят ли дамы и господа отдохнуть в саду? – спросила Роза. – Господин кюре имеет право тут распоряжаться. Сейчас я принесу стулья.

Раздались протестующие голоса, но кухарка в три захода притащила и расставила стулья, так что неожиданным визитерам пришлось из вежливости усесться на них. Супрефект занял место по правую руку от аббата Фожа, председатель устроился слева, и начался вполне дружелюбный разговор.

– Вы спокойный сосед, господин кюре, – любезным тоном сказал Пекёр де Соле. – Не представляете, как мне приятно видеть вас каждый день, в один и тот же час, в этом уютном раю. Я отвлекаюсь от всех моих забот и тревог!

– Да уж, хорошее соседство нечасто встретишь! – подхватил Растуаль. – Господин кюре привнес в этот уголок счастливый покой монастыря.

Фожа улыбался и кивал. Де Кондамен, продолжавший стоять, шепнул на ухо Делангру:

– Наш Растуаль размечтался о должности товарища прокурора для сына.

Делангр бросил на него убийственный взгляд, испугавшись, что этот неисправимый болтун может все испортить, а тот добавил:

– Бурде полагает, что уже воцарился в префектуре!

И тут госпожа де Кондамен произвела настоящий фурор, произнеся умильно:

– Не могу передать, как нравится мне укромное очарование этого сада! Кажется, что он защищен от всех мирских забот и горестей. Здесь примирились бы даже Каин с Авелем.

Она пояснила смысл своих слов, бросив короткий взгляд направо и налево на соседние сады. Маффр и доктор Поркье одобрительно кивнули, а Палоки переглянулись, ничего не поняв, и встревожились, боясь скомпрометировать себя каким-нибудь неподходящим высказыванием.

Четверть часа спустя Растуаль поднялся со словами:

– Боюсь, жена уже ищет нас…

Все последовали его примеру и начали прощаться, ощущая некоторую неловкость, от которой, впрочем, их избавил аббат Фожа.

– Мой рай открыт для всех! – произнес он с широкой улыбкой.

Тогда председатель пообещал время от времени навещать господина кюре. Супрефект тоже дал такое обещание, причем с большим жаром. Еще пять бесконечных минут обе группки обменивались комплиментами, а из тупика между тем доносился смех девиц Растуаль и аббата Сюрена: они продолжали игру, и над оградой опять мелькал волан.