Комната девятнадцатилетнего Сержа находилась дверь в дверь с квартирой аббата Фожа. Юноша выходил редко и почти все время посвящал чтению.

– Ты сляжешь, если не бросишь книжки! – рычал Муре. – Образумься, или я сожгу их все до одной!

Молодой человек и впрямь имел нервический склад характера, по любому поводу раскисал, как девица, мог расхвораться и слечь на несколько дней. Роза поила своего любимчика отварами и гнала Муре прочь, если тот являлся наверх, чтобы «взбодрить сына».

– Не трогайте моего голубчика, вы угробите его жестоким обхождением! – кричала кухарка. – Мальчик пошел в мать, и вы их никогда не поймете.

Серж улыбался. Отец хотел, чтобы после окончания коллежа он отправился в Париж изучать право, но откладывал отъезд, видя, что здоровье у мальчика и впрямь хрупкое. Муре и мысли не допускал о поступлении в провинциальный университет, он был честолюбив и мечтал о преуспеянии сына.

– Если уж кузены Ругоны – один глупей другого! – сделали карьеру, тебе прямой путь наверх! – твердил он.

Всякий раз, когда Муре казалось, что мальчик окреп, он назначал его отъезд на первые числа следующего месяца, но путешествие снова и снова откладывалось – то чемодан не был собран, то на Сержа нападал кашель.

Марта замечала с равнодушной кротостью:

– Ему всего девятнадцать, друг мой, а Париж – опасный город, особенно для молодых неокрепших умов… Серж ведь не бездельничает, даже ты говоришь, что он слишком много времени проводит за книгами.

Серж всегда сопровождал мать в церковь. По натуре он был глубоко религиозен, очень мягок и серьезен. Доктор Поркье предписал ему физическую активность, и молодой человек увлекся ботаникой, стал ходить на далекие прогулки, а потом полдня сушил собранные травы, разбирал их, вклеивал в альбом и писал этикетки. Аббат Фожа очень подружился с юношей – они сошлись на почве любви к гербариям. Священник давал ему полезные советы, они обменивались книгами, а однажды даже отправились в экспедицию, чтобы найти какое-то редкое растение, растущее в этих краях. Фожа каждое утро навещал Сержа, когда тот заболевал, и подолгу с ним беседовал, а в другие дни юноша сам стучался к священнику, заслышав шаги в его комнате. Они стали почти неразлучны. Муре это злило, и он частенько не сдерживал себя – невзирая на невозмутимое спокойствие Марты и недовольство Розы, которую радовало сближение ее любимца с аббатом.

– Что делает наверху этот шельмец? – ворчал он. – Я его целыми днями не вижу. Он вечно торчит у кюре, они шепчутся по углам… Серж здоров и поедет в Париж! Он слишком изнежен, вот и изображает всяческие хвори, чтобы разжалобить нас. И не смотрите на меня так, я не позволю сделать из сына ханжу!

Муре взялся следить за Сержем, а заподозрив, что тот у аббата, окриком призывал его, придумав ничтожный предлог.

– Пусть бы путался с женщинами, все лучше, чем со святошей якшаться! – однажды в сердцах произнес он.

– Что за глупости вы говорите! – возмущалась Роза.

– А вот не надо доводить меня до крайности, если не хотите, чтобы я ему сам дорогу к одной такой показал…

Серж, конечно же, вступил в клуб, но бывал там от случая к случаю: в одиночестве он чувствовал себя лучше. Он бы и вовсе, пожалуй, туда не ходил, если бы время от времени не встречался там с Фожа, который за столом в читальном салоне учил его шахматам. Однажды Муре узнал, что «малыш» сидит в кафе с аббатом, и поклялся, что в следующий же понедельник сам проводит его к поезду. Чемодан был окончательно собран, но Серж, отправившийся перед отъездом погулять по полям, попал под ливень и слег с высокой температурой. Три недели его жизнь находилась под угрозой, первые дни несчастный лежал в подушках бледный как смерть, не в силах даже шевельнуть руками. Окончательно он поправился только через два месяца.

– Это вы во всем виноваты, сударь! – кричала хозяину Роза. – Если мальчик не выживет, будете жалеть до конца своих дней!

Удрученный Муре молча бродил по дому с покрасневшими от слез и усталости глазами или топтался в прихожей, поджидая доктора. Как только стало понятно, что Серж выздоравливает, он зашел к сыну, чтобы посидеть с ним, но Роза выставила хозяина за дверь – ребенок, мол, еще слишком слаб, чтобы выслушивать разные грубости, и лучше бы хозяину заняться своими делами, чем путаться у нее под ногами. Муре остался один в семейных комнатах; у него все валилось из рук, и он тосковал. Особенно угнетало его то, что аббат ежедневно навещал выздоравливающего и подолгу с ним разговаривал.

– Как он, сударь? – робко спрашивал Муре у вышедшего в сад Фожа.

– Неплохо, но ему требуется покой, чтобы восстановить силы.

Аббат углублялся в чтение требника, а несчастный отец с садовыми ножницами в руке тащился следом по аллеям, пытаясь продолжить разговор. Со временем Серж окреп и стал и вовсе неразлучен со священником. Муре в отсутствие женщин не раз поднимался наверх и видел, как жилец беседует с его сыном, размешивает сахар в стакане с целебным отваром, поправляет одеяло и оказывает всяческие мелкие услуги. Второй этаж дома, где Марта и Роза разговаривали теперь тихими голосами, стал напоминать уголок монастыря. Муре чудились там запах ладана и тихие молитвы.

«Чем они заняты? – Этот вопрос денно и нощно терзал Муре. – Мальчик спасен, ему не требуется соборование!»

Тревожил Муре и сам Серж. Он осунулся, глаза казались огромными, бледность придавала ему женственности, а с губ даже в худшие моменты физических страданий не сходила блаженно-восторженная улыбка. О Париже Муре больше не заговаривал.

Как-то раз, ближе к вечеру, он на цыпочках поднялся по лестнице и в приоткрытую дверь увидел Сержа. Тот полулежал в кресле, выдвинутом на солнце, и рыдал, устремив взгляд вверх. Всхлипывала и сидевшая напротив него Марта. Дверь скрипнула, они обернулись, не утерев слез, и молодой человек произнес едва слышным голосом:

– Отец, я хочу попросить вас об одной милости! Мама предупредила, что вы рассердитесь и откажете, хотя ваше согласие наполнило бы мою душу счастьем… Я желаю поступить в семинарию.

И Серж исступленным молитвенным жестом стиснул ладони.

– Ты! Ты!.. – Ошеломленный Муре взглянул на отвернувшуюся Марту, молча подошел к окну, вернулся и машинально, не понимая, что делает, сел в изножье кровати.

– Меня караулила Смерть, отец, но Господь не попустил, и я дал обет посвятить Ему жизнь. Не лишайте меня высшего счастья!

Муре угрюмо молчал, глядя в пол, потом в отчаянии махнул рукой и пробормотал:

– Жаль, что мне недостает мужества завязать в узелок две рубашки и уйти отсюда.

Он опять шагнул к окну и начал постукивать по стеклу. Серж принялся было выпрашивать у него разрешение, но Муре, коротко бросив: «Что уж теперь… Решено… Иди в священники!» – вышел из комнаты.

Назавтра, никого не предупредив, он уехал в Марсель, где провел неделю с Октавом.

Вернулся Муре из поездки расстроенным и даже постаревшим. Старший сын нимало его не утешил: он вел разгульную жизнь, наделал долгов, прятал в шкафах любовниц. Но Муре не рассказал об этом Марте. Теперь он редко выходил из дома и даже не совершал тех удачных сделок, которыми всегда славился, – вроде скупки у крестьян урожая на корню. Роза заметила угрюмую молчаливость хозяина и даже позволяла себе укорять его:

– Невежливо поворачиваться спиной к кюре, сударь. Вы зря обижаетесь из-за мальчика, господин Фожа не советовал ему идти в семинарию, он даже журил его, я сама слышала… Весело стало в доме, ничего не скажешь! Вы с хозяйкой не разговариваете, даже за столом словечка не промолвите, точно на поминках… У меня кончается терпение, сударь, так и знайте.

Муре молча выходил из комнаты, но кухарка не отставала – бежала за ним в сад.

– Вы что, не рады видеть сына здоровым?! Вчера он съел отбивную, у нашего ангелочка появился аппетит… Но вам ведь все равно? Хотите сделать из Сержа язычника вроде себя? Пора бы уж вразумиться, понять, что только Господь всех нас спасает. Да я на вашем месте слезы бы лила от счастья, что такое чистое сердце будет за меня молиться. Вы твердокаменный истукан, сударь… Вообразите, как хорош будет наш мальчик в сутане!

Муре поднимался на второй этаж и закрывался в своем кабинете – пустой комнате со столом и двумя стульями, ставшей его убежищем, где он прятался от назойливости Розы. Затем, заскучав, он шел в сад, за которым по-прежнему заботливо ухаживал. Марта как будто не замечала настроения мужа, который за неделю не произносил ни слова, – не тревожилась и не обижалась. С каждым днем женщина все больше отдалялась от реальной жизни: когда Муре перестал ворчать и ругаться и в доме воцарилась тишина, она уверилась, что муж, подобно ей самой, обрел свой кусочек счастья. Успокоенность позволила ей окончательно погрузиться в грезы. Муре смотрел на жену – и не узнавал ее, а она улыбалась и не видела слез в его глазах.

Серж окончательно поправился и поступил в семинарию. В его первый учебный день Муре остался дома с Дезире, он теперь часто присматривал за пятнадцатилетней дочерью – слабая умом, она могла утонуть в фонтане или поджечь дом, играя со спичками. Марта вернулась и нашла входную дверь открытой настежь, а комнаты пустыми; спустилась на террасу и увидела мужа в конце аллеи. Он играл с девочкой, сидя на куче песка и заполняя деревянной лопаткой тележку, которую Дезире тянула за веревочку.

– Но-о, но-о! – кричала она.

– Не торопи меня, – увещевал ее отец, – давай заполним доверху… Ты ведь хотела быть лошадкой, ну так жди.

Дезире топнула ногой и с хохотом рванулась вперед. Песок высыпался, и девочка, обежав сад кругом, закричала:

– Насыпай! Насыпай еще!

Муре послушно взялся за лопатку, и Марте стало не по себе. Она не понимала природы своего чувства, но печалилась, глядя на распахнутые двери, играющего с ребенком мужа и опустевший дом. Вздохнув, женщина пошла раздеваться, успев услышать, как стоявшая на верхней ступеньке Роза проворчала:

– Боже, что за дурачина наш хозяин!

Друзья Муре, мелкие рантье, с которыми он ежедневно прогуливался по бульвару Совер, считали, что тот «тронулся умом». Всего за несколько месяцев его волосы поседели, а ноги ослабли. Он больше не был тем злым насмешником, которого опасался весь город. Какое-то время его знакомые даже полагали, что он пустился в опасные спекуляции, потерял кучу денег и теперь не знает, как выкрутиться.

Госпожа Палок – она наблюдала за жизнью сограждан из окна столовой, выходившего на улицу Баланд, – взглянув на Муре, всякий раз утверждала, что он «очень плох», а при виде Фожа не отказывала себе в удовольствии пошутить (особенно если как раз принимала гостей!):

– Наш кюре поправляется, как на дрожжах!.. Уж не едят ли они с Муре из одной тарелки? Если так, бедняге достаются только кости!

Она веселила окружающих и веселилась сама, но была права в одном: аббат – в черных перчатках и шелковой сутане – выглядел теперь великолепно. Он взял в привычку отвечать особой, ироничной улыбкой на комплименты госпожи де Кондамен. Дамам нравилось, что он стал одеваться богато и изысканно, и они не подозревали, как страстно Фожа мечтает о хорошей кулачной драке. Увы, стоило бедняге чуть пренебречь своей внешностью, как старуха Ругон одергивала его. Фожа улыбался и покупал очередные шелковые чулки, шляпу или фасцию: кюре церкви Святого Сатурнина был крупным мужчиной и одежду снашивал быстро.

После открытия приюта Пресвятой Девы все женщины стали его верными сторонницами. Они дружно опровергали гадкие слухи о святом отце, которые кто-то до сих пор распространял по городу. Иногда Фожа казался им излишне суровым, но они его не осуждали – в исповедальне было так сладко чувствовать занесенную над головой карающую длань.

– Знаете, моя дорогая, – сказала как-то раз Марте госпожа де Кондамен, – вчера он меня выбранил. Мог и побить, если бы нас не разделяла перегородка. Да уж, с ним иногда бывает нелегко!

Она хихикнула, с удовольствием вспомнив размолвку с духовником. Госпожа де Кондамен давно заметила, что Марта делается бледной, слыша чужие откровения о том, как именно исповедует прихожанок аббат, поняла, что бедняжка завидует, и со злым удовольствием вдавалась в интимные подробности.

После открытия Молодежного клуба Фожа переменился, став очень добродушным. Этот волевой человек умел смирить свой суровый нрав и сделаться мягким как воск. Он позволил дамам-патронессам рассказать о его участии в благородном деле и подружился с городской молодежью, осознав, что сорвавшиеся с поводка юнцы, в отличие от женщин, не терпят грубостей. Однажды он едва не поссорился с Растуалем-младшим из-за клубных правил и пригрозил надрать ему уши, но совладал с раздражением и первым протянул молодому человеку руку, чем покорил сердца присутствующих. Не всякий на его месте захотел бы приносить извинения «этому болвану Северену».

Женщины и дети стали союзниками аббата, но отцы и мужья все еще ограничивались простой вежливостью. Они не доверяли Фожа из-за его упорного нежелания участвовать в политике. Господин Пекёр де Соле сурово критиковал его в супрефектуре, а Делангр, не защищая аббата в открытую, замечал с тонкой улыбкой: «Поживем – увидим!» Растуали едва не рассорились между собой из-за Фожа – Северен и его мать без конца нахваливали аббата.

– Довольно! Прекратите! Можно подумать, он и впрямь так хорош, как вы утверждаете! – восклицал бедняга-председатель. – Оставьте меня в покое! Я пригласил его на обед, он не соизволил прийти. Мне что, хватать его за руку и силой усаживать за стол?

– Друг мой, при встрече ты кланяешься ему очень небрежно! Потому он и обижается…

В ответ Растуаль только плечами пожимал, а если рядом оказывался Бурде, то оба обвиняли аббата в симпатиях к супрефектуре, на что председательша замечала:

– К вашему сведению, он ни разу там не был!

– Я не утверждаю, что Фожа бонапартист… но он… склоняется в ту сторону… И общается с Делангром.

– А вы?! – восклицал Северен. – Вы поддерживаете отношения с мэром! Конечно, бывают разные обстоятельства… Уж лучше признайтесь, что ненавидите аббата Фожа…

Члены семьи могли сутками дуться друг на друга. Аббат Фениль появлялся в их доме все реже, ссылаясь на подагру, однако дважды был все же вынужден сказать несколько добрых слов о кюре церкви Святого Сатурнина. Аббаты Сюрен и Буррет, как и господин Маффр, соглашались с мнением хозяйки дома, сопротивлялись только председатель и де Бурде. Оба заявляли, что не могут скомпрометировать себя общением с человеком, скрывающим свои политические воззрения.

Хитрец Северен взял моду общаться с кюре в тупике Шевийотт, и тупик вскоре стал нейтральной территорией. Первым протоптанной юношей дорожкой воспользовался доктор Поркье, а потом как-то незаметно Делангр-младший и мировой судья тоже начали беседовать там с Фожа. Иногда всю вторую половину дня обе калитки и ворота супрефектуры оставались распахнутыми. Аббат стоял у стены в глубине тупика, улыбался и жал руки представителям обеих сторон, пожелавших с ним пообщаться. Впрочем, ни господин Пекёр де Соле, ни господа Растуаль и де Бурде не появлялись в тупике Шевийотт, предпочитая сидеть под деревьями или у фонтана. Изредка несколько приближенных аббата забредали на аллею сада Муре, и тогда кто-нибудь из любопытствующих соседей украдкой заглядывал через забор и сразу исчезал.

Фожа чувствовал себя свободно, его беспокоили только Труши, которые прятались за красными шторами, снедаемые желанием спуститься в сад, попробовать фрукты с дерева, поучаствовать в светской беседе. Они осторожно приоткрывали ставни, опирались локтями на подоконник, но сразу ретировались, заметив повелительный взгляд священника. Впрочем, исчезала парочка ненадолго и спустя несколько минут снова принималась шпионить за родственником. Они ненавидели аббата, наслаждавшегося жизнью и воспретившего им доступ в рай.

– Ну что за глупость! – воскликнула как-то раз Олимпия. – Будь это в его власти, он бы и в шкафу нас запер, лишь бы все захапать себе… Если хочешь, можем сойти вниз. Увидим, на что он осмелится при людях.

Труш, только что вернувшийся со службы, сменил воротничок и начистил башмаки, чтобы выглядеть безукоризненно. Олимпия надела светлое платье, они спустились в сад и засеменили вдоль самшитов, то и дело останавливаясь полюбоваться цветами. Аббат стоял к ним спиной и беседовал у калитки с господином Маффром. Услышав, как зашуршал песок, он обернулся на полуфразе, и на его лице отразилось несказанное изумление. Маффр, никогда прежде не видевший сестру аббата, смотрел на странную пару с любопытством.

– Прекрасная сегодня погода, не правда ли, господа? – спросила побледневшая от страха Олимпия.

Фожа, проигнорировав вопрос сестры, увлек судью в проулок и быстро с ним распрощался.

– Он в ярости, – пробормотала Олимпия, – но мы останемся, не покажем, что испугались… С меня хватит! Сейчас услышишь, как я с ним поговорю.

Она усадила Труша на один из плетеных стульев, которые несколько минут назад расставила Роза. Вернувшийся аббат запер калитку, убедился, что ветви деревьев скрывают их от чужих глаз, подошел поближе и прошипел:

– Вы нарушили уговор! Обещали сидеть у себя, но спустились.

– Там слишком жарко… – ответила Олимпия. – Кому будет плохо, если мы подышим свежим воздухом?

Аббат готов был взорваться, но сестра, сделав над собой невероятное усилие, произнесла многозначительно:

– Не кричи, если не хочешь навредить себе. Рядом посторонние.

Муж и жена хихикнули. Фожа бросил на них свирепый взгляд.

– Садись, – велела Олимпия. – Хочешь поговорить? Ладно, давай объяснимся… Нам надоело сидеть взаперти. Ты тут живешь, как наследный принц, и дом, и сад в твоем распоряжении. Мы только рады, что у тебя хорошо идут дела, но это не причина держать нас за голытьбу. Ты ни одного разочка не угостил меня виноградом, поселил нас в худшей комнате, ты стыдишься нас, запираешь, как прокаженных… Этому пора положить конец.

– Я тут не хозяин, – раздраженно бросил Фожа. – Предупредите господина Муре, если задумали совершить набег на его деревья.

Труши переглянулись, улыбаясь, как сообщники.

– Мы не спрашиваем с тебя отчета, – продолжила Олимпия, – нам довольно и того, что знаем… У тебя злое и жадное сердце. Мы поделились бы с тобой удачей, не то что ты!

– Да что вам нужно, в конце-то концов?! – вскричал Фожа. – Решили, что я ем на золоте? Вы же видели, что мебель в моей комнате хуже вашей. Я не могу отдать в ваше распоряжение чужой дом!

Олимпия пожала плечами, властным жестом приказала мужу молчать и спокойно продолжила:

– Каждый человек устраивает жизнь на свой манер. Ты не раскошелился бы на прикроватный коврик, даже если бы стал миллионщиком, и потратил бы деньги на что-нибудь грандиозное и очень глупое. А мы любим красивую жизнь… Только попробуй сказать, что по одному слову не получил бы к вечеру лучшую мебель, белье и еду! Хороший брат ни за что не держал бы родных в черном теле!

Аббат устремил взгляд на Трушей, ерзавших на стульях.

– До чего же вы неблагодарные… – наконец произнес он. – Я столько для вас сделал… Вы не голодаете только благодаря мне… Я помню, Олимпия, как ты в письмах умоляла вытащить вас из нищеты, забрав в Плассан. Вы здесь, можете ни о чем не заботиться, и что же? Я слышу новые требования…

– Бросьте, родственник! – громогласно перебил Фожа Труш. – Вы нас вызвали, потому что мы вам нужны! Лично я больше не верю в благородные намерения… Я позволил жене высказаться, но ни одна женщина еще ни разу не добралась до сути… Буду краток: зря вы держите нас в клетке, как свирепых псов, которым дают свободу, только если хотят натравить на врагов. Нам скучно, а от скуки люди начинают делать глупости, так дайте же глоток свободы, разрази вас гром! Дом не ваш, вы презираете земные блага, но почему бы не позволить другим пожить всласть? Стены мы не тронем!

– Мы озвереем, сидя взаперти… – подхватила Олимпия. – Отпусти вожжи, а уж мы ради тебя расстараемся. Сам знаешь, мужу щелчка пальцев будет довольно… Делай свое дело и не мешай нам… По рукам?

Фожа отвернулся, опустил голову, помолчал, а затем встал и, так и не дав прямого ответа, сказал:

– Если вы станете мне помехой, я вышибу вас вон, и подыхайте тогда на вонючей соломе.

Он поднялся к себе, оставив родственников на аллее. С тех пор Труши начали каждый день гулять по саду, стараясь тем не менее не мешать Фожа в часы его общения с посетителями Растуалей и супрефекта.

Всю следующую неделю Олимпия непрестанно жаловалась на то, как дурна их с мужем комната, и Марта по доброте душевной предложила супругам занять бывшую комнату Сержа. Они устроили в ней спальню, а их прежняя стала гостиной, для которой Роза стащила с чердака мебель с бархатной обивкой. Олимпия ликовала и на радостях заказала себе розовый пеньюар у лучшей модистки Плассана.

Как-то раз Муре, забывший, что в комнате сына поселились новые жильцы, поднялся туда взять из ящика нож Сержа и очень удивился при виде Труша, вырезавшего тросточку из грушевого дерева, да еще и тем самым ножом. Муре извинился и вышел.