В июне аббат с матерью снова начали проводить вечера на террасе. Муре становился все мрачнее, отказывался играть в пикет со старой дамой, сидел, раскачиваясь на стуле, зевал, не скрывая скуки. Марта часто спрашивала:

– Почему бы тебе не отправиться в клуб, друг мой?

Муре стал бывать там чаще, а когда возвращался, находил жену с аббатом на террасе. Госпожа Фожа сидела чуть позади, как молчаливый подслеповатый страж.

Если кто-нибудь из плассанцев заводил с Муре разговор о новоиспеченном кюре, то он отзывался о жильце в превосходных тонах, даже называл выдающейся персоной и напоминал, что с самого начала был уверен в его достоинствах. Госпоже Палок ни разу не удалось добиться от Муре раздраженного замечания по адресу жильца, хотя она всегда и осведомлялась о Марте со злобной язвительностью. Теща Муре тоже не могла – сколько ни пыталась – разглядеть следы потаенной печали за его внешним добродушием. Она с тонкой улыбкой расставляла ловушки, но завзятый болтун, сплетничавший обо всех и вся, хранил благородное молчание, когда речь заходила о его собственном семействе.

– Похоже, твой муж снова ведет себя благоразумно? – поинтересовалась как-то раз Фелисите у дочери. – Он больше не ограничивает твою свободу?

– Я всегда была совершенно свободна… – ответила Марта, с удивлением взглянув на мать.

– Понимаю тебя, дорогая, ты не готова плохо говорить о муже… но ведь он нелюбезен с аббатом Фожа?

– Уверяю, матушка, вы ошибаетесь… Не стоит ничего выдумывать… Муж в прекрасных отношениях с господином аббатом. У них нет ни одной причины не любить друг друга.

Марта никак не могла взять в толк, почему всем так хочется вбить клин между ее мужем и аббатом. Вот и дамы-патронессы тоже часто задавали ей неприятные вопросы. Она, напротив, чувствовала себя очень счастливой и совершенно умиротворенной, а дом на улице Баланд еще никогда не дарил ей столько тепла. Заручившись обещанием Фожа стать со временем ее духовником, Марта жила надеждой и радовалась, как первопричастница, которой посулили подарок за хорошее поведение. Иногда ей казалось, что она возвращается во времена детства, восприятие мира снова становилось свежим, желания – умилительно-наивными. Как-то раз, весной, подстригавший кусты самшита Муре застал жену в дальней беседке, разомлевшую от жары, со слезами на глазах.

– Что случилось, дорогая? – с тревогой спросил он.

– Ничего, совершенно ничего не случилось! – Марта улыбнулась. – Со мной все хорошо.

Муре пожал плечами и продолжил щелкать ножницами, желая довести кусты до совершенства. Он подстригал их каждый год, свято веря, что его растения должны выглядеть если не идеально, то уж точно лучше, чем у соседей. Успокоившаяся было Марта снова заплакала. Горячие слезы лились ручьем, горло сладко перехватывало от дивного аромата свежей зелени. Ей было сорок, и она оплакивала уходящую молодость.

Аббат Фожа, став кюре прихода Святого Сатурнина, держался с кротким достоинством, и это еще больше возвеличивало его. Требник и шляпу он носил с невероятным изяществом, с внутрицерковными делами разбирался твердой рукой, чем завоевал уважение клира. Аббат Фениль проиграл Фожа в нескольких малозначительных вопросах и словно бы самоустранился, предоставив сопернику свободу действий, но тот оказался достаточно умен, чтобы не торжествовать победу прилюдно. Он был горд, изворотлив и умел выказать редкостную смиренность. Фожа чувствовал, что Плассан пока не покорился ему, и если с господином Делангром он всегда обменивался рукопожатием, то господам Бурде, Маффру и другим членам кружка председателя Растуаля хватало и сухого поклона. Многие горожане все еще не доверяли аббату, обвиняя его в весьма сомнительных политических взглядах. Он должен был наконец высказаться открыто и примкнуть к одной из группировок, но вместо этого он улыбался и заявлял о своей принадлежности к партии честных людей, что избавляло его от необходимости окончательно прояснять собственную позицию. Аббат Фожа не совершал поспешных шагов и держался обособленно, ожидая, когда все двери сами распахнутся перед ним.

– Не сейчас, друг мой, время еще не пришло, – отвечал он аббату Буррету, который уговаривал его посетить господина Растуаля.

Не осталось секретом, что новый кюре дважды отклонил приглашение на обед в супрефектуру и по-прежнему бывал только у Муре, выступая в роли наблюдателя сразу за двумя враждующими лагерями. По вторникам, когда гости собирались в садах слева и справа от участка Муре, Фожа подходил к окну, чтобы полюбоваться солнцем, садившимся за лесистыми берегами Се, одинаково любезно приветствовал сторонников Растуаля и супрефектских святош, опускал глаза долу и исчезал в глубине комнаты. Других отношений с соседями кюре не поддерживал.

И вот в один из вторников он вышел в сад Муре, бывший теперь в полном его распоряжении. Жилец не только читал требник в дальней беседке, но и ходил по всем аллеям, любовался каждой грядкой, и его сутана выделялась черным пятном на фоне роскошной зелени. Итак, обойдя «свои» владения, Фожа поприветствовал господина Маффра и госпожу Растуаль, гулявших в нижнем саду, и прошествовал под террасой супрефектуры, где стояли, облокотясь на перила, господин де Кондамен и доктор Поркье. Они поклонились, он ответил, зашагал дальше, и тут доктор окликнул его.

– Господин аббат, могу я задержать вас на мгновение? Мы могли бы завтра встретиться?

Одна из сторон впервые обратилась к священнику напрямую, «из сада в сад», но у Поркье была серьезнейшая причина: его сына, повесу и бузотера, задержали вместе с другими молодыми шалопаями в некоем подозрительном доме на задах тюремных корпусов. Гийома сочли главарем и обвинили в том, что он сбил с пути истинного юных сыновей господина Маффра.

– Да будет вам! – воскликнул де Кондамен со скептической ухмылкой. – Надо же дать молодежи перебеситься! А теперь весь город в волнении только из-за того, что юноши играли в баккара и с ними была дама.

Доктор тем не менее выглядел потрясенным.

– Мне нужен ваш совет, святой отец. Маффр ворвался в мой дом, как разъяренный бык, он осыпал меня упреками и орал, что во всем виноват я, потому что не сумел правильно воспитать сына… Я оказался в ужасном положении – а ведь мне шестьдесят лет и у меня прекрасная репутация!

Поркье все жаловался и никак не мог остановиться, перечисляя жертвы, на которые шел ради сына, и говоря, что боится растерять пациентов. Аббат Фожа слушал очень внимательно, не перебивая, стоя посреди аллеи.

– Я буду рад помочь вам, сударь, – учтиво произнес он, – и обязательно встречусь с господином Маффром. Я напомню ему, что гнев – плохой советчик и завел его слишком далеко. Кстати, сейчас он здесь, совсем рядом, и я сейчас же с ним переговорю.

Фожа пересек сад и обратился к Маффру, прохаживавшемуся с госпожой Растуаль. Услышав, что кюре просит его о встрече, мировой судья ответил, что завтра с удовольствием сам нанесет ему визит.

– Позвольте поблагодарить вас за воскресную проповедь, господин кюре. Все прихожанки были очень растроганы, – вмешалась в разговор госпожа Растуаль.

Фожа поклонился и снова прошел через сад, чтобы успокоить доктора Поркье, а потом до ночи гулял по аллеям, не вмешиваясь в чужие разговоры, но прислушиваясь к смеху, звучавшему справа и слева.

На следующий день господин Маффр застал Фожа у бассейна, он наблюдал за двумя рабочими, явившимися, чтобы заняться ремонтом. Аббат находил, что без воды бассейн выглядит уныло, Муре упирался, говорил, что опасается несчастных случаев, и Марта предложила решение:

– Мы ведь можем поставить вокруг него ограду, правда, друг мой?

Вопрос был исчерпан…

– Господин кюре! – крикнула Роза. – Вас желает видеть господин мировой судья.

Фожа заторопился к дому, чтобы провести посетителя в свои комнаты, но опоздал: Роза уже открыла дверь в гостиную.

– Входите же, входите, не стесняйтесь! – приглашала она обоих. – Ни к чему господину судье карабкаться по лестнице… Нет бы вам предупредить меня с утра пораньше, я бы хоть пыль с мебели вытерла.

Распахнув ставни, служанка закрыла дверь гостиной за кюре и его гостем, и тут Муре окликнул ее из столовой.

– Продолжай в том же духе, Роза, – горько усмехнулся он. – Можешь отдать жильцу мой обед, а если он, не дай бог, мерзнет наверху, уложи его спать в мою постель!

Кухарка обменялась понимающим взглядом с Мартой – та работала у окна, пока солнце освещало террасу, – и пожала плечами:

– Вы всегда были злюкой, сударь…

Она вышла, а Марта даже головы не подняла от шитья. Дамы-патронессы решили полностью обустроить алтарь, и теперь она с лихорадочным увлечением вышивала покров. Госпожи Растуаль и Делангр отвечали за храмовые подсвечники, а госпожа де Кондамен заказала в Париже изумительное серебряное распятие.

В гостиной аббат Фожа мягко увещевал Маффра:

– Сударь, доктор Поркье набожный и очень уважаемый человек, и никто сильнее его не страдает от предосудительного поведения молодого сорвиголовы!

Мировой судья внимал пастырю с блаженной улыбкой, его пухлое лицо с глазами навыкате выражало восторг, усиливавшийся, когда Фожа произносил нечто особо благочестивое; в конце концов Маффр признал, что был, пожалуй, слишком резок, и согласился принести извинения, если господин кюре считает, что он согрешил.

– И пришлите ко мне ваших сыновей; надеюсь, я сумею вразумить их.

Господин Маффр усмехнулся и сообщил торжествующим тоном:

– Не беспокойтесь, мерзавцы уже три дня сидят в своей комнате под арестом… на хлебе и воде. Будь у меня дубинка, когда я узнал о случившемся, обломал бы ее об их спины!

Фожа смотрел на собеседника и вспоминал рассказ Муре о том, что Маффр уморил жену жестокостью и скупостью.

– Помилуйте, сударь, с молодыми людьми так нельзя! – воскликнул он, сделав отстраняющий жест рукой. – Кажется, вашему старшему, Амбруазу, уже двадцать, а младшему будет восемнадцать? Они давно вышли из детского возраста, так позволяйте им изредка повеселиться.

Мировой судья онемел от изумления.

– Неужели я и курить им должен позволить, и по кафе шляться? – пробормотал он.

– Безусловно… – Фожа улыбнулся. – Я настаиваю: молодые люди должны иметь возможность собираться вместе, курить и даже играть на бильярде или в шахматы… В противном случае любой из юношей может удариться во все тяжкие… Разумеется, я далек от того, чтобы посылать их в любые заведения! Требуется особое место, что-то вроде клуба. Такие есть во многих городах.

Аббат начал излагать свой замысел. Маффр молча слушал, потом стал кивать, повторяя:

– Великолепная идея… Просто замечательная… Под стать открытию приюта Пресвятой Девы. Да, господин кюре, ваш план необходимо воплотить в жизнь.

– В таком случае поделитесь им с друзьями, – сказал Фожа, провожая судью к двери. – Я, в свою очередь, побеседую с Делангром… После воскресной вечерни мы останемся в храме и примем решение.

В воскресенье Маффр явился вместе с Растуалем. В комнате рядом с ризницей их уже ждали Фожа и Делангр. Все были очень воодушевлены и быстро договорились об учреждении молодежного клуба; некоторые споры вызвал только выбор названия: судья настаивал на «Обществе Иисуса».

– Ни в коем случае! – воспротивился Фожа. – Клуб с подобным названием люди будут обходить стороной, а редких посетителей осыпать насмешками. Мы не станем пристегивать религию к нашему предприятию, напротив – оставим веру за дверью. Наша цель – завоевать интерес молодежи, честным манером привлечь ее на сторону добра.

У мирового судьи был такой удивленный и даже испуганный вид, что Делангр отвернулся, скрывая улыбку. Он незаметно дернул Фожа за сутану, и тот смягчил тон.

– Уверен, вы не сомневаетесь в моих намерениях, господа, так дайте же мне претворить их в жизнь. Выберем самое что ни на есть простое и ясное название – скажем, «Молодежный клуб».

Растуаль и Маффр согласились, хотя сочли название скучноватым, и предложили сделать господина кюре председателем подготовительного комитета.

– Полагаю, это не входит в планы господина кюре, – мягко произнес Делангр, бросив мимолетный взгляд на Фожа.

– Вы правы, я, конечно же, откажусь, и вот по какой причине: мое облачение испугает робких и оттолкнет сомневающихся, останутся только набожные, а ведь клуб мы открываем не для них. Наша цель – привлечь в наши ряды заблудших, ведь так?

– Разумеется! – ответил председатель суда.

– А значит, нам не следует выставляться, особенно мне, и я предлагаю следующее: ваши сыновья, господа Растуаль и Делангр, выступят в роли зачинателей, заявят, что идея принадлежит им и только им! Пусть найдут меня завтра утром, и мы обсудим детали. Я уже присмотрел помещение, проект устава готов… Фамилия ваших сыновей, господин Маффр, появится в списке кандидатов в члены клуба под первым номером.

Председатель выглядел польщенным, и вопрос был улажен вопреки недовольству мирового судьи – он сам рассчитывал стяжать лавры основателя. Назавтра Северен Растуаль и Люсьен Делангр явились на встречу с аббатом. Первый – высокий двадцатипятилетний новоиспеченный адвокат – имел голову странной, даже уродливой, формы и тупые мозги, и отец, который помог отпрыску получить место, вознамерился сделать из него товарища прокурора, поняв, что на клиентуру надеяться нечего. Второй посетитель Фожа был мал ростом, востроглаз, сообразителен и красноречив, как опытнейший юрист, хотя ему исполнилось всего двадцать четыре года. «Газетт де Плассан» называла Люсьена будущей звездой юриспруденции. Именно ему аббат выдал подробнейшие инструкции, и Молодежный клуб был готов к открытию ровно через три недели.

В то время в конце проспекта Совер, под церковью францисканцев, пустовали просторные служебные помещения и трапезная. Приходское священство было радо услужить Фожа, и однажды утром изумленные горожане увидели рабочих, нанятых для обустройства подвала. На пятый день у всех появилась абсолютная уверенность: «Здесь будет кафе!» Внутрь занесли диваны, столы с мраморными столешницами, стулья и три коробки стеклянной посуды, а дверь пробили на максимально далеком от церковного входа расстоянии. Пять каменных ступеней вели вниз, к стеклянной двери, занавешенной изнутри плотными портьерами красного цвета. Посетитель, перешагнувший порог, мог устроиться в большом зале либо пройти в узкий малый зал или в читальный салон. В дальнем конце, в квадратной комнате, установили столы для бильярдистов – прямо под главным алтарем.

– Ах вы мои бедные крошки! – воскликнул однажды Гийом Поркье, встретив на бульваре сыновей Маффра. – Придется вам теперь прислуживать на мессе между партиями в безик[106].

Амбруаз с Альфонсом умолили приятеля не заговаривать с ними на людях: отец был твердо намерен сдать их за это в матросы!

Однако, как только прошло первое изумление, Молодежный клуб превратился в крайне популярное заведение. Монсеньор Руссло принял пост почетного председателя и однажды вечером появился в клубе вместе со своим секретарем аббатом Сюреном. В малом зале они угостились смородиновым сиропом, и стакан епископа поставили в буфет, чтобы сохранить на память. Плассанцы до сих пор с умилением вспоминают этот случай, после которого вся светская молодежь сочла дурным тоном игнорировать членство в клубе.

Не сдался один Гийом Поркье. Подобно голодному волку, он бродил вокруг и приглядывался. Братья Маффр, и впрямь до дрожи боявшиеся отца, по-прежнему были привязаны к этому беспутному дылде, который не только делился с ними парижскими сплетнями, но и втягивал в свои проделки в окрестных деревнях. По субботам, в девять вечера, все трое встречались на одной из лавочек Почтовой набережной и два часа взахлеб обсуждали новости, прячась в тени платанов. Гийома больше всего интересовало их времяпрепровождение «под церковью францисканцев».

– И как вы только позволяете натягивать вам носы?! Небось бидл[107] подает вам подслащенную воду, как на причастии! Я прав?

– А вот и нет! – отвечал Амбруаз. – У них все как в «Кафе де Франс» и «Кафе де Вуаяжер», что на бульваре! Мы пьем пиво, пунш, мадеру, короче, кто что хочет, тот то и пьет…

Гийом не унимался:

– Мне все равно, я ни за что на свете не сделал бы там и глотка. Почему? А вдруг они подлили бы мне какой-нибудь дряни, чтобы заманить в исповедальню? Голову готов прозакладывать, что вы играете в «жучки»[108] и «голубь летает»[109] и проигравший угощает остальных!

Братья смеялись над шуточками приятеля, но справедливости ради разубеждали его, уверяя, что в клубе дозволена даже карточная игра, что ладаном там не пахнет, диваны мягкие, а на стенах повсюду развешаны зеркала.

– Не морочьте мне голову, – упрямился Гийом, – я все равно не поверю, что по вечерам в залах не слышна органная музыка, у францисканцев-то служат – крестят, венчают или отпевают! Я бы и глотка кофе не смог сделать.

– Что правда, то правда, – соглашался Альфонс, – позавчера днем мы с Севереном были в бильярдной и слышали, как отпевают дочку мясника из лавки на углу улицы Банн… Ты ведь знаешь Северена, этот болван вздумал напугать меня, уверял, что гроб может рухнуть мне на голову.

– Вот уж клуб так клуб! – восклицал Гийом. – Ноги моей там не будет за все золото мира! Кому понравится угощаться в ризнице?

Гийом чувствовал досаду: отец строго-настрого запретил ему проситься в клуб, опасаясь, что сыну откажут. И все-таки молодой человек не выдержал: никого не предупредив, он подал заявление в приемную комиссию, членами которой были и братья Маффр. Люсьен Делангр председательствовал, Северен Растуаль был секретарем. Молодые люди оказались в ужасном затруднении: не осмеливаясь вынести положительное решение, они одновременно боялись оскорбить чувства доктора Поркье, человека более чем достойного, любимца светских дам. Амбруаз и Альфонс заклинали Гийома отказаться от своего намерения, намекая, что шансов все равно нет.

– Успокойтесь, жалкие трусы… – отвечал он. – Полагаете, я хочу стать одним из вас? Это был розыгрыш, испытание – осмелитесь вы меня забаллотировать или нет… Уж я повеселюсь, когда святоши откажут мне, а вы, детки, развлекайтесь где хотите, мы больше не друзья.

Отчаявшиеся братья Маффр приступили к Люсьену Делангру с просьбой предотвратить скандал, а тот по привычке обратился к аббату Фожа, к которому питал совершенно ученическое восхищение. Аббат каждый день проводил час, с пяти до шести, в клубе. Он ходил по залу, приветливо раскланиваясь, и иногда останавливался у того или иного столика и несколько минут беседовал с молодыми посетителями. Потом, выпив стакан воды, Фожа устраивался в читальном салоне за большим столом, крытым зеленым сукном, и внимательно прочитывал все газеты, которые получал клуб, – и парижские легитимистские листки, и издания соседних департаментов. Время от времени аббат что-то быстро записывал в блокнот, после чего удалялся, улыбаясь и пожимая руки. Случалось, он задерживался, наблюдая за игроками в шахматы и участвуя в жизнерадостной болтовне обо всем на свете.

Молодые люди, очень его полюбившие, говорили:

– Нипочем не подумаешь, что он священник, когда его слушаешь.

Аббат пообещал сыну мэра, что поможет комиссии выйти из неудобного положения, и на следующий же день встретился с доктором Поркье. Узнав суть дела, тот ужаснулся. Сын решил опозорить седины отца и вогнать его в гроб! Что же теперь делать? Заявку можно забрать, но позорное пятно останется. Аббат посоветовал доктору на два или три месяца отослать сына в усадьбу, расположенную вблизи Плассана, а все остальное пообещал взять на себя. Дело решилось тихо и просто. После отъезда Гийома комиссия объявила, что не будет торопиться и примет решение позднее.

Люсьен Делангр сообщил доктору новости, встретив его в саду супрефектуры, и тот кинулся к Фожа, который, как всегда, в этот час читал молитвенник в беседке на дальней аллее сада Муре.

– Тысяча благодарностей, господин кюре! – вскричал Поркье, кланяясь ему. – Поверьте, самым большим удовольствием для меня было бы обменяться с вами рукопожатием!

– Боюсь, не получится, стена высоковата… – улыбнулся в ответ Фожа.

Но для порывистого Поркье препятствий не существовало.

– Не уходите, прошу вас, я обойду кругом! – крикнул он и исчез, а аббат медленно направился к калитке, выходившей в тупик Шевийотт. Поркье уже стоял с другой стороны и негромко стучал.

– Она заколочена, – объяснил аббат. – Один из гвоздей сломался, но вот другой… Будь у меня чем его поддеть… – Фожа огляделся, заметил лопату и ловко открыл калитку. Он вышел в тупик, где доктор принялся горячо его благодарить. Господин Маффр, находившийся в саду Растуалей, тоже отворил калитку и присоединился к собеседникам. Всех троих очень развеселило это свидание. Они недолго поговорили, а когда аббат ушел, мировой судья и доктор еще некоторое время с любопытством разглядывали сад Муре, по-жирафьи вытягивая шеи.

Муре, ставивший подпорки к помидорным кустикам, онемел от изумления, заметив наблюдателей.

– Ну и ну, – пробормотал он, – они уже здесь. Кюре осталось собрать у меня обе шайки!