Однажды утром в дом Муре явился потрясенный Буррет. Марта как раз вышла на крыльцо, и он, взяв ее руки в свои, пробормотал:

– С несчастным Компаном кончено, он умирает… Мне нужно сейчас же повидать Фожа, я, пожалуй, поднимусь.

Марта удержала старика за рукав и указала на жильца, который, по своему обыкновению, прогуливался в саду, читая требник. Буррет кинулся к нему на подгибающихся от волнения коротких ножках, попытался было заговорить, чтобы сообщить скорбную весть, но у него перехватило горло, из груди вырвалось рыдание, и он упал бы, не подхвати его Фожа.

– Что там такое с аббатами? – спросил вышедший из столовой Муре.

– Похоже, кюре церкви Святого Сатурнина при смерти, – ответила Марта, не скрывая печали.

Муре изобразил удивление и пошел назад в дом, пробормотав:

– Ничего, славный Буррет утешится, как только получит место усопшего… Он сам мне говорил, что рассчитывает на повышение.

Аббат Фожа тем временем высвободился из объятий старого священника и закрыл требник. Грустное известие он воспринял стойко.

– Компан хочет вас видеть, – дрожащим голосом сообщил аббат Буррет. – Мой бесценный друг не доживет и до полудня! Знаете, мы ведь вместе учились… Он желает проститься с вами и всю ночь твердил, что вы самый мужественный человек в епархии. Компан угасал целый год, и ни один плассанский клирик ни разу не решился проведать его, а вы, хотя и были с ним едва знакомы, каждую неделю проводили у страждущего полдня. Он говорил о вас со слезами на глазах… Поторопитесь, друг мой!

Аббат Фожа ненадолго поднялся к себе. Буррет дожидался в прихожей, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу; через четверть часа оба направились к умирающему. Старик то и дело отирал пот со лба и семенил по тротуару, горестно бормоча себе под нос:

– Он мог сдохнуть как собака, не услышав последней молитвы, если бы вчера вечером, ближе к одиннадцати, его сестра не пришла ко мне. И она правильно сделала, эта добрая девушка! Он не хотел поставить в трудное положение никого из нас, даже был готов умереть без причастия… Да, друг мой, Компан покидает этот мир один, всеми оставленный… умница Компан, творивший только добро, уходит, покинутый всеми.

Буррет умолк, а когда продолжил, его тон изменился.

– Полагаете, Фениль простит мне то, что я сделал? Нет, конечно же, нет, ни за что… Компан, увидев Святые Дары, воспротивился, стал гнать меня прочь. Я не ушел! Знаю, мне не быть кюре. Пусть так… Я не мог позволить Компану умереть в одиночестве… Он тридцать лет враждовал с Фенилем и сказал, когда слег: «Фениль победил. У меня кончились силы, и он меня добьет…» Несчастный мой друг! Как горд и энергичен он всегда бывал в храме… Малыш Евсевий, министрант, которого я взял с собой на таинство, чтобы он звонил в колокольчик, и тот перепугался, поняв, куда мы идем, а потом то и дело оглядывался, словно боялся, что Фениль нас увидит.

Фожа шагал быстро, насупившись, опустив голову, и как будто не слушал.

– Монсеньор знает? – вдруг спросил он.

Буррет не ответил, а у двери дома аббата Компана попросил своего спутника:

– Скажите, что мы по дороге встретили Фениля и он нам поклонился. Компан обрадуется… Поверит, что я – следующий кюре.

Они молча поднялись на крыльцо; им открыла сестра умирающего. Увидев священнослужителей, она разрыдалась, лепеча сквозь слезы:

– Он ушел… Скончался у меня на руках, прошептав: «Я прокаженный, поэтому все меня чуждаются…» Ах, святые отцы, мой брат умер в слезах.

Они вошли в комнатку усопшего и увидели, что он будто спит с открытыми глазами; по бледному, исполненному печали лицу все еще текли слезы. Аббат Буррет упал на колени, уткнулся лбом в свисающие простыни и начал читать молитву, горько всхлипывая. Фожа стоял и смотрел на несчастного, потом на мгновение преклонил колени и незаметно вышел. Буррет не услышал, как за ним закрылась дверь.

Фожа отправился прямиком к епископу. В приемной Руссло его встретил аббат Сюрен с кипой бумаг.

– Вы хотите побеседовать с монсеньором? – с неизменной улыбкой спросил секретарь. – Увы, он так занят, что запретил его беспокоить.

– У меня дело первостепенной важности, – спокойно ответил Фожа. – Сообщите о моем приходе. Я буду ждать, сколько потребуется.

– Боюсь, это лишено смысла. У монсеньора посетители, так что будет лучше, если вы придете завтра.

Аббат не прислушался к совету, и епископ, открыв дверь своего кабинета, сразу его заметил. Он так расстроился, что притворился, будто не узнал Фожа.

– Как только разберетесь с документами, мальчик мой, сразу возвращайтесь, я продиктую вам письмо, – сказал он Сюрену и повернулся к Фожа, почтительно стоявшему чуть поодаль: – Ах, это вы, сударь… Рад вас видеть… Хотите поговорить со мной? Пойдемте в кабинет, для вас у меня всегда найдется время.

В большом полутемном кабинете монсеньора летом и зимой жарко топился камин, а ковер и очень плотные шторы делали воздух еще более душным, похожим на теплую воду. Вечно мерзнувший, епископ проводил почти все время в кресле, как богатая вдова, удалившаяся от шумного света. За все дела епархии отвечал аббат Фениль. Его преосвященство обожал литературу античной эпохи. Ходили слухи, что он для себя переводит Горация, восхищается четверостишиями из «Греческой антологии» и нередко использует скабрезные выражения и словечки, как многие образованные люди, чурающиеся плебейской напускной стыдливости.

– Я свободен, – сказал он, устраиваясь у огня, – но недомогаю и потому решил ненадолго отгородиться от окружающих. Говорите же, я весь внимание.

В привычно любезном тоне Руссло слышались легкая тревога и какое-то безропотное смирение, но известие о смерти кюре Компана так потрясло и разгневало его, что он вскочил на ноги.

– Невероятно! Невозможно! Недопустимо! – кричал он. – Честнейший Компан покинул этот мир, а я не успел с ним проститься!.. Никому не пришло в голову сообщить мне!.. Вы были правы, друг мой, когда говорили, что я более не управляю епархией, а моей добротой бессовестно пользуются!

– Монсеньору известно, как бесконечно я ему предан, – отвечал Фожа. – Довольно одного вашего слова, и я…

– Знаю, знаю, – пробормотал епископ. – Я не забыл о вашем предложении… Вы добры и великодушны, сударь, но вообразите скандал, который непременно разразится, если я удалю от себя Фениля! Мне прожужжат все уши, неделю будут терзать нервы. И все же, будь я совершенно уверен, что вы одним махом избавите меня от этого человека и он не вернется в самом скором времени, чтобы придушить вас…

Аббат Фожа не удержался от улыбки, а епископ прослезился.

– Мне по-настоящему страшно, – продолжил он, снова падая в кресло, – вот до чего дошло! Этот мерзавец уморил Компана и скрыл от меня, что тот вот-вот испустит дух, потому что иначе я сидел бы у его изголовья до самого конца! Вы не представляете, насколько он коварен… Увы, я предпочитаю худой мир… Фениль чрезвычайно энергичен, он много делает для епархии. Наверное, после моего ухода кто-нибудь сумеет все тут наладить.

Епископ постепенно успокаивался; на его лицо вернулась улыбка.

– Впрочем, сейчас дела идут неплохо, причин волноваться нет… Время терпит.

Фожа сел, кивнул и произнес очень спокойно:

– Конечно, ваше преосвященство… Однако… место аббата Компана пустовать не может, вам придется назначить его преемника в церковь Святого Сатурнина.

Епископ в отчаянии сжал виски.

– Господь Всемогущий! Ваша правда… у меня совсем из головы выскочило… – бессвязно бормотал он. – Знал бы мой усопший друг, в какое затруднительное положение поставила меня его внезапная кончина! Я ведь обещал это место вам? – (Фожа почтительно склонил голову.) – Умоляю, спасите меня, забудьте данное вам слово. Вы ведь знаете, что Фениль терпеть вас не может, а открытие приюта ужасно его разъярило. Он клянется, что не отдаст Плассан вам на откуп. Видите, я ничего от вас не скрываю. Недавно мы говорили о приходе Святого Сатурнина, я упомянул ваше имя, и Фенилем овладело такое бешенство, что мне пришлось пообещать место одному из его протеже, аббату Шардону. Вы, кстати, знакомы, он весьма достойный человек… Поступите по-дружески, откажитесь, а я вас вознагражу.

Фожа долго молчал, словно обдумывал ответ, а потом сказал:

– Вы, надеюсь, не сомневаетесь, монсеньор, что я совершенно не честолюбив, хочу жить уединенно и с превеликой радостью отказался бы от прихода, но… Я не властен над своими желаниями и должен исполнить волю моих благодетелей… Полагаю, и вам, монсеньор, стоило бы хорошенько подумать, прежде чем принимать решение, о котором придется жалеть.

Тон аббата был более чем почтительным, но епископ уловил в его словах скрытую угрозу. Он встал, сделал несколько шагов, снедаемый тревогой, и запричитал, воздев руки:

– Мне грозят нескончаемые неприятности… Я жаждал избежать объяснений, но придется говорить откровенно, раз вы настаиваете… Так вот: у Фениля к вам много претензий. Кажется, я уже говорил, что он написал в Безансон и узнал о вас много неприятного. О да, вы все разъяснили, мне известны ваши достоинства, желание удалиться от мира и жить, искупая грехи, но старший викарий не сложит оружия. Он свирепствует, и мне недостает слов для вашей защиты! На просьбу министра приютить вас в моей епархии я сразу ответил: «Ему придется непросто!» Он настаивал, сказал, что вы справитесь, и я согласился… но не требуйте от меня невозможного.

Аббат Фожа вскинул голову, посмотрел епископу прямо в глаза и произнес всего одну, очень короткую фразу:

– Вы дали мне слово, монсеньор.

– Конечно дал!.. Бедняга Компан быстро угасал, вы сообщили мне кое-какие конфиденциальные сведения, и я дал вам обещание, не стану отрицать… Буду до конца откровенен, чтобы вы не считали меня увертливым, как уж. Вы уверяли, что министр живо заинтересован в вашем назначении в приход Святого Сатурнина. Я попросил одного из близких мне людей проверить это утверждение. Он побывал в министерстве, где ему только что в лицо не рассмеялись. Никто вас не знает, министр категорически отрицает, что когда-либо покровительствовал вам! Хотите прочесть письмо, в котором он высказывается о вас очень неодобрительно?

Он протянул было руку к ящику стола, но аббат Фожа уже поднялся, не сводя глаз с собеседника, и улыбнулся с иронией и жалостью.

– Ах, монсеньор… – Он протяжно вздохнул, помолчал, потом сказал, подводя черту: – Возвращаю вам данное слово, но поверьте, что я старался больше для вас, чем для себя. Вы вспомните мои предупреждения, когда будет слишком поздно.

Фожа пошел к двери, но вскинувшийся епископ остановил его и спросил почти испуганно:

– О чем это вы? Объяснитесь, сударь! После избрания маркиза де Лагрифуля на меня стали косо смотреть в Париже. Они совершенно не понимают, с кем имеют дело, если воображают, что я был в этом замешан. Этот кабинет я покидаю не чаще двух раз в месяц… Полагаете, все дело в выборах?

– Увы… – ответил Фожа.

– Какая нелепость! – воскликнул епископ. – Я никогда не лез в политику, меня интересуют только книги. Все затеял и исполнил Фениль, хотя я раз двадцать говорил, что он навлечет на меня неприятности.

Руссло умолк и смущенно покраснел. Аббат Фожа сел на прежнее место и заговорил очень веским тоном.

– Вы только что выдали вашего старшего викария, монсеньор… Я вас предупреждал. Не имейте с ним общих дел, иначе наживете серьезные неприятности. У меня и правда есть друзья в столице, и я знаю, что избрание маркиза стало причиной недоверия к вам в правительственных кругах. Справедливо или нет, но именно вас считают единственным виновником оппозиционных настроений, овладевших Плассаном, где по особым причинам министр хочет во что бы то ни стало получить большинство. Если на ближайших выборах опять победит представитель легитимистов, у меня будет основание серьезно волноваться за ваше благополучие.

– Немыслимо! – воскликнул несчастный прелат, ерзая в кресле. – Я не способен этому помешать! Я не пользуюсь политическим влиянием и не участвую в политических играх. Знали бы вы, как давно я хочу удалиться в монастырь! Заберу с собой все книги и буду счастливейшим человеком. Епископом следовало бы стать Фенилю. Если бы я прислушался ко всем советам этого человека, то пренебрег бы распоряжениями правительства, махнул рукой на Париж и подчинялся одному Риму! Но я не хочу подобных треволнений, мне чужды интриги и каверзы! А вы уверены, что министр негодует и настроен против меня?

Священник промолчал; опущенные уголки губ придавали его лицу презрительное выражение.

– Видит Бог, я бы сделал вас кюре, если бы мог потрафить этим министру… вот только вы заблуждаетесь насчет собственной репутации.

Фожа дернул плечом и воскликнул:

– Вы разве забыли, какие ужасные слухи ходили в Плассане об аббате в дырявой сутане? От человека с дурной репутацией, которому дали опасное поручение, отрекаются до момента его триумфа… Помогите мне преуспеть, монсеньор, и вы узнаете имена моих парижских друзей…

Епископ был так изумлен открывшимся ему истинным лицом Фожа, этого напористого авантюриста, что несколько мгновений молча смотрел на него, и аббат снова сделался дипломатично-уклончивым.

– Я, конечно же, лишь предполагаю, а не утверждаю. Мне предстоит исправить немало промахов, но когда все устроится, друзья по достоинству оценят ваше содействие.

Монсеньор Руссло, от природы наделенный тонким чутьем, людские пороки узнавал по книгам. Он понимал, что безволен, что в его характере нет ничего героического, и чувствовал от этого некоторую неловкость, но утешал себя тем, что судит о людях непредвзято и по справедливости. Просвещенный эпикуреец, он не раз за свою долгую жизнь потешался над честолюбцами, пытавшимися урвать крохи от его властных полномочий.

– Да, дорогой Фожа, вы умеете настоять на своем… – наконец с улыбкой произнес епископ. – Я дал обещание и выполню его… Скажу честно – еще полгода назад я бы побоялся настроить против себя весь город, но вы добились расположения многих плассанцев, дамы при встрече со мной поют вам дифирамбы. Считайте приход Святого Сатурнина наградой за благое дело – открытие приюта Пресвятой Девы.

Епископ снова был любезно-приветлив, как и подобает высшему церковному сановнику. В этот момент дверь приоткрылась и в кабинет заглянул красавчик Сюрен.

– Диктовка отменяется, мой мальчик… Вы мне больше не нужны. Можете уходить.

– Пришел аббат Фениль, – тихим голосом сообщил молодой священник.

– Ну что же, пусть ждет.

Монсеньору Руссло было явно не по себе, но он с задорной решимостью тряхнул головой и переглянулся с Фожа, как заговорщик с заговорщиком.

– Я выпущу вас здесь, – сказал он, открыв узкую дверь, спрятанную за портьерой, и на мгновение задержал Фожа на пороге: – Фениль будет в ярости… Сумеете защитить меня от его воплей? Предупреждаю, один я с ним не справлюсь. Надеюсь, вы и дело с переизбранием Лагрифуля уладите… Само собой разумеется, сударь, я теперь полностью на вас полагаюсь.

Он слегка шевельнул пальцами, отпуская посетителя, и как ни в чем не бывало вернулся в уютное тепло своего кабинета. Аббат на несколько секунд застыл в поклоне, изумившись, как по-женски легко монсеньор Руссло отрекся от прежнего хозяина, перейдя на сторону сильнейшего. Лишь теперь Фожа понял, что епископ посмеялся над ним, как, наверное, смеялся и над аббатом Фенилем, не покидая удобного кресла, в котором переводил Горация.

Через неделю, в четверг, на пороге зеленой гостиной Ругонов, где собрался весь плассанский бомонд, появился аббат Фожа – высокий, румяный, в тонкой сутане из переливчатого атласа. Он сохранял серьезность, однако едва заметно улыбался уголками губ, и это придавало его суровому лицу добродушия.

– Вот и наш бесценный кюре! – весело воскликнула госпожа де Кондамен.

Но хозяйка дома перехватила гостя, завладев его рукой, вывела на середину комнаты и сказала с лаской во взгляде:

– Какая приятная неожиданность! Мы не виделись целую вечность. Неужели вы вспоминаете, что у вас есть друзья, только если вам улыбается удача?

Аббат учтиво поклонился, зазвучали льстивые аплодисменты, женщины восхищенно перешептывались. Госпожи Делангр и Растуаль сами подошли к Фожа, чтобы поздравить с официальным назначением, состоявшимся утром. Мэр, мировой судья и даже господин де Бурде энергично жали ему руку.

– А он силен! – шепнул де Кондамен доктору Поркье. – Далеко пойдет. Я сразу это почуял… Он и старуха Ругон заговаривают публику, как заправские лицедеи, и бесперечь кривляются. Я раз десять видел, как он проскальзывал в этот дом под покровом темноты. Воображаю, что за кашу они варят!

Доктор Поркье до судорог боялся быть скомпрометированным и потому поспешил покинуть де Кондамена и пожать руку Фожа, с которым прежде не обменялся и парой слов.

Триумфальный выход аббата на сцену светской жизни стал главным событием вечера. Его в три кольца окружили дамы, и завязалась беседа обо всем и ни о чем; при этом Фожа ловко не замечал намеков. На прямой вопрос Фелисите он ответил, что не переедет в дом священника, а предпочтет остаться там, где спокойно прожил три года. Находившаяся среди гостей Марта была, как всегда, очень сдержанна, хотя казалась бледнее обычного и вид имела усталый и встревоженный. Услышав, что аббат не намерен покидать улицу Баланд, госпожа Муре залилась румянцем и перешла в малую гостиную, сказав, что устала от духоты. Госпожа Палок, к которой подсел де Кондамен, с гаденьким смешком и достаточно громко, чтобы быть услышанной, спросила:

– Чисто сработано, не так ли? Могла бы не назначать ему прилюдных свиданий, раз в их распоряжении весь день…

Захихикал только де Кондамен, остальные изобразили ледяное безразличие. Госпожа Палок тотчас поняла, что действует себе во вред, и попробовала обратить все в шутку. По углам зеленой гостиной говорили только об аббате Фениле. Все любопытствовали, явится ли он, пока де Бурде, один из друзей старшего викария, не сообщил с серьезным видом, что Фениль занемог. Известие встретили понимающими улыбками: все были наслышаны о революционных переменах в епархии. Аббат Сюрен пересказывал дамам пикантные детали чудовищного скандала, разгоревшегося между монсеньором и старшим викарием, после которого разгромленный Фениль решил сослаться на обострение подагры. «Впрочем, это не конец… – с таинственным видом добавил секретарь епископа. – То ли еще будет!» Последнюю фразу гости передавали шепотом на ухо друг другу и качали головами, изображая недоуменное сомнение. Но пока что верх брал аббат Фожа, и набожные поклонницы грелись в лучах восходящего светила.

Ближе к середине вечера появился аббат Буррет. Голоса смолкли, на священника устремились любопытствующие взгляды. Каждый из гостей знал, что еще накануне аббат сам рассчитывал получить приход Святого Сатурнина. Во время долгой болезни Компана Буррет заменял его, значит место по праву принадлежит ему. Несколько мгновений он стоял в дверях, не замечая произведенного впечатления, моргал и пытался отдышаться, потом нашел глазами Фожа, кинулся к нему, стал трясти руку и воскликнул:

– Примите мои поздравления, милый друг… Я прямо с улицы Баланд, ваша матушка сказала, где вас искать… Очень рад встрече.

Аббат Фожа встал навстречу старому священнику, смущенный, несмотря на всегдашнее хладнокровие, проявлением столь теплых чувств.

– Благодарю… – бормотал он. – Мне пришлось принять назначение, хоть я и не считаю, что заслужил такую честь. Я называл монсеньору других достойных кандидатов, в том числе вас.

Аббат Буррет в очередной раз моргнул, отвел собеседника в сторону и сказал, понизив голос:

– Он описал мне всё в деталях… Фениль и слышать обо мне не желал. Этот человек пообещал поднять шум на всю епархию, если кюре стану я. А виноват я лишь в том, что закрыл глаза несчастному Компану… Фениль, как вы наверняка знаете, требовал отдать место аббату Шардону, человеку благочестивому, но, увы, недалекому. Старший викарий намеревался управлять приходом от его имени… Монсеньор отдал предпочтение вам, и я отомщен. Еще раз поздравляю, друг мой… Вы, конечно же, все знали?

– Не в деталях…

– События происходили в точности, как я описал, а просветил меня его преосвященство… И вдобавок пообещал солидное возмещение… Второй старший викарий аббат Вьяль давно хочет обосноваться в Риме, так что место станет вакантным. Но тсс… Вот же денек у меня выдался!

Буррет не отпускал рук Фожа, его широкое лицо лучилось от удовольствия. Дамы не сводили с них глаз – одни смотрели удивленно, другие улыбались, но в конце концов искренняя радость добряка-аббата передалась всем гостям зеленой гостиной. Нового кюре поздравляли теперь почти нежно и по-настоящему искренне. Дамы, шурша юбками, придвинулись еще ближе к Фожа и завели разговор о починке церковного органа, а госпожа де Кондамен посулила роскошный переносной алтарь для процессии в праздник Тела и Крови Христовых.

Аббат Буррет ликовал вместе с остальными гостями, когда уродина Палок тронула его за плечо и прошептала:

– Так что же, сударь, завтра вы будете принимать исповеди уже не в часовне Святого Михаила?

Эта часовня, самая большая и удобная из всех, издавна была территорией приходского кюре и досталась Буррету «в наследство» от Компана, когда тот слег. Он моргал, глядя на госпожу Палок, и явно не понимал смысла вопроса.

– Я хотела узнать, вернетесь ли вы завтра в часовню Святых Ангелов? – уточнила она.

Буррет сделался бледным и молча опустил глаза. У него заломило затылок, как от удара палкой, и он, чувствуя на себе взгляд злобной мегеры, пробормотал:

– Конечно вернусь, сударыня… Приходите в часовню Святых Ангелов, крайнюю слева со стороны монастыря… И оденьтесь потеплее, дорогая, в ней очень сыро.

В глазах старика стояли слезы, он горевал о чудесной исповедальне в часовне Святого Михаила, где во второй половине дня всегда бывало солнечно. До этого момента он ни на секунду не пожалел, что приход достался аббату Фожа, а вот необходимость сменить исповедальню причинила душевную боль и даже заставила думать, что в этой жизни он ничего не добился. Госпожа Палок громогласно поинтересовалась, что его вдруг так опечалило, но он не поддался на провокацию, вымученно улыбнулся и покинул гостиную раньше, чем намеревался.

Аббат Фожа на сей раз задержался надолго, они с Ругоном сидели на диване и рассуждали о том, как важны и даже необходимы религиозные чувства в разумно управляемом государстве. Каждая гостья считала своим долгом проститься с ними низким реверансом.

– Надеюсь, вы не забыли, что должны проводить до дома мою дочь? – игривым тоном напомнила аббату Фелисите.

Он встал и направился к дверям, где уже ждала Марта. Совсем стемнело; они молча пересекли площадь Супрефектуры, а на улице Баланд, перед домом, Марта коснулась руки Фожа, когда он готовился вставить ключ в замочную скважину.

– Не могу выразить, как счастлива вашим успехом! – взволнованно произнесла она. – Проявите же доброту и не отказывайте в моей просьбе, как делали до сих пор. Аббат Буррет не в силах понять мою душу, направляйте меня и подарите надежду на спасение.

Фожа осторожно отстранил Марту, открыл дверь, зажег маленькую лампу, оставленную Розой на нижней ступеньке лестницы, и произнес увещевающим тоном:

– Вы обещали вести себя благоразумно… Я подумаю… Мы еще вернемся к этому разговору.

Госпоже Муре хотелось целовать руки этому человеку, и она ушла к себе только после того, как на верхнем этаже затворилась дверь. Марта раздевалась, не слушая сонного Муре, который пересказывал ей городские сплетни, принесенные из Коммерческого клуба, где он бывал от случая к случаю.

– Аббат Фожа обвел вокруг пальца беднягу Буррета! – в десятый раз повторил он, устраиваясь поудобнее. – Старик слишком уж простодушен! Впрочем, мне нет дела до грызни этих клерикалов. Помнишь, как намедни эти двое по-братски обнимались в глубине сада? А ведь оспаривают друг у друга даже прихожанок… Что молчишь, милая? Не веришь?.. Или уже спишь? Доброй тебе ночи, завтра еще поговорим.

Муре погрузился в сон, а Марта лежала с широко открытыми глазами, смотрела на освещенный ночником потолок и прислушивалась к шороху домашних туфель аббата Фожа, который готовился ко сну.