Лето подходило к концу. Аббат Фожа становился в городе все популярнее, однако не торопился пользоваться своим новым положением. Он все так же проводил время в одиночестве, в доме Муре, и все чаще, даже в дневные часы, наслаждался красотой сада. Читал молитвенник в дальней беседке, медленно, с опущенной головой, бродил вдоль ограды. Иногда он убирал книгу и неспешно шагал, погруженный в свои мысли, а шпионивший за ним Муре давал волю глухому раздражению, не в силах вынести вида этой черной фигуры, часами мелькавшей между фруктовыми деревьями.

– Я больше не хозяин своему дому, – бормотал он. – Стоит только поднять глаза, и сутана тут как тут… Этот тип – вылитый ворон, косит круглым глазом, словно ждет чего-то. Не доверяю я аббату, он только притворяется бессребреником.

Здание для будущего приюта было готово лишь к началу сентября: строительство в провинции – дело небыстрое. Дважды планы господина Льето менялись в угоду вкусам дам-патронесс, поэтому, приняв готовую работу, комитет не поскупился на похвалы. Заказчицам понравились просторные комнаты, широкие коридоры и засаженный деревьями двор с двумя маленькими фонтанами. Госпожу де Кондамен очаровал фасад, идею которого она сама и подсказала. Над дверью, на черной мраморной доске, золотыми буквами были выгравированы слова: «Приют Пресвятой Девы».

Праздник по случаю открытия вышел очень трогательным. Прибыл даже епископ со свитой, чтобы благословить сестер Святого Иосифа, назначенных служить здесь. Пятьдесят девочек в возрасте от восьми до пятнадцати лет, которых забрали с улиц старого квартала, стали пансионерками, для чего родителям всего-то и понадобилось, что заявить: «Мы заняты на работе целый день!» Господин Делангр произнес блестящую речь, неоднократно прерывавшуюся аплодисментами. Он пространно, высоким стилем, объяснил, что это будет заведение нового типа, «школа хороших нравов и труда, где молодых особ научат избегать дурных влияний». Присутствовавшие заметили, что в конце выступления прозвучал тонкий намек на истинного вдохновителя дела аббата Фожа, сидевшего среди других священнослужителей. Он остался невозмутимым под устремленными на него взорами, зато Марта, находившаяся на сцене, где разместили дам-патронесс, покраснела.

Когда официальная часть закончилась, епископ пожелал осмотреть здание приюта и, вопреки явному недовольству аббата Фениля, сделал знак Фожа, не сводившему с него своих больших черных глаз. Монсеньор попросил аббата стать его проводником, улыбнулся и добавил во всеуслышание: «Кому и быть Вергилием, как не вам!» К вечеру эти слова обсуждал весь Плассан.

Дамы-патронессы решили, что будут устраивать свои встречи в новом здании, и заняли одну из комнат под резиденцию комитета, где и подали угощение. Епископ выпил глоток малаги, съел одно печеньице и сказал каждой из них любезность. Таким стало счастливое завершение благочестивого праздника, и все вздохнули с облегчением, потому что во время церемонии между дамами возникли легкие трения, ибо каждая из них была весьма самолюбива. Изысканные похвалы монсеньора Руссло привели всех в прекрасное настроение, и, оставшись одни, патронессы пришли к заключению, что мероприятие удалось именно благодаря обходительности прелата. К несчастью, он забыл упомянуть имя госпожи Палок, и теперь она сидела с поджатыми губами, бледная от негодования.

– Ты был прав! – злобно воскликнула она, вернувшись домой и не успев даже раздеться. – Мне в их глупых играх была отведена роль приблудной шавки! Миленькая затея – собрать под одной крышей испорченных девиц!.. Я отдавала всю себя работе, а у наивного простака-епископа ни единого доброго слова для меня не нашлось, он даже спасибо мне не сказал!.. Можно подумать, госпожа де Кондамен хоть палец о палец ударила! Да она только наряды свои демонстрировала, эта бывшая… Мы с тобой много чего знаем и можем и другим порассказать, коли нас вынудят. Нам скрывать нечего, пусть боятся те, у кого совесть нечиста… А эти Делангр и Растуаль! Им уж точно есть за что краснеть. Обе – бездельницы, не то что я! А госпожа Муре? Вроде бы главная тут, а сама так и льнет к сутане аббата Фожа! Лицемерка из лицемерок, помяни мое слово, она еще себя покажет… И что же? Каждую похвалил… кроме меня. Я – ничто, дворняжка… А знаешь, Палок, собака ведь и укусить может.

С этого дня прежнего усердия уродливой дамы как не бывало. Бумаги она теперь заполняла спустя рукава, от поручений, которые ей не нравились, отказывалась, так что дамы-патронессы начали поговаривать о том, чтобы нанять письмоводителя. Марта поделилась незадачей с аббатом Фожа и спросила, нет ли у него кого подходящего на примете.

– Возможно… Дайте мне несколько дней и пока не ищите кандидатов.

С некоторых пор Фожа стал часто получать письма из Безансона, написанные одним и тем же ужасным почерком. Передававшая конверты Роза утверждала, что аббат корчился от одного только их вида.

– Жильцу нашему становится не по себе от этих писулек, а прилипала из Безансона все не отстает.

К Муре на короткое время вернулось любопытство первых дней знакомства с Фожа, так что однажды он даже сам отнес письмо наверх, с улыбкой сославшись на отсутствие Розы. Аббат прикинулся обрадованным, но Муре не купился и остался подслушивать у двери.

– Снова от твоей сестры? – раздался низкий голос госпожи Фожа. – С чего она вдруг к тебе прицепилась?

Аббат скомкал листок и разразился гневной тирадой:

– Все та же песня, будь она неладна! Пишет, что приедет и мужа с собой захватит, а мы тут найдем ему работу. Думает, мы едим на золоте… Боюсь, однажды утром они просто свалятся нам на голову.

– Нет, только не это! Ты понял, Овидий? Они никогда тебя не жаловали, зато всегда страшно завидовали… Труш мерзавец, а Олимпия – бессердечная гадина. Эти двое разрушат твои планы, ославят, разорят!

Муре осознавал, как дурно поступает, подслушивая, он нервничал, разбирал не все слова и предпочел убраться, пока его не разоблачили. Жене он ничего не рассказал. Через несколько дней на террасе аббат при нем дал ответ на просьбу Марты.

– Могу предложить вам достойного кандидата на должность, – спокойно сказал он. – Это мой родственник – зять с семьей скоро прибудет из Безансона.

Муре навострил уши, а Марта явно обрадовалась.

– Замечательная новость! – воскликнула она. – Я все никак не могла сделать выбор… Вы ведь понимаете, нам нужен человек с безупречной репутацией – из-за девушек… И раз он ваш зять…

– Моя сестра торговала бельем в Безансоне, но стала болеть и продала магазин. Врачи посоветовали ей переселиться на юг, и она решила приехать сюда… Моя мать очень довольна.

– Понимаю, – откликнулась Марта, – вы, наверное, никогда не расставались до переезда в Плассан и будете счастливы снова жить рядом… А знаете, что мы сделаем? Вы ведь не пользуетесь двумя комнатами, что рядом с вашими, так почему бы сестре с мужем не поселиться там?.. Детей ведь у них нет?

– Бог не дал… Честно говоря, мне и самому пришла в голову эта мысль, но я боялся показаться навязчивым.

– И напрасно… Вы очень спокойные жильцы и…

Марта замолчала, почувствовав, что Муре дергает ее за юбку. Он категорически не желал видеть родню аббата в своем доме, ибо слышал, как госпожа Фожа честила дочь с мужем.

– Эти комнаты совсем небольшие, господина аббата новые жильцы стеснят… Для всех будет лучше, если его сестра найдет жилье по соседству, скажем, в доме Палоков, напротив нас.

В разговоре наступила неловкая пауза. Священник молчал, глядя в сторону; Марта решила, что он обижен, да и сама расстроилась из-за грубости мужа и произнесла не терпящим возражений тоном:

– Решено! Роза поможет вашей матушке навести порядок… Мой муж заботится лишь о вашем удобстве, но, если хотите, комнаты ваши.

Оставшись наедине с женой, Муре взорвался:

– Как тебя понимать, милочка?! Ты раскапризничалась, когда я сдал верхний этаж, прежде ты бы и кошку чужую в дом не впустила, а теперь, если аббат приведет сюда всех своих родственничков, ты их не только примешь, но еще и спасибо скажешь… Я же подавал тебе сигналы – ты что, не заметила? Я ясно дал понять, что не желаю видеть этих людей в своем доме… Они та еще парочка!

– С чего ты взял?! – воскликнула Марта, возмущенная несправедливостью мужа. – Кто тебе на них наговорил?

– Да сам же аббат Фожа… Я на днях слышал его разговор с матерью.

Марта посмотрела на него с недоверием, и он пробормотал, слегка покраснев:

– Я просто знаю, вот и все, и довольно об этом… Его сестра – злая ведьма, а муж – ее прихвостень. И не строй из себя оскорбленную невинность, я ничего не выдумал, только повторил их слова. Подобные люди не должны переступить порог нашего дома. Старуха сама сказала, что даже слышать не желает о дочери, а твой аббат взял да и передумал. Неизвестно почему… Что-то замышляет, вот и вызвал их.

Марта в ответ только плечами пожала. Муре велел Розе не убираться в комнатах наверху, но та слушалась только хозяйку, и он пять дней кряду изливал свой гнев в желчных замечаниях и грозных требованиях. В присутствии Фожа Муре сдерживался, не решаясь открыто нападать на него, но потом, по обыкновению, успокоился и насмешничал лишь над будущими жильцами. Кроме всего прочего, хозяин дома стал еще скупее, замкнулся в себе и полностью погрузился в собственные эгоистические интересы. Октябрьским вечером, когда появилась чета Труш, Муре ограничился короткой фразой:

– Проклятье, да от них воняет! И рожи отвратные…

Аббат Фожа явно не горел желанием знакомить хозяев с сестрой и зятем. Его мать заняла наблюдательный пост на пороге дома и, заметив родню на площади Супрефектуры, начала затравленно оглядываться через плечо на коридор и кухню в надежде предотвратить неприятную встречу. Но судьба оказалась к ней неблагосклонна: в тот самый момент, когда Труши готовились войти, из сада появилась Марта с детьми, собравшаяся по делам в город, улыбнулась и сказала:

– Как это мило, семья снова вместе.

Мамаша Фожа, всегда идеально владевшая собой, на сей раз смешалась и пробормотала нечто нечленораздельное. Немая сцена продлилась несколько мгновений: хозяйка и гости просто стояли и смотрели друг на друга. Тут на террасу быстро взбежал Муре; Роза застыла в дверях кухни.

– Думаю, теперь вы совершенно счастливы? – спросила Марта, а затем, чувствуя общую неловкость и решив проявить радушие, обратилась к Трушу: – Вы долго ехали из Безансона? Прибыли пятичасовым?

– Семнадцать часов, как отдать… – прошамкал он беззубым ртом. – В третьем классе… А это, скажу я вам, не сахар… Трясло ужасно… И проголодались зверски.

Труш рассмеялся, неприятно щелкая челюстями. Госпожа Фожа бросила на него убийственный взгляд, он смутился, стал машинально крутить готовую оторваться пуговицу засаленного редингота, а потом попытался одернуть полы, чтобы скрыть пятна на брюках. К животу он прижимал две шляпные картонки, зеленую и желтую. Перекрученный черный шейный платок прикрывал грязный воротник рубашки. Из горла Труша то и дело вырывался странный звук, то ли кудахтанье, то ли гогот, сморщенное лицо источало порочность, в крошечных черных глазках читались страх и зависть. Он безостановочно обшаривал взглядом лица людей и вещи, совсем как вор, изучающий дом, который собирается ограбить нынче же ночью.

Муре показалось, что Труш присматривается к дверным замкам. «Глазами зыркает, словно слепки снимает, негодяй…» – подумал он.

Олимпия сообразила, что муж сморозил глупость. Сестра аббата была высокой тощей блондинкой с до времени увядшим, плоским, некрасивым лицом. В руках она держала деревянный ящичек из некрашеного дерева и пухлый тюк, увязанный в скатерть.

– Мы захватили подушки, – пояснила она, поймав изумленный взгляд Марты. – Можно и третьим классом доехать, если о подушках позаботиться. Не хуже, чем в первом, а экономия такая, что любой позавидует! Чего зря деньгами бросаться, даже если карман набит, верно, сударыня?

– Вы правы, – кивнула Марта, стараясь скрыть удивление.

Олимпия выступила вперед и продолжила умильным тоном:

– Я и насчет одежды так же мыслю, в дорогу надеваю самую плохонькую, вот и сказала Оноре: «Твой старый редингот вполне сгодится…» Он и брюки напялил совсем завалящие… Я выбрала дрянное платье, даже с дырами… шаль мне досталась от мамаши, дома я на ней гладила, вместо одеяла… а в этом ветхом чепце только стирать ходила… Подумала, для пыльного вагона сойдет… Согласны, сударыня?

– Конечно сойдет, еще как сойдет, – подтвердила Марта, пытаясь улыбнуться.

В этот момент с верхней ступеньки лестницы прозвучал отрывистый вопрос:

– Ну же, матушка, что вы там так долго?

Муре поднял голову и увидел аббата, который, рискуя упасть, перевесился через перила, чтобы лучше рассмотреть, что происходит в прихожей. Выражение его лица могло испугать кого угодно. Он вышел на шум голосов и уже некоторое время ждал, проявляя нетерпение.

– Ну что, матушка? – крикнул он снова.

– Идем, идем, – дрожащим голосом ответила госпожа Фожа и добавила, повернувшись к Трушам: – Поднимайтесь, дети мои, не будем задерживать госпожу Муре.

Но они притворились глухими и продолжили озираться, разинув от восхищения рты, как будто получили дом в подарок.

– До чего же здесь красиво, – бормотала Олимпия, – очень красиво, правда, Оноре? Овидий ничего такого нам не описывал… Говорила же тебе: «Надо ехать, и не спорь со мной, увидишь, я сразу пойду на поправку…» И я не ошиблась.

– Да уж, – просипел Труш, – и сад вроде большой. Вы позволяете жильцам гулять по саду, сударь? – спросил он у хозяина.

Не успел Муре ответить, как раздался громовой голос спустившегося вниз аббата:

– Труш, Олимпия, где вы там?

Они обернулись, увидели разгневанного Фожа, съежились и, понурившись, зашагали за ним. Фожа шел первым – молча, не обращая внимания на супругов Муре, с удивлением наблюдавших за странной вереницей. Госпожа Фожа, замыкавшая шествие, улыбнулась Марте, которая в этот момент решила наконец покинуть дом. Муре остался один. Наверху громко хлопнули двери, зазвучали голоса, потом все стихло.

– Он что, запер их? – рассмеялся Муре. – Да уж, хороша семейка!

На следующий день аббат Фожа представил Марте и дамам-патронессам Труша, прилично одетого в черное, с гладко выбритым лицом и аккуратно зачесанными на виски жидкими волосами. Сорокапятилетний зять священника заявил, что долго служил в одном торговом доме, где вел все расходные книги, и что у него красивый почерк, после чего был немедленно принят на работу. Трушу поручили представлять комитет и заниматься хозяйственной стороной дела, каждый день, с десяти до четырех, в кабинете на втором этаже приюта. Жалованья ему положили полторы тысячи франков.

– Ну что, убедился, видишь теперь, что беспокойства от этих людей не будет никакого, они очень милые? – спросила Марта у мужа через несколько дней.

В этом госпожа Муре была права: Труши брали пример с Фожа и вели себя тихо, хотя Роза и утверждала, что несколько раз слышала, как ссорились мать и дочь, а потом, после строгого окрика аббата, затихали. Труш каждое утро покидал дом без четверти десять, возвращался в четверть пятого и больше вечером не выходил. Олимпия иногда ходила за покупками вместе с матерью, но никто ни разу не видел, чтобы она выбиралась куда-нибудь одна.

Окно спальни Трушей смотрело в сад, оно было последним справа, напротив деревьев супрефектуры. Плотные красные коленкоровые шторы с желтой каймой выделялись на фасаде ярким пятном рядом с белыми занавесками в комнатах аббата. Окно новые жильцы вообще не открывали, но однажды вечером, когда Фожа с матерью и супруги Муре сидели на террасе, наверху кто-то тихонько кашлянул. Аббат раздраженно вскинул голову и заметил, что его сестра с мужем стоят, облокотившись на подоконник и замерев в неподвижности. Фожа прервал разговор с Мартой и несколько мгновений просто смотрел на родственников. Очень скоро они скрылись из виду и задвинули шпингалет.

– Как бы ты не простыла, матушка, лучше поднимись в комнаты.

Госпожа Фожа простилась с хозяевами и ушла к себе, а Марта продолжила разговор, поинтересовавшись у аббата здоровьем Олимпии.

– Вашей сестре не стало лучше? Я уже неделю ее не видела.

– Она нуждается в длительном отдыхе, – сухо ответил священник.

Добросердечная Марта не успокоилась.

– Олимпии стоит почаще бывать на свежем воздухе, октябрь в этом году, слава богу, теплый… Сад в полном вашем распоряжении, так почему бы ей не погулять среди деревьев?

Аббат пробормотал что-то невнятное, а Муре, вознамерившись еще сильнее смутить жильца, сказал с нарочитой сердечностью:

– Я как раз говорил жене сегодня утром, что сестрица господина аббата могла бы не сидеть затворницей в комнате, а спуститься в сад и после обеда заняться шитьем на солнышке. Надеюсь, мы ее не пугаем? Поверьте, в нас нет ничего страшного… Да и господин Труш вечно так торопится, что перепрыгивает через две ступеньки. Пусть как-нибудь проведет с нами вечер, все лучше, чем умирать от скуки в своей комнате.

Фожа в тот день был не в настроении выслушивать издевки хозяина дома. Он посмотрел в глаза Муре и произнес сухо, но решительно:

– Благодарю, но едва ли это возможно. Они очень устают к вечеру, рано ложатся… и правильно поступают.

– Что ж, господин Фожа, как им будет угодно, – отозвался Муре, оскорбленный тоном аббата.

– Кого это он вознамерился обмануть?! – бушевал Муре, оставшись наедине с женой. – Да я голову готов прозакладывать, что он трясется от страха, как бы эти оборванцы не замыслили какую-нибудь каверзу… Видела, как он вскинулся, заметив их у открытого окна? Мерзавцы шпионили, точно тебе говорю. Все это плохо кончится…

Марта переживала счастливейшее время. Она больше не обращала внимания на ворчание мужа и наслаждалась обретением веры. Благочестие овладевало ею медленно, без потрясений, убаюкивая душу. Аббат Фожа по-прежнему избегал разговоров о Боге. Оставаясь ее другом, он пленял Марту серьезностью, а легкий аромат ладана, исходивший от его сутаны, притягивал ее и дразнил нервы. Несколько раз, когда они оказывались вдвоем, Марта вдруг начинала судорожно рыдать, не понимая, почему чувствует себя такой счастливой. Фожа молча брал ее за руки, успокаивая повелительным взглядом. Если женщина пыталась рассказать о своих беспричинных печалях, тайных радостях и нужде в духовном руководстве, аббат улыбался и отсылал ее к Буррету. Марта трепетала, сдерживая чувства; Фожа, поднявшись на большую высоту, стал для нее недосягаемым, как Бог, у ног которого в конце концов преклонила колени ее душа.

Большую часть времени Марта проводила в церкви, на мессах и обрядовых службах. Ей было уютно в просторном нефе храма Святого Сатурнина, там она давала отдых телу и забывала обо всем мирском. Перед Мартой словно бы распахивалось гигантское окно в другую жизнь, безграничную, бесконечную, и ее душу переполняло волнение. Она все еще испытывала страх перед церковью и приходила в храм с тревожной застенчивостью и стыдом, который заставлял ее, толкая тяжелую дверь, оглядываться через плечо, чтобы проверить, не следит ли кто за ней. Но потом она успокаивалась, ее умилял густой голос аббата Буррета, который, выслушав исповедь, частенько забывал сразу поднять Марту с колен, рассказывая ей об ужинах у госпожи Растуаль и последнем приеме у Ругонов.

Почитание веры напрочь лишало Марту сил, и она часто возвращалась в подавленном настроении, в доме же вся власть перешла к Розе. Она третировала Муре, ворчала, что не успевает обстирывать его, подавала обед, когда вздумается, и даже вознамерилась наставить хозяина на путь истинный.

– Хорошо, что мадам живет как настоящая христанка, – твердила она. – А вы попадете в ад, сударь, и ваша душа будет проклята! Нельзя быть таким недобрым! Вразумитесь и сходите с женой на мессу в ближайшее воскресенье.

Муре в ответ только плечами пожимал – не спорил, не устраивал сцен, а если решал, что столовая выглядит слишком уж неопрятно, сам брался за метлу. Его все сильнее беспокоили дети. Во время каникул их мать почти не бывала дома, и Дезире и Октав, снова проваливший экзамен на бакалавра, поднимали жуткий кавардак. Серж недомогал, дни напролет лежал в постели и читал. Он стал любимчиком аббата Фожа, и тот регулярно снабжал его книгами. Два месяца Муре пытался в одиночку справиться с семейными делами. Труднее всего приходилось с Октавом, и он решил забрать его из коллежа и пристроить на работу в какой-нибудь торговый дом в Марселе.

– Ты теперь не желаешь ими заниматься, – сказал он Марте, – а у меня больше нет сил, значит придется девать куда-то всех троих. И нечего дуться!.. Октав невыносим, он никогда не станет бакалавром, так пусть учится зарабатывать на жизнь! Все лучше, чем якшаться со всякой швалью и бродить по улицам.

Марта была потрясена и как будто очнулась от морока, услышав, что придется расстаться с одним из детей. Всю неделю она уговаривала Муре отложить отъезд сына, стала проводить больше времени дома и вновь занялась хозяйством, но вскоре к ней вернулась прежняя вялость. В тот день, когда Октав обнял ее и сообщил, что вечером отбывает в Марсель, Марте хватило сил лишь на добрые напутствия.

Муре вернулся с вокзала с тяжелым сердцем и нашел жену в саду – она сидела в беседке, вся в слезах. И тут Муре дал волю гневу.

– Можешь радоваться! Одним меньше! – кричал он. – Ходи теперь по церквам в свое удовольствие, тем более что двое других тоже надолго дома не задержатся. Впрочем, Сержа я пока оставлю, он милый мальчик и еще слишком молод для изучения права, но если и он тебе мешает, только скажи – и будешь избавлена от хлопот… А Дезире поселится у своей кормилицы.

Марта беззвучно плакала.

– А чего ты хотела, милочка? Нельзя усидеть на двух стульях! Ты выбрала жизнь вне стен нашего дома, дети перестали тебя интересовать, так что все справедливо… К тому же здесь прибавилось жильцов, как бы нам самим не лишиться крыши над головой!

Муре взглянул на окна верхнего этажа и прошипел:

– Не реви, как глупая корова, на тебя смотрят из-за красных занавесок! Сестра аббата целый день подглядывает… Фожа, может, и честный человек, но Труши похожи на голодных волков. Если бы не страх перед братцем, эта парочка наверняка вылезла бы ночью из окна, чтобы наворовать груш в моем саду… Вытри глаза, женушка, нечего радовать чужаков нашими размолвками. Октав уехал, мы горюем, но Трушам этого не покажем, хотя их доля вины в этом есть.

Голос Муре задрожал, он и сам был на грани слез. Марту до глубины души тронули слова мужа, и она готова была броситься в его объятия, но оба не могли допустить, чтобы на них глазели, и потому этого не сделали. А Олимпия осталась на посту за красными шторами…