Погода в апреле стояла на удивление теплая. Вечерами, после обеда, дети играли в саду. Из-за духоты в столовой Марта и Фожа проводили время на террасе. Свет яркой лампы из распахнутого настежь окна падал на высокие самшиты, и в сгущавшихся сумерках женщина и священник обсуждали бесконечные детали работы своего будущего детища. То, что разговор велся о благотворительности, придавало их беседе особую задушевность. Между огромными грушами господина Растуаля и темно-зелеными каштанами супрефектуры тянулась вверх полоска неба. Дети бегали по аллеям на другом конце сада, а в столовой то и дело о чем-то яростно спорили Муре и госпожа Фожа.

Иногда расчувствовавшуюся Марту охватывала истома, и она умолкала, любуясь золотой вспышкой падающей звезды.

– Вот и еще одна душа полетела из чистилища в рай, – шептала она и, не дождавшись ответа, добавляла извиняющимся тоном: – Народные верования очень наивны, но сколько же в них прелести… В каждом из нас должно оставаться что-то детское, господин аббат.

Марта забросила ежевечернюю работу с бельем, теплыми ночами ей было уютнее в полумраке, а кроме того, у нее находились важные дела на каждый день и она очень уставала. Муре был в претензии – у него не осталось ни одной пары носков без дырок, поэтому Розе пришлось взять на себя эту обязанность.

Марта и впрямь была очень занята. Она председательствовала на заседаниях комитета, наносила визиты, контролировала строительство, вникая во все мелочи. Госпожа Палок – будь благословенно ее усердие! – избавила Марту от писанины и мелких хлопот, но ей так не терпелось увидеть свое детище готовым, что она по три раза на неделе ездила в пригород, дабы убедиться в прилежании мастеров. Госпоже Муре все время казалось, что работа идет слишком медленно, и она торопилась в церковь Святого Сатурнина, к епархиальному архитектору, журила его, умоляла не оставлять людей без присмотра и мучилась ревнивой мыслью о том, что восстановление часовни продвигается куда быстрее. Господин Льето добродушно улыбался и обещал соблюсти сроки.

Аббат Фожа тоже был недоволен и побуждал Марту ни на минуту не оставлять архитектора в покое. Кончилось тем, что она стала бывать в церкви каждый день, а приезжая туда, думала только о цифрах и стенах, которые предстояло снести или возвести заново. Обычная для собора прохлада приносила облегчение. Марта внешне ничем не отличалась от других прихожанок, но церковные сторожа теперь знали ее в лицо и всегда почтительно приветствовали. Она стала различать приделы, ризницу (куда она иногда заглядывала к аббату Фожа), широкие галереи и монастырские дворики, через которые ей приходилось ходить по несколько раз на дню. Месяц спустя в храме не осталось ни одного не знакомого Марте уголка. Случалось, в ожидании епархиального архитектора она устраивалась в одном из дальних приделов, чтобы отдохнуть, и перебирала в голове тысячу советов, которые хотела дать господину Льето. Постепенно ее окутывали гулкая тишина и загадочные тени от витражей, и она погружалась в сладкую мечтательность. В сердце Марты рождалась любовь к высоким сводам, торжественной наготе стен, алтарям с покровами и рядам стульев, ожидающих паству. Стоило тяжелым дверям тихо закрыться за спиной госпожи Муре, и на нее нисходило ощущение невыразимого покоя, она забывала мирские тревоги и полностью растворялась в мире святости.

Однажды, после очередного знойного дня, Марта произнесла при муже неосторожные слова:

– А в церкви Святого Сатурнина сейчас прохладно!

– Хочешь там заночевать? – с издевкой поинтересовался Муре.

Марта была оскорблена в лучших чувствах, ей вдруг показалась неприличной сама мысль о том, что в церкви она испытывает плотское удовольствие. Она теперь заходила в храм, стараясь вести себя как в мэрии, но с трепетом совладать не умела. Марта страдала, но это была приятная мука. Фожа словно бы не замечал ее постепенного религиозного пробуждения и говорил с ней исключительно о делах. Время от времени Марта нуждалась в его совете, когда аббат служил отходную мессу, и он представал перед ней в стихаре, пахнущий воском и ладаном. Они коротко обсуждали проблемы, возникшие с каменщиком или столяром, стоя между колоннами; аббат называл точные цифры и возвращался к усопшему, а она задерживалась в пустом нефе, где сторож тушил свечи. Идя рядом с Фожа по церкви, Марта повторяла его движения и склонялась перед алтарем. Сначала она всего лишь соблюдала внешние приличия, потом это вошло в привычку. Ни в чем ином набожность госпожи Муре не проявлялась. Несколько раз она оказывалась там в дни больших праздников, слышала орган, видела молящихся и сбегала, не решаясь переступить порог.

– И когда же ты примешь наконец причастие? – насмешничал Муре.

Он по-прежнему изводил жену шуточками. Она не отвечала, но, если муж заходил слишком далеко, ее глаза сердито сверкали. Со временем придирки Муре приобрели горький оттенок, ему расхотелось шутить, а через месяц он начал злиться по-настоящему.

– Что толку общаться со всем этим священством?! – ворчал он, если стол в очередной раз не был накрыт к его возвращению. – Ты вечно отсутствуешь и часа дома не посидишь! Я бы к тебе не придирался, но ведь тут все разваливается. Ты не штопаешь мое белье, мы перестали ужинать ровно в семь, а Роза совсем отбилась от рук!

Муре хватался за тряпку, убирал недопитую бутылку вина, демонстративно смахивал пыль с мебели и срывался на крик, распаляясь все сильнее.

– Остается мне самому взяться за швабру и подпоясаться фартуком! Ты, верно, будешь рада, если я займусь домашним хозяйством! Известно ли тебе, что сегодня утром я битых два часа наводил порядок в шкафу? Нет, милая моя, я не согласен!

Случались у них и ссоры из-за детей. Как-то раз Муре пришел домой и обнаружил Дезире в саду – одну, «грязную, как поросенок». Она лежала возле муравейника и объяснила отцу, что хотела узнать, «зачем они копошатся в земле».

– Спасибо, что хоть ночуешь дома! – закричал он жене, как только она вернулась. – Полюбуйся на свою дочь! Я не разрешил ей переодеться – хотел, чтобы ты насладилась зрелищем.

Он начал крутить девочку в разные стороны, доведя ее до слез.

– Хороша?.. Вот что бывает с детьми, которых оставляют без присмотра. У несчастного ребенка скудные мозги, она ни в чем не виновата. Раньше ты и на пять минут с ней не расставалась, говорила, что боишься, как бы бедняжка ненароком не устроила пожар… Дезире вполне на такое способна, подожжет дом – и мы все сгорим.

В конце концов Роза увела девочку, но Муре все не унимался:

– Ты теперь живешь ради чужих детей и забываешь о своих. Это глупо, тысячу раз глупо надрываться ради кучи оборванок, которые смеются над тобой! Смеются и обжимаются с кем ни попадя в глухих переулках и тупиках. Пройдись вечером по Почтовой набережной – наверняка встретишь там этих мерзавок с задранными юбками! Тех самых, кого ты вознамерилась поручить заботам Пресвятой Девы…

Муре умолк, чтобы отдышаться, и продолжил:

– Забудь наконец о нищенках и займись Дезире, у нее на платье дырки размером с кулак! Не одумаешься, так она упадет в саду и покалечится… Серж и Октав – это твои сыновья, если ты еще не забыла! – могут о себе позаботиться, но я все равно хочу быть уверен, что ты ждешь их дома, когда они возвращаются из коллежа. Мальчишки на все способны, только вчера они раскололи две плитки на террасе, взрывая петарды… Не опомнишься, и мы рано или поздно – скорее рано! – лишимся дома и всего нажитого.

Марта бормотала извинения, объясняла, что ей обязательно нужно было уйти. Она понимала, что муж прав: их дом в беде. Тихий уголок, где они столько лет жили в мире и согласии, стал шумным и неухоженным, дети оказались предоставлены самим себе, глава семьи все время брюзжал, а уставшая от посторонних дел мать была ко всему равнодушна. За обедом ни у кого не было аппетита, дети грубили, родители ссорились, а вышедшая из повиновения Роза открыто брала сторону хозяйки.

Кончилось тем, что Муре при встрече с тещей не сдержался и нажаловался на жену, чем доставил госпоже Ругон немалое удовольствие.

– Очень странно! – Фелисите улыбнулась с притворным сочувствием. – Дочь трепещет перед вами, мне она всегда казалась слишком слабой и покорной. Женщина не должна держаться с мужем подобным образом.

– Так и было! – воскликнул отчаявшийся Муре. – Раньше Марта без слова возражения выполняла все мои желания… Теперь же все переменилось – на нее не действует даже крик. Правда, открыто она пока не бунтует, но и до этого недалеко…

– Я побеседую с Мартой, если вы того хотите, – с деланым участием ответила Фелисите, – однако это может задеть ее самолюбие. Подобные тонкие моменты следует улаживать с глазу на глаз, без стороннего вмешательства… Уверена, вы сумеете найти правильные слова и в дом вернутся мир и покой, которыми вы так дорожили.

Муре, опустив глаза, сокрушенно покачал головой:

– Если бы так, если бы так… Но я способен только кричать, а от крика мало толку. В душе я беспомощен, как младенец… Жена вовсе не была покорной исполнительницей моей воли, а если и подчинялась, то лишь потому, что ей было все равно. Марта ужасно упряма, несмотря на видимую кротость… Справиться с ней будет нелегко.

Муре пристально посмотрел на госпожу Ругон и спросил:

– Не стоило мне с вами советоваться, не так ли? Не делитесь ни с кем, не выставляйте меня безвольным человеком, договорились?

Назавтра, встретившись с Мартой в своем доме, Фелисите укорила дочь, напустив на себя недовольный вид.

– Не нужно расстраивать мужа, дорогая… Мы виделись вчера, и мне показалось, что его терпение вот-вот иссякнет. Да, он часто ведет себя нелепо, но это не значит, что ты имеешь право манкировать своими обязанностями.

– Значит, он жаловался на меня? – резко произнесла Марта, глядя в глаза матери. – Не стоило ему так поступать, я-то ведь молчу.

Госпожа Муре попробовала было сменить тему, но мать ей не позволила, спросив, как поживает аббат Фожа.

– Не из-за него ли муж на тебя дуется?

– Что за странная мысль! – удивилась Марта. – С чего бы ему не любить господина аббата? Мне он ничего подобного ни разу не говорил. Думаю, вам тоже… Вы ошибаетесь, матушка; не явись как-нибудь госпожа Фожа играть в карты, Муре сам отправился бы наверх и привел обоих в столовую.

Марта говорила правду – Муре никогда не ругал аббата, разве что подшучивал над ним не слишком изящно, когда терзал жену за новообретенную набожность.

Однажды утром, подправляя себе бороду, Муре крикнул:

– Не сделать ли тебе Фожа духовным наставником? Если надумаешь исповедаться, твои грешки останутся нашим домашним делом.

Аббат принимал исповеди по вторникам и пятницам, и Марта в эти дни не бывала в церкви Святого Сатурнина – якобы чтобы не мешать ему. В действительности ею руководила пугливая застенчивость перед священническим облачением и исходившим от него едва уловимым ароматом исповедальни. Как-то раз, в пятницу, они с госпожой де Кондамен решили проинспектировать ход работ на строительстве приюта. Рабочие заканчивали фасад, и Октавия возмутилась, найдя декор пошлым и маловыразительным. Она сказала, что у входа ей видятся две легкие колонны со стрельчатыми арками, нечто модное и в то же время строгое. «Подобный архитектурный стиль сделал бы честь комитету дам-патронесс!» Марта в конце концов сдалась, признала, что иначе фасад будет выглядеть очень убого, и пообещала немедленно переговорить с господином Льето, для чего по дороге домой заглянула в церковь. Архитектор ушел ровно в четыре, а Фожа, по словам причетника, исповедовал в часовне Святой Аурелии. Только в этот момент Марта вспомнила, какой был день недели, и пробормотала, что не станет дожидаться, однако, проходя мимо часовни, подумала, что аббат мог ее заметить. На самом же деле женщиной овладела непонятная слабость, и ей пришлось сесть и прислониться спиной к решетке ограды.

По небу бежали хмурые тучи, церковь постепенно попадала во власть сумерек. В темных боковых приделах зажгли лампады, блестел позолоченный подсвечник, посверкивала серебряная риза Богоматери. Луч предвечернего света, почтив вниманием большой неф, истаивал на гладком дереве дубовых скамей и резного ограждения кантории. Марта впервые в жизни переживала подобное состояние: ноги подламывались, а руки так отяжелели, что ей пришлось сложить их на коленях. На нее напала дремота, но зрение и слух не отказали: она все видела и слышала – как сквозь пелену. Под сводами отдавалось легкое эхо от упавшего на пол стула или торопливых шагов прихожанки. Обыденные звуки сливались в трогающую сердце мелодию, а тени и последние отблески дня словно бы одевали колонны в саржевые чехлы и мнились ей переливчатым шелком. Марта отдавалась во власть сладостной неги, все ее существо растворялось, постепенно исчезая; потом свет померк, и женщина погрузилась в блаженство неназываемого.

Чей-то голос разрушил очарование момента.

– Прошу меня извинить, сударыня, я видел, что вы пришли, но не мог…

Марта вздрогнула, очнулась и подняла глаза на аббата Фожа, еще не снявшего стихарь. Последняя кающаяся ушла, церковь была пуста и торжественна.

– У вас ко мне дело? – спросил он.

Женщина нахмурилась, пытаясь вспомнить.

– Да… – задумчиво произнесла она. – Но я не… Ах да, госпожа де Кондамен находит фасад слишком… банальным… и считает, что к обычной плоской двери хорошо бы присоединить две колонны, а еще нужна арка с витражами. Будет очень красиво… Согласны?

Фожа нависал над женщиной, не сводя с нее строгого взгляда, а у нее не было сил подняться, как у человека, внезапно вырванного из сна и лепечущего нечто невразумительное.

– Понимаю, выйдет дороже… Но можно удовольствоваться колоннами из какого-нибудь мягкого камня и сделать простую лепнину… Мы обсудим это со старшим каменщиком; если хотите, он назовет расценки, вот только… Хорошо бы сначала оплатить последний счет на две тысячи с небольшим франков. Госпожа Палок сообщила мне сегодня утром, что свободные средства еще остались, так что все это можно устроить…

Марта опустила голову, не выдержав взгляда Фожа, а когда опять посмотрела ему в глаза, то сжала руки, как ребенок, вымаливающий прощение, и разрыдалась. Священник стоял рядом, не произнося ни слова утешения, и тогда она опустилась на колени и закрыла лицо ладонями, заливаясь слезами.

– Встаньте, сударыня, – участливо сказал Фожа, – такая поза уместна только перед Господом.

Аббат помог ей подняться, они сели рядом и проговорили допоздна. Золотой свет лампад разгонял темноту. Тишину вокруг часовни Святой Аурелии нарушал только звук их голосов: Фожа произносил длинные тирады, Марта отвечала едва разборчиво. Наконец оба встали, и аббат повел госпожу Муре к выходу. Судя по всему, он решительно отказывал ей в какой-то просьбе.

– Не могу, сударыня! – Он повысил голос. – Обратитесь к аббату Буррету.

– Но мне необходимы ваши советы! – продолжала умолять Марта. – Я думаю, мне будет легко с вами.

– Вы заблуждаетесь! – Тон Фожа стал строже. – Сейчас мои наставления могут лишь навредить вам. Поверьте, аббат Буррет подходит вам как духовник куда лучше. Однако со временем я, возможно, дам вам другой ответ.

Марта подчинилась и на следующий день изумила всех прихожанок церкви Святого Сатурнина, преклонив колени в исповедальне аббата Буррета. Два дня спустя весь Плассан обсуждал ее обращение. Кое-кто лукаво улыбался, произнося имя аббата Фожа, но большинство оказалось на его стороне. Госпожа Растуаль поздравила Марту прямо на заседании комитета, а госпожа Делангр усмотрела в этом событии первое свидетельство благословения свыше: дамы-патронессы восприняли обращение единственной из них, манкировавшей религиозными обрядами, как награду себе за доброе дело.

Октавия взяла Марту под руку и сказала, отведя ее подальше от любопытных ушей:

– Правильный шаг, милочка, женщины в этом нуждаются. Уж если бывать в свете, то и в церковь не грех заглянуть.

Удивление вызвал только выбор в качестве духовного наставника аббата Буррета, обычно исповедовавшего маленьких девочек. Дамы дружно объявили его «скучным», когда в четверг в салоне госпожи Ругон, прежде чем туда вошла Марта, обсуждали эту новость. Госпожа Палок не преминула добавить каплю яда.

– Аббат Фожа прав, – заявила она с гримасой, сделавшей ее еще уродливее. – Отец Буррет отпускает все грехи и никогда не попадает в двусмысленное положение.

Госпожа Ругон приветствовала дочь с преувеличенной нежностью, прилюдно расцеловав в обе щеки. Сама она примирилась со Всевышним назавтра после государственного переворота[105]. Фелисите вновь предложила аббату Фожа посещать ее зеленую гостиную, однако он сослался на занятость, напомнил о своей склонности к уединенному образу жизни и вежливо отказался. Фелисите поняла, что святой отец готовит свое триумфальное возвращение туда будущей зимой.

Аббат Фожа между тем преуспевал. Если поначалу ему исповедовались только зеленщицы с рынка на задах церкви и он безмятежно выслушивал торговок салатом, ни слова не понимая из их простонародного говора, то из-за шумихи, поднявшейся вокруг будущего приюта, у его исповедальни стали по вторникам и пятницам собираться дамы в шелковых платьях. Госпожа де Кондамен выкинула и вовсе немыслимый фортель: как только Марта простодушно поделилась своей печалью – мол, аббат Фожа не пожелал быть ее духовником, – Октавия покинула своего исповедника, главного викария церкви Святого Сатурнина, сильно его этим расстроив, и перешла «под руку» аббата Фожа.

Муре, узнав, что его жена побывала на исповеди, сказал:

– Ты никак заделалась грешницей, раз стала беседовать по душам с согражданами в сутанах?

Всеобщая религиозная ажитация подействовала на Муре странным образом: он совершенно отдалился от внешнего мира, замкнулся на своих привычках, в своей узкой жизни. Жена попрекнула его разговором с матерью, и он признал, что совершил ошибку.

– Ты права… Не стоит делиться горестями с окружающими, они только позлорадствуют… Обещаю больше не доставлять моей теще подобного удовольствия. Я хорошенько поразмыслил и твердо решил: не стану хныкать в присутствии посторонних, даже если дом рухнет мне на голову!

С этого момента Муре не сказал о жене ни одного дурного слова, выставляя себя абсолютно счастливым человеком. Ему даже не пришлось прилагать особых усилий, потому что он, по обыкновению, был расчетлив и очень жаждал личного благополучия. Он даже слегка переигрывал, изображая довольного жизнью педантичного буржуа. Марта угадывала истинное настроение мужа по его дерганой походке, хотя насмешничал он теперь только над детьми и Розой, то покрикивая на них, то мелочно придираясь. Жену же он терзал разве что злыми, понятными лишь ей шутками.

Если прежде Муре был бережлив, то нынче он сделался скупцом.

– Ни к чему нам попусту тратить деньги, – ворчал он. – Уверен, ты транжиришь их на малолетних негодяек. Хватит с них и того, что ты посвящаешь им столько времени… Я теперь буду выдавать тебе сто франков в месяц на хозяйство, а если захочешь облагодетельствовать своих подопечных, которые того вовсе не заслуживают, так трать деньги, выделенные на твои туалеты.

Муре держался стойко – в следующем месяце отказался купить Марте новую пару обуви, заявив: «Я тебя предупреждал!» Однажды она застала его в спальне горько плачущим, расчувствовалась, обняла и принялась умолять поделиться тем, что его так мучит. Однако он резко высвободился, заявив, что вовсе не плакал, а глаза покраснели из-за разыгравшейся мигрени.

– Не равняй меня с собой, я не так глуп, чтобы рыдать из-за всякой ерунды!

Она была оскорблена в лучших чувствах. Назавтра Муре демонстрировал невероятную веселость, а еще через несколько дней, после обеда, не захотел играть в пикет, хотя семейство Фожа уже присоединилось к ним в столовой. «Нет настроения…» – так он отговорился. Потом находились другие предлоги, и обычай сошел на нет. Теперь, когда все собирались на террасе, Муре устраивался напротив жены и аббата, вмешивался в их беседу и говорил по возможности долго. Госпожа Фожа сидела у них за спиной, сложив руки на коленях и застыв, как одно из тех мифических существ, что охраняют сокровище с ревностностью цепного пса.

– Чудесный вечер, – повторял каждый раз Муре. – Здесь намного лучше, чем в столовой. Дышите воздухом, наслаждайтесь хорошей погодой… О, глядите-ка, падающая звезда! Заметили, господин аббат? В детстве я думал, что это святой Петр раскуривает трубку.

Он смеялся. Марта хранила серьезность, хотя шуточки мужа и мешали ей наслаждаться прелестью клочка неба, видневшегося между грушами господина Растуаля и супрефектурскими каштанами.

Муре взял моду изображать неведение насчет воцерковленности жены и время от времени говорил аббату, театрально понизив голос, что рассчитывает на него в деле спасения душ своего семейства. Бывало, он добродушным тоном произносил в начале каждой фразы: «Поскольку моя жена теперь ходит к исповеди…» – а когда уставал от этой нескончаемой игры, то начинал прислушиваться к происходящему в соседских садах. В вечернем безмолвии сонного Плассана легко узнавались даже тихие голоса.

– А вот и де Кондамен с доктором Поркье, – замечал Муре, насторожив правое ухо. – Издеваются, должно быть, над Палоками… А это писклявый Делангр призывает: «Вернитесь в дом, дамы, воздух слишком свеж, вы можете простудиться!» Вам не кажется, что у коротышки Делангра свистулька в горле застряла?

Затем Муре поворачивал голову в сторону сада Растуалей и сообщал:

– Ничего не слышу, – наверное, гостей у них нет… Только дочери, эти две глупые индюшки, засиделись у фонтана. Старшая как будто камешков полный рот набрала. Они каждый вечер по часу тут болтают. О чем? Ну уж точно не признания в любви пересказывают, на это бы им много времени не потребовалось… Э, нет, я ошибся, – оказывается, вся компания в сборе. Аббат Сюрен с серебряным голоском и аббат Фениль, которому в Страстную пятницу впору трещотку собой заменять. В этот сад человек по двадцать набивается, сидят и молчат – наверное, нас подслушивают.

Аббат Фожа и Марта отвечали на всю эту болтовню короткими фразами, да и то лишь если Муре обращался к ним напрямую. Обычно они, устремив глаза к небу, уносились мыслями куда-то далеко. Однажды Муре задремал, и они начали шептаться, сблизив головы, а госпожа Фожа сидела неподалеку с широко открытыми глазами, ничего при этом не видя и не слыша. Она сторожила их покой.