Утром Марта для начала навестила мать и поделилась с ней дорогим ее сердцу замыслом. Госпожа Ругон молча кивала и улыбалась, чем почти рассердила дочь, которая даже укорила ее за недостаточное милосердие к сирым и убогим.

– Идею тебе подал аббат Фожа, – сказала вдруг Фелисите.

– Вы правы, мы долго об этом говорили… – удивилась Марта. – Но как вы узнали?

В ответ госпожа Ругон лишь плечами пожала и произнесла прочувствованно:

– Все правильно, дорогая, тебе требовалось какое-нибудь занятие, и ты сделала верный выбор. Мне было больно думать, что ты погружена в мертвящую атмосферу вашего дома. Но я ни при каких обстоятельствах не должна участвовать в этом, иначе скажут, что все это моя затея, что мы хотим вместе навязать ее городу. А я хочу прямо противоположного – чтобы все лавры достались тебе. Попросишь – буду помогать, но только советами.

– Я надеялась, что вы станете одной из учредительниц комитета, – едва слышно проговорила Марта, не предполагавшая, что ей придется управляться одной, и напуганная таким развитием событий.

– Поверь, мое участие только все испортит. Рассказывай всем и каждому, что я отказалась войти в комитет, заявив, что у меня много других дел. А еще дай понять, что твоя мать не верит в успех предприятия… Это станет решающим доводом для остальных дам. Им понравится идея поучаствовать в деле… без госпожи Ругон. Назначь встречи с госпожами Растуаль, де Кондамен и Делангр, повидайся и с госпожой Палок – но в последнюю очередь. Ты польстишь ей, а она будет полезнее всех остальных, вместе взятых… А за советами приходи ко мне.

Фелисите проводила дочь до двери и напоследок спросила, глядя на нее в упор и растянув губы в неприятной старушечьей улыбке:

– Надеюсь, наш милый аббат в добром здравии?

– Да, – безмятежно ответила Марта. – Мы сейчас встречаемся с ним у Святого Сатурнина.

Марта и Фожа решили, что просить архитектора о встрече пока рано, так как ничего еще толком не сделано, и задумали своего рода экспромт: увидеться с ним вроде бы случайно в церкви, где он бывал каждый день, потому что занимался ремонтом тамошней часовни.

Марта двинулась по центральному проходу и увидела на лесах аббата и архитектора Льето. Оба поспешили спуститься, и она заметила, что рукав сутаны Фожа испачкан побелкой, – он явно всерьез заинтересовался строительными работами.

В церкви в это время дня не было ни одной прихожанки, в центральном и боковых нефах два сторожа с грохотом расставляли по местам стулья. Рабочие перекликались на лесах, с противным скрежетом выравнивая стены мастерками. Сейчас церковь Святого Сатурнина мало напоминала храм, так что Марта даже не осенила себя крестом, а сразу села напротив превращенного в стройплощадку придела между аббатом Фожа и господином Льето, как сделала бы в его рабочем кабинете, если бы пришла спросить совета.

Они беседовали не меньше получаса. Архитектор повел себя очень любезно и высказался в том смысле, что возводить новый дом для приюта Пречистой Девы (так он его назвал) не имеет смысла – слишком дорого обойдется. Лучше купить готовое строение и приспособить его под нужды благотворительного заведения. Льето сказал, что у него есть на примете подходящий дом в предместье: изначально там располагался пансион, потом им долго владел торговец фуражом, а сейчас он выставлен на продажу. Льето заверил собеседников, что, потратив несколько тысяч франков, не только отремонтирует здание, но и соорудит элегантный вход, обустроит большие комнаты и высадит во дворе деревья. Марта и Фожа постепенно разгорячились и начали входить в детали, их голоса под гулким сводом нефа звучали все громче. Архитектор рисовал концом трости на плитах пола эскиз фасада.

Расставаясь, Марта сказала:

– Итак, мы договорились, господин Льето: вы прикинете расходы, предоставите нам смету, и тогда мы поймем, во что может встать наша затея.

Аббат решил проводить ее до двери. Они уже миновали главный алтарь, когда вдруг что-то живо объяснявшая Марта не обнаружила Фожа рядом с собой. Она обернулась и увидела своего спутника – он стоял на коленях перед большим распятием, закутанным в кисею. Вид священника в испачканной побелкой сутане, застывшего в молитвенной позе, вызвал у женщины какое-то смутное чувство. Она вспомнила, где находится, с тревогой огляделась и замедлила шаг, чтобы ступать неслышно. У выхода Фожа молча, с торжественным видом, обмакнул палец в чашу со святой водой и протянул его спутнице. Смущенная Марта перекрестилась, и створки двери закрылись за ее спиной с глухим вздохом.

После церкви она решила первой посетить госпожу де Кондамен и зашагала по улицам, пьянея от свежего воздуха. Хозяйка дома приятно удивилась визиту, посетовав, что редко видит милую госпожу Муре. Идея открыть богоугодное заведение восхитила молодую женщину. Она принимала гостью в будуаре, одетая в прелестное лиловое платье, отделанное ленточками жемчужно-серого цвета и придававшее ей вид парижанки в изгнании. Госпожа де Кондамен с воодушевлением объявила, что готова всячески помогать делу.

– Я безмерно благодарна вам, дорогая, за то, что решились привлечь меня! – воскликнула она, сжав Марте руку. – Многие обвиняют нас в том, что мы подаем бедняжкам дурной пример, купаясь в роскоши, но кто, кроме нас, поможет им?! У меня разрывается сердце от одной только мысли о мерзких пороках, искушающих невинные детские души! Я абсолютная ваша союзница…

Марта последовала совету матери и сказала, что Фелисите не войдет в комитет. Эти ее слова еще больше подогрели энтузиазм госпожи де Кондамен.

– Жаль, что она так занята, – произнесла хозяйка дома с легкой иронией. – Помощь вашей матушки была бы неоценимой… Ну что же, сделаем, что сумеем. Я обращусь к друзьям, навещу монсеньора, вовлеку в дело всех, если понадобится… Мы преуспеем, обещаю вам.

Госпожа де Кондамен заявила, что не станет входить в детали плана, ни финансовые, ни организационные, уверенная, что деньги обязательно найдутся.

– Мы добьемся, чтобы все в новом приюте было удобным и красивым, и это сделает честь комитету, только увольте меня от цифр, умоляю! Я возьму на себя ведение дел на начальном этапе, а потом буду надзирать за осуществлением работ. Вы, моя дорогая, не привыкли к роли просительницы, и я обещаю всюду сопровождать вас, а иногда, возможно, сумею и заменить.

За четверть часа госпожа де Кондамен фактически присвоила себе все дело и принялась давать Марте указания. Уходя, уже в дверях, Марта столкнулась с хозяином дома и, почувствовав неловкость, не решилась объяснить, зачем посетила его жену: по слухам, главный лесничий был замешан в скандале, возмутившем весь город.

Госпожа де Кондамен сама изложила мужу великий замысел, и он воспринял все спокойно и доброжелательно, поддержав высоконравственную затею.

– Подобную идею могла подать только мать… – Он кивнул с таким непроницаемым видом, что никто не различил бы в его тоне насмешку. – Нравы в Плассане, безусловно, улучшатся.

– Не стану скрывать, что идея не моя, – ответила смущенная похвалой Марта. – Она пришла в голову человеку, достойному всяческого уважения.

– И кому же? – живо поинтересовалась госпожа де Кондамен.

– Господину аббату Фожа.

Марта очень естественно, со всем присущим ей добросердечием, высказала свое мнение о священнослужителе, не повторив ни одного из гулявших по городу гадких слухов. Она заверила, что аббат – человек исключительно достойный и что она была рада пустить его под крышу своего дома. Хозяйка слушала молча, кивала в знак согласия, а потом воскликнула:

– Я всегда считала аббата Фожа примерным служителем церкви! Люди злы, но с тех пор, как он стал вхож в вашу семью, никто не смеет обливать его грязью… Значит, это его идея? Так давайте убедим господина аббата возглавить благое дело, а до тех пор будем держаться в тени… Право, я всегда уважала и защищала этого человека.

– Мы как-то беседовали, – подал голос господин де Кондамен, – и он показался мне большим ребенком.

Жена жестом приказала ему замолчать – она частенько обращалась с ним как с прислугой. Де Кондамен один нес на себе позор их сомнительного союза, а женщина, чьего происхождения никто не знал, заслужила прощение и любовь всего города благодаря красивой внешности и располагающим манерам. Провинциалы весьма на такое падки.

Господин де Кондамен почувствовал себя лишним при разговоре о столь благородном предмете и предпочел удалиться.

– Оставляю вас на попечение Всевышнего… – чуть насмешливо произнес он. – Ну а я, пожалуй, выкурю сигару… Октавия, дорогая, не забудь, что вечером нас ждут в супрефектуре, так что будь готова пораньше.

Марта и госпожа де Кондамен еще какое-то время обсуждали приют, вдохновленные желанием оградить несчастных молоденьких девушек от любых соблазнов. Октавия красноречиво клеймила разврат…

– Итак, решено, – сказала она, пожимая Марте руку. – Я явлюсь по первому вашему зову… Если увидитесь с госпожой Растуаль и госпожой Делангр, передайте, что я все беру на себя, от них потребуются лишь имена… Отличная идея, согласны? Мы будем в точности следовать моему плану… И мои наилучшие пожелания аббату Фожа.

После Кондаменов Марта посетила госпожу Делангр, а следом за ней госпожу Растуаль. Обе были вежливы, но проявили некоторую холодность и хотели обсуждать лишь финансовую сторону вопроса. Денег потребуется немало, общественная благотворительность нужных сумм не обеспечит, и результат может оказаться смехотворным. Марта приводила цифры, успокаивала, уговаривала, и дамы поинтересовались, кто уже согласился стать членом комитета. Имя госпожи де Кондамен вызвало молчаливое неодобрение, а вот известие об отказе госпожи Ругон смягчило сердца собеседниц Марты.

Госпожа Делангр, маленькая бесцветная женщина, напоминающая забитую служанку, когда-то была известна всему городу своим распутством. Она пригласила посетительницу в кабинет мужа.

– Боже, дорогая, ничего лучше и придумать нельзя! Школа добродетели для рабочей молодежи, спасающая слабые души! Я не вправе сказать «нет», потому что как жена мэра буду вам полезна, у него много влиятельных знакомых. Дайте мне время до завтра, чтобы я посоветовалась с господином Делангром: наше положение в обществе обязывает к осторожности.

Госпожа Растуаль, особа вялая и излишне застенчивая, говорила о несчастных, сбившихся с пути, тщательно подбирая приличные выражения. Она сидела, устроив пышные телеса между дочерьми, и вышивала роскошный белый стихарь. Девушек госпожа Растуаль удалила из комнаты в самом начале беседы.

– Спасибо, что вспомнили обо мне, но я, право, в затруднении и не знаю, где найти время на еще один комитет… Я обдумывала эту же идею; правда, мой план был обширнее и полнее, если можно так выразиться. Я больше месяца собираюсь поделиться замыслом с монсеньором, но не имею ни одной свободной минуты. Мы, безусловно, могли бы объединить усилия, и я изложу свое видение, ибо вы заблуждаетесь… во многом. Я готова жертвовать временем и силами ради благого дела. Только вчера муж пожурил меня, сказав: «Вы, сударыня, забываете о собственных делах, чтобы заниматься чужими!»

Марта мысленно посмеялась над словами собеседницы, вспомнив ее оставшийся в прошлом роман с господином Делангром: посетители ресторанов на проспекте Совер до сих пор шутили по этому поводу. Жена мэра и жена председателя суда более чем сдержанно отнеслись к известию об участии в деле аббата Фожа; особенно непримирима была госпожа Растуаль. Марта слегка раздосадовалась подобным недоверием к человеку, чью кандидатуру она предложила, и повторила, что уверена в его достоинствах. Дамам пришлось согласиться, что священнослужитель, окруживший заботой престарелую мать, не может быть негодяем.

Госпожа Палок жила напротив госпожи Растуаль, на другой стороне улицы Баланд, и Марта решила напоследок зайти к ней, хотя на часах было семь вечера и она предвидела недовольство Муре. Палоки только что сели за стол в плохо протопленной комнате, где ощущалась опрятная, тщательно скрываемая провинциальная стесненность в средствах. Госпожа Палок суетливым движением вернула крышку на супницу, недовольная неурочным визитом, но повела себя вежливо до угодливости. Марте даже показалось, что хозяйка дома встревожилась. Судья Палок, ее муж, так и сидел перед пустой тарелкой, покорно сложив руки на коленях.

– Маленькие мерзавки! – воскликнул он, когда Марта завела речь о девочках из старого квартала. – Сегодня в суде я узнал гадкие подробности… Боюсь, сударыня, вы зря потратите время и силы.

– Я очень сомневаюсь, – вступила в разговор госпожа Палок, – что сумею хоть чем-нибудь помочь вам. У меня нет ни полезных знакомств, ни связей, а мой муж скорее лишится руки, чем попросит о малейшей услуге. Мы отстранились от общества из отвращения к неправедным делам, живем уединенно и радуемся забвению… Скажу больше – мой муж даже не хочет, чтобы его продвигали по службе, ведь так, друг мой?

Судья кивнул, соглашаясь; супруги обменялись понимающей улыбкой, и Марта на мгновение растерялась, с изумлением глядя на уродливые, сморщенные, желчные лица этих двоих людей, поднаторевших в искусстве фальшивой смиренности. К счастью, она вовремя вспомнила советы матери.

– Очень жаль, я так рассчитывала на вас… – произнесла она сладчайшим тоном. – В комитет согласились войти госпожи Делангр, Растуаль и де Кондамен, однако – строго между нами – они предоставляют лишь свои имена, а я нуждаюсь в помощи уважаемой и преданной соратницы, которая приняла бы наше дело близко к сердцу! Я думала предложить эту роль вам… Вообразите, как нам будет обязан Плассан в случае успеха!

– О да, тут вы безусловно правы… – прошептала тронутая лестью госпожа Палок.

– Зря вы числите себя безвластной, сударыня! – Марта решила закрепить успех и продолжила расточать похвалы семейству. – Господин Палок на очень хорошем счету в супрефектуре, я слышала, его прочат в преемники господина Растуаля. Не спорьте, ваши достоинства общеизвестны, не стоит вечно находиться в задних рядах. Госпоже Палок предоставляется исключительная возможность выйти из тени и явить окружающим свой ум и душу.

Судья так разволновался, что начал нервно моргать, не сводя глаз с жены.

– Госпожа Палок не сказала «нет», – произнес он блеющим голоском.

– Конечно, конечно! – подхватила женщина. – Если я нужна, это достаточная причина, чтобы согласиться. Вполне вероятно, что я совершаю очередную глупость и взваливаю на свои плечи новые заботы, за которые уж точно не буду вознаграждена. Пусть господин Палок скажет, как много добрых дел на нашем счету! Мы не выпячивали себя и вот к чему пришли… Видать, так и умрем простофилями… Рассчитывайте на меня, сударыня.

Судья и его уродливая жена поднялись, Марта поблагодарила обоих за проявленное сочувствие и понимание, простилась с ними и вышла, задержавшись на мгновение, чтобы поправить оборку, попавшую между перилами и ступеньками. Из-за двери доносились громкие голоса супругов.

– Они нуждаются в тебе, потому и зовут! – визгливо утверждал Палок. – Превратишься в ломовую лошадь и потащишь на себе весь груз обязанностей.

– Ну так и что с того?! – задиристо отвечала госпожа Палок. – Они заплатят – и за нынешнее дело, и за все остальное!

Домой Марта попала ближе к восьми, и Муре уже полчаса ждал ее, чтобы сесть за стол. Она была внутренне готова к скандалу, однако, переодевшись и спустившись в столовую, нашла мужа сидящим верхом на стуле: он выстукивал кончиками пальцев по скатерти «вечернюю зорю» и сразу принялся подтрунивать над ней и терзать привычными насмешками.

– Я уж было решил, что ты сегодня заночуешь в исповедальне… Ладно, коли ты заделалась примерной католичкой, так будь любезна хоть предупреждать меня, если тебя пригласят в гости священники, чтобы я не возвращался к обеду.

Муре продолжал шутить в том же духе, пока они сидели за столом. Марта страдала, думала: «Уж лучше бы ругался!» – и взглядом умоляла мужа дать ей покой. Увы, своей молчаливой покорностью она только раззадоривала его. Октав и Дезире смеялись, Серж молчал, взяв сторону матери. За десертом вдруг появилась перепуганная Роза и доложила, что явился господин Делангр и желает поговорить с мадам.

– Выходит, ты и с сильными мира сего теперь знаешься? – поддел жену Муре.

Марта приняла мэра в гостиной. Он был очень любезен и даже галантен и объяснил, что решил не ждать до завтра, чтобы выразить восхищение ее благородной затеей.

– Госпожа Делангр застенчива, ей следовало немедленно принять ваше предложение, и я уполномочен передать, что она сочтет за честь войти в число дам-патронесс приюта во имя Пресвятой Девы. Я же со своей стороны обещаю по мере сил способствовать осуществлению столь нужного обществу и высоконравственного проекта.

Марта проводила гостя до входной двери; Роза уже зажгла лампу, чтобы осветить тротуар, когда Делангр добавил:

– Передайте господину аббату, что я был бы счастлив побеседовать с ним, если он не сочтет за труд посетить мой дом. Он бывал в подобном заведении в Безансоне и мог бы помочь советами. Я хочу, чтобы город оплатил ремонт и оборудование здания. Прощайте, сударыня, передайте мои наилучшие пожелания господину Муре. Я бы сделал это сам, но не хочу его беспокоить.

Ровно в восемь аббат с матерью явились в столовую, и Муре бросил со смешком:

– Итак, сегодня вы похитили мою жену! Не балуйте ее и не превратите – упаси Господь! – в святую!

После этого он уткнулся в карты, намереваясь во что бы то ни стало взять разгромный реванш у старой дамы, обыгрывавшей его три вечера кряду.

Марта смогла свободно поведать священнику о своих успехах. Ее душа все еще полнилась детской радостью от времени, проведенного вне дома. Аббат переспрашивал, уточняя детали, и пообещал навестить господина Делангра, хотя и предпочел бы оставаться в тени.

– Зря вы сразу назвали им мое имя, – произнес он суровым тоном, недовольный ее волнением и растерянностью. – Вы, как и все женщины, губите лучшие замыслы одним только своим участием.

Марта отшатнулась, ощутив тот самый ужас, который иногда наводила на нее сутана Фожа. Бедняжке казалось, что на плечи ей давят железные ладони, пытаясь согнуть, сломать. Женщина – исконный враг любого священнослужителя…

Заметив, какое впечатление произвела на Марту его отповедь, аббат смягчился.

– Меня заботит лишь успех вашего благородного начинания, – тихо произнес он. – Я опасаюсь, что мое участие нанесет вред делу… сами знаете, я не нравлюсь этому городу.

Видя такое смирение, Марта принялась уверять, что он заблуждается, что все дамы из комитета говорили о нем в превосходных тонах.

– Все знают, что вы нежно заботитесь о матушке, живете уединенно и заслуживаете самых лучших слов!

Они до одиннадцати часов обсуждали детали великого плана и провели чудесный вечер.

Муре между двумя раздачами уловил несколько слов из их разговора.

– Так-так, – произнес он, готовясь ко сну, – вы двое начали крестовый поход против порока… Что ж, задумано неплохо…

Три дня спустя комитет дам-патронесс был полностью сформирован. Они доверили Марте председательский пост, а она по совету матери, с которой тайно общалась, сразу назначила госпожу Палок казначейшей. Обе трудились, не жалея сил, – составляли циркуляры, вникали во всяческие мелочи. Госпожа де Кондамен порхала между супрефектурой и епархией, навещала влиятельных персон и со свойственной ей обворожительностью рассказывала о «своей» блестящей идее. Одевалась Октавия прелестно, была молода, хороша собой, так что ей с удовольствием давали обещания и жертвовали деньги. Госпожа Растуаль тем временем с придыханием повествовала священнослужителям, которых принимала по вторникам, как ее осенила мысль спасать от зла несчастных детей. Пока она, впрочем, ограничилась поручением аббату Буррету: договориться с сестрами обители Святого Иосифа, чтобы те решили, кто из них станет работать в будущем приюте. Госпожа Делангр по секрету сообщала членам тесного чиновничьего кружка, что город будет обязан открытием богоугодного заведения ее мужу, уже выделившему комитету помещение в ратуше, чтобы дамы могли обсуждать там текущие дела. Благотворительная суета взволновала весь Плассан, и вскоре город говорил только о приюте. Близкие друзья каждой патронессы тоже взялись за дело, и все эти маленькие сообщества трудились ради успеха предприятия, благосклонно принимая похвалы окружающих. Подписные листы, распространенные в трех кварталах города, были заполнены за неделю. «Газетт де Плассан» опубликовала цифры пожертвований, раздразнив честолюбие граждан, и самые именитые семьи принялись состязаться в щедрости.

В общей шумихе часто произносилось имя аббата Фожа. Каждая основательница комитета приписывала первенство себе, однако в городе знали, что именно он предложил взять пример с Безансона. Господин Делангр открыто заявил об этом на заседании муниципального совета, проголосовавшего за покупку здания, выбранного епархиальным архитектором как самое подходящее для приюта. Накануне мэр имел очень долгий разговор с аббатом, и на прощание они крепко пожали друг другу руки. Секретарь мэрии клялся, что собственными ушами слышал, как собеседники называли друг друга «дорогой аббат» и «дорогой господин мэр». Общественное мнение переменилось, и сторонники Фожа начали защищать его от нападок недругов.

Муж и жена Муре немало способствовали возвышению аббата. Марта называла его движителем доброго дела; он застенчиво отнекивался, однако скромно пробираться вдоль стен перестал, и новая сутана переливалась в солнечном свете, когда священник гордо вышагивал по улице Баланд в церковь Святого Сатурнина, то и дело с кем-нибудь раскланиваясь. Как-то раз, в воскресенье, госпожа де Кондамен остановила его после вечерни на площади Епархии, и они проговорили не меньше получаса.

– Ну так что же, господин аббат, вы теперь почти святой? – со смехом спросил Муре, когда семейство Фожа, как обычно, ровно в восемь спустилось в столовую. – Подумать только, всего полгода назад я был вашим единственным защитником!.. Хотите совет? Не теряйте бдительности – епархия своего мнения на ваш счет пока не изменила.

Фожа молча пожал плечами. Он не сомневался, что именно клирики возбуждали вражду к нему. Аббат Фениль жестко подавлял волю монсеньора Руссло, но в конце марта старший викарий ненадолго уехал, и аббат Фожа, воспользовавшись моментом, несколько раз посетил епископа. Личный секретарь монсеньора аббат Сюрен рассказывал потом, что «этот ловкач часами оставался наедине с его преосвященством, и тот после их долгих бесед бывал ужасно мрачен». Стоило Фенилю приехать, и все как будто вернулось на круги своя, но тревожность главы епархии никуда не делась: в беззаботное существование прелата вторглась беда. За обедом для священнослужителей он был исключительно мил с аббатом Фожа, остававшимся простым викарием церкви Святого Сатурнина. Аббат Фениль еще сильнее поджимал тонкие губы и сердился на прихожанок, осведомлявшихся о его здоровье.

Аббат Фожа хранил полную безмятежность, образа жизни не изменил, но в его манерах появилась уверенная непринужденность. Как-то раз, во вторник вечером, состоялся его окончательный триумф. Когда аббат наслаждался у окна первым весенним теплом, вышедшие в сад гости господина Пекёра де Соле издалека поприветствовали его, а госпожа де Кондамен даже позволила себе фамильярный жест, помахав платочком. В этот же самый момент компания господина Растуаля рассаживалась на плетеных стульях у каскада. Господин Делангр стоял на террасе супрефектуры и, глянув поверх сада Муре, мог видеть, что происходит у судьи.

– Держу пари, они его даже не заметят, – проговорил он себе под нос.

И ошибся. Аббат Фениль словно бы случайно повернул голову и приподнял шляпу, остальные последовали его примеру. Аббат Фожа поклонился в ответ, после чего обвел взглядом соседские участки, отступил от окна и задернул шторы привычным священническим жестом, как в исповедальне.