Муре не спал и задал Марте множество вопросов касательно приема у госпожи Ругон. Она отвечала, что ничего необычного не случилось, а домой они возвращались с аббатом Фожа и дорогой болтали о всяких пустяках. Муре попенял жене за «беспечность» и не скрыл своего разочарования.

– Ты бы и убийства не заметила, случись оно в доме твоей матери! – сердито проворчал он, опустив голову на подушку.

Назавтра, вернувшись домой к обеду, он крикнул, даже не поздоровавшись:

– Я всегда знал, что моя жена слепа… Ты вся в этом! Провела несколько часов в гостиной и не заметила того, о чем сегодня говорит весь Плассан! Мне на каждом шагу попадались знакомые, жаждавшие обсудить вчерашнее событие.

– Какое же, друг мой? – удивилась Марта.

– Блистательный дебют аббата Фожа… которого выставили из зеленой гостиной!

– Да нет, уверяю тебя! Я ничего такого не углядела.

– Вот именно! А тебе известно, что он учудил в Безансоне? То ли кюре придушил, то ли что-то подделал! Детали неизвестны… да и не важны – его вчера здорово проучили. Теперь с ним покончено.

Марта опустила голову, ей было невыносимо смотреть, как муж бурно радуется несчастью аббата. А Муре и вправду ликовал.

– Я был прав с самого начала: твоя мать затеяла очередную каверзу и вовлекла в свои дела Фожа. Говорят, она была очень мила с ним, даже попросила составить тебе компанию на обратном пути. Почему ты скрыла это от меня?

Марта молча пожала плечами.

– Ты и впрямь нелепое существо! – воскликнул он. – Подробности играют огромную роль. Госпожа Палок рассказала, что она и многие другие дамы нарочно задержались, чтобы увидеть отходной маневр аббата. Неужели ты не поняла, что мать сделала из тебя прикрытие для этого клерикала?! Постарайся вспомнить, что он наплел тебе, когда вы шли домой…

Муре сел напротив жены и вперил в нее пристальный взгляд маленьких глаз.

– Успокойся, друг мой, все его слова абсолютно ничего не значили… Он удивлялся холодной погоде, ночному покою Плассана, сказал, что прекрасно провел время у матушки.

– Проклятый лицемер!.. Он не задавал вопросов о хозяйке дома и ее гостях?

– Нет. Мы пробыли вместе недолго – сам знаешь, дорога от улицы Банн до нашего дома занимает не больше трех минут. Он не пытался взять меня под руку и так широко шагал, что я только что не бежала… Не понимаю, почему на него так ополчились… Этот человек выглядит ужасно несчастным… Он дрожал от холода в своей старой сутане.

От природы Муре был незлобив, и слова Марты тронули его.

– Да уж, заморозки бедолагу вряд ли радуют.

– Нам дела нет до слухов, а платит жилец исправно, и шума от них с матерью никакого… Где ты найдешь другого такого?

– И то верно… Я всего лишь хотел еще раз напомнить, что ты должна быть внимательнее, если идешь куда-то. Меня совершенно не интересует мнение завсегдатаев зеленой гостиной. Они только и делают, что лгут, злословят и городят чушь. Аббат, конечно же, не душитель и не мошенник… Я так прямо и заявил госпоже Палок: «Прежде чем судить других, надо оборотиться на себя!» Она могла принять мой упрек на свой счет, но меня это не волнует!

Муре обманул жену – он ничего не сказал госпоже Палок, но благородство Марты заставило его устыдиться своего поведения. Он понял, что не должен был радоваться бедам Фожа, и принялся его защищать. Встречая Бурде, Делангра и доктора Поркье, он из духа противоречия пел аббату дифирамбы, чтобы удивить и раздражить собеседников. Муре называл своего жильца исключительной личностью, мужественным человеком, безропотно переносящим свою бедность. Люди злы, твердил он, все, кто вхож к Ругонам, лицемеры, ханжи, претенциозные болваны, страшащиеся истинной добродетели. Очень скоро Муре превратился в горячего сторонника аббата, используя его, чтобы изничтожить приспешников Растуалей из супрефектуры.

Время от времени он забывал, что совсем недавно говорил Марте, и начинал клеймить позором тех, кто нажил состояние воровством, а теперь нападает на беднягу, у которого нет лишних двадцати франков на покупку дров.

– Они мне отвратительны! Я готов стать поручителем Фожа, ведь он живет в моем доме. Я знаю, каков он, знаю его дела, а им говорю правду в лицо… Я пойду еще дальше – подружусь с ним. Мы будем прогуливаться по бульвару рука об руку, и пусть все видят, что я, честный и богатый гражданин, не стесняюсь показываться с ним на людях… И вот еще что, будь добрее к этим бедолагам.

Марта едва заметно улыбалась, радуясь, что муж теперь так расположен к семейству Фожа. Муре и Розе приказал быть учтивой и услужливой – например, делать покупки для госпожи Фожа в дождливую погоду. Старуха все так же отвергала чужую помощь, однако несколько смягчилась и стала разговорчивей. Однажды утром она столкнулась на лестнице с Мартой, которая возвращалась с чердака, где хранились фрукты, и они перекинулись парой слов. Госпожа Фожа даже согласилась принять в подарок две великолепные груши. С них-то и началось более тесное общение.

Аббат Фожа больше не старался проскользнуть по лестнице незамеченным. Муре чуть ли не каждый день поджидал жильца внизу, чтобы, как он говорил, доставить себе удовольствие проделать часть пути вместе. Он не преминул поблагодарить священника за маленькую любезность, оказанную Марте, и как бы между делом спросил, намерен ли тот снова посетить Ругонов. Фожа, нимало не смутившись, с улыбкой признался, что светская жизнь не для него. Муре возликовал, вообразив, что некоторым образом повлиял на решение аббата. Он хотел напрочь отвадить жильца от зеленой гостиной. Вечером Марта поделилась с ним хорошей новостью насчет груш, и Муре счел, что это счастливое обстоятельство поможет ему осуществить задуманное.

– Они и правда не топят у себя в такой-то холод? – спросил он у жены в присутствии Розы.

Кухарка сообразила, что вопрос адресован ей, и воскликнула:

– Да где там! Я ни разу не видела, чтобы старуха заносила наверх хотя бы одну вязанку дров. Топить им нечем, разве что сожгут свои четыре стула.

– Зря насмехаетесь, Роза, – пожурила служанку Марта. – Они наверняка ужасно мерзнут в таких больших комнатах.

– Ты права, – сказал Муре, – этой ночью температура упала до десяти градусов мороза, многие опасаются за свои оливы… У нас даже вода в баке покрылась льдом. Тут-то тепло, комната маленькая, ее легко натопить.

Все щели в стенах столовой были плотно законопачены и холода не пропускали. Большая голландская печь держала тепло, и воздух прогревался, как в бане. Зимой дети читали или забавлялись, сидя за столом, а Муре перед сном заставлял жену играть с ним в пикет, что для Марты было мукой мученической. Она долгое время отказывалась даже прикасаться к картам, утверждала, что не знает правил, но он обучил ее, и пришлось покориться.

– Пожалуй, стоит позвать жильцов провести с нами вечер, пусть погреются хоть два-три часа, – сказал Муре. – Они составят нам компанию, и скучать не придется… Пригласи их, тебе они не откажут.

Утром Марта так и сделала, и старая дама сразу, нимало не колеблясь, приняла приглашение от имени сына.

– Очень странно, – прокомментировал Муре. – Я думал, уговаривать придется дольше, но, кажется, аббат уже понял, что не в его интересах жить, отгородившись от людей.

Вечером Муре велел пораньше убрать со стола и заранее подогреть бутылку вина, а сам купил коробку бисквитов. Он был прижимист, но вознамерился доказать, что и помимо Ругонов есть люди, обученные светскому обхождению. Жильцы спустились к восьми. На аббате Фожа была новая сутана, и Муре так сильно изумился, что поприветствовал священника более чем невразумительно.

– Вы оказываете нам честь, господин аббат… Ну же, дети, ставьте стулья для гостей.

Все расселись вокруг стола в жарко натопленной комнате. Муре переусердствовал, он не мог допустить, чтобы Фожа подумали, будто он экономит на дровах. Аббат был очень ласков – погладил по щеке Дезире, поинтересовался, как идут дела у мальчиков. Вязавшая чулок Марта иногда поднимала глаза, привлеченная мягкими модуляциями чужого голоса, так непривычно звучавшего в вязком покое их столовой. Она всматривалась в выразительное, с крупными правильными чертами, лицо священника, потом опускала голову, не пытаясь скрыть своего интереса к этому крепкому человеку, не утратившему добросердечия, несмотря на собственное униженное положение. Муре, не сводивший глаз с обновы Фожа, сказал с ненатуральным смешком:

– Вы могли бы не наряжаться ради нас, господин аббат, мы не привыкли к церемониям.

Марта покраснела, ей стало неловко за мужа, но Фожа сообщил весело, что купил эту сутану только днем, а надел ее ради матери.

– Она говорит, что в новой одежде я красивее короля. Правда, матушка?

Госпожа Фожа кивнула. Она сидела напротив сына и не отрываясь смотрела на него с немым обожанием.

Завязался оживленный разговор. Лицо аббата утратило привычное выражение унылой холодности, он был серьезен, но приветлив, внимательно слушал хозяина дома, с удовольствием обсуждал всякие пустяки и даже не чурался сплетен. Наконец Муре решил что пора посвятить жильца в образ жизни своей семьи.

– Теперь вы знаете, как незатейливо мы проводим вечера. Никого не зовем в гости, предпочитаем наш тесный круг. Я по старой привычке играю в пикет с женой, это помогает быстрее уснуть.

– Мы ни в коем случае не хотим мешать вам! – воскликнул Фожа. – Очень прошу, не обращайте на нас внимания.

– Бросьте, бросьте, сударь, я ведь не маньяк какой-нибудь, могу и пропустить один раз, – снисходительно-великодушно отвечал Муре.

Аббат перестал настаивать, когда заметил, что Марта будет искренне рада отложенной партии, и обратился к своей матери, молча сидевшей со скрещенными на груди руками:

– Матушка, окажите любезность, составьте компанию господину Муре!

Женщина внимательно посмотрела сыну в глаза Хозяин дома бурно запротестовал, уверяя, что не хочет никому портить вечер, однако сдался, когда Фожа назвал мать сильным игроком.

– В самом деле? Ну что же, если сударыня и остальные не против…

– Сыграйте партию, матушка! – настоятельным тоном повторил аббат.

– С удовольствием, но мне придется пересесть.

– Ну, это несложно! – заявил обрадованный Муре. – Вы просто поменяетесь местами с сыном… Будьте так любезны, господин аббат, сядьте рядом с моей женой, а вашей матушке будет удобно рядом со мной… Ну вот, разобрались.

В результате аббат оказался подле Марты и они невольно уединились на одном конце стола, а на другом Муре и старая дама сдвинули стулья, чтобы начать игру. Октав и Серж поднялись в свою комнату, Дезире по привычке уснула прямо за столом. К десяти часам Муре проиграл первую партию и потребовал реванша. Госпожа Фожа взглядом испросила разрешения у сына и принялась спокойно тасовать колоду. Аббат и Марта едва обменялись парой фраз. В тот первый вечер он задавал вопросы о хозяйстве, детях и ценах на продукты в Плассане. Марта отвечала подробно, время от времени обращая на собеседника взгляд светлых глаз, и беседа текла в благоразумно-неторопливом темпе.

В одиннадцать Муре не без досады бросил карты.

– Ну вот, я потерпел еще одно поражение! – воскликнул он. – Расклады сегодня были не в мою пользу. Ничего, подождем до завтра… Мы ведь продолжим, сударыня?

Фожа попытался отказаться, сказав, что не желает злоупотреблять гостеприимством любезных хозяев и надоедать им каждый вечер.

– Какая чепуха! – воскликнул Муре. – Мы рады вашему обществу, а ваша матушка не откажет мне в реванше.

Все распрощались, и Муре, расстроенный проигрышем, начал ворчливо оправдываться.

– Старуха играет хуже меня, это точно, но все подмечает, ловит на лету и запоминает. Чистое шулерство, ей-богу! Завтра буду внимательнее.

Семейство Фожа стало ежедневно бывать у Муре. Старая женщина и хозяин дома отчаянно сражались в пикет; иногда она поддавалась, чтобы не лишить противника куража, чем вызывала у Муре, мнившего себя отличным игроком, глухую ярость. Он неделями мечтал выиграть всухую, она же сохраняла хладнокровие – ее квадратное крестьянское лицо оставалось невозмутимым, а большие руки выкидывали карты на стол с механической монотонностью. Ровно в восемь вечера они устраивались на своем конце стола, начинали игру и забывали обо всем.

Фожа и Марта сидели по две стороны от печки, словно бы уединившись. Аббат не мог – или не хотел – скрыть, что относится к собеседнице с пренебрежением представителя сильного пола и священнослужителя, он будто отстранялся от нее, как от досадной, не достойной его помехи. Иногда это презрение помимо его воли прорывалось в резком тоне, и Марта поднимала глаза, охваченная непонятной тревогой, которая была сродни испугу человека, подозревающего, что у него за спиной притаился враг. Бывало, она вдруг переставала смеяться, удивляясь, что запросто говорит с человеком в сутане, совершенно не похожим на других. Сблизились хозяйка дома и жилец очень не скоро…

Аббат никогда прямо не расспрашивал Марту о муже, детях и доме, но постепенно сумел собрать мельчайшие детали истории семьи и ее нынешнего положения. Каждый вечер он узнавал что-то новое и однажды сказал Марте, что они с мужем похожи внешне.

– Вы наблюдательны, – улыбнулась она. – В двадцать лет нас принимали за брата с сестрой. Некоторым образом это поспособствовало заключению брака: нас вечно норовили усадить рядом, и все в один голос твердили, что мы – красивая пара. Досточтимый господин Компан хорошо знал нас, но сходство было так велико, что он долго сомневался, прежде чем согласился на венчание.

– Вы ведь двоюродные? – осведомился аббат.

– Верно… – Марта едва заметно покраснела. – Мой муж из Маккаров, я же носила фамилию Ругон.

Она на мгновение умолкла, догадавшись, что Фожа, как и всему Плассану, известно, что Маккары были бастардами Ругонов.

– А знаете, что самое удивительное? Мы оба похожи на нашу бабушку, через поколение! – весело сказала Марта, чтобы скрыть смущение. – Мужу сходство передала мать, я же получила фамильные черты от отца.

Аббат в ответ сообщил, что его сестра – копия деда по линии матери и унаследовала через два поколения не только его внешность, но и характер, привычки, даже манеру двигаться.

– Мне в детстве то и дело говорили: «Вы вылитая тетушка Дида!» Бедняжка теперь в Тюлете, с головой у нее всегда было неладно… У меня в двадцать лет случались приступы дурноты, обуревали странные мысли, но с возрастом все выправилось. Я стала спокойной и сегодня сама смеюсь над той чудной девочкой…

– А что ваш муж?

– Он все взял от отца, отличного шляпника, человека благоразумного, с методичным умом. При внешнем сходстве мы имели разные характеры… впрочем, со временем сблизились и по душевному складу. Мы открыли несколько магазинов в Марселе, и я целых пятнадцать лет была покойна и счастлива с мужем и детьми.

Всякий раз, когда разговор касался прошлой жизни, аббат улавливал в голосе собеседницы намек на горькое сожаление. Да, Марта действительно была счастлива, но прежде ее нервную натуру сотрясали бурные переживания, и умиротворилась она лишь на пороге сорокалетия. Фожа было легко вообразить драму супругов, которых все считали созданными друг для друга, притом что в них бурлила замешанная на разных дрожжах кровь, заставляя сталкиваться в противостоянии ни в чем не сходные темпераменты. Аббат представлял, как размеренная жизнь постепенно смягчала противоречия, а рутинные хлопоты по торговым делам помогали этим двоим притереться друг к другу. Теперь они тратили нажитое состояние, поселившись в сонном квартале маленького города. Муж и жена еще не постарели, но чувства остыли, огонь погас, остался только пепел. Фожа захотел понять, действительно ли Марта смирилась, и ее ответ показался ему весьма рассудительным.

– Я довольна, мне нравится жить в этом доме с моими детьми. Не скажу, что когда-нибудь я была веселого нрава, но иногда я все же чувствовала скуку. Мне требовалось занятие для ума, я его не нашла… ну да и ладно. Чтение романов вызывало ужасные мигрени, герои потом три ночи кряду беседовали у меня в голове… Шитье – вот мое любимое занятие, я от него совсем не устаю. Здесь, вдали от городской сутолоки и глупостей молвы, меня ничто не тревожит.

Время от времени Марта умолкала и бросала взгляд на спящую Дезире, по лицу которой блуждала безмятежно-глуповатая улыбка.

– Бедная моя девочка! – шепнула она. – Она даже шитьем заняться не может – у нее сразу сводит пальцы судорогами – и любит только животных. Иногда я отправляю Дезире к ее старой кормилице, там она все время проводит на птичьем дворе и возвращается поздоровевшая, с румянцем на щеках.

Марта часто поминала Тюлет: было понятно, что она страшится безумия. Аббат Фожа уловил странное смятение, свившее гнездо в сердце этого, казалось, мирного дома. Марта несомненно любила мужа и была ему верной спутницей, но постоянное подтрунивание и шутки Муре омрачали ее чувство к нему. Женщину ранил его эгоизм, она страдала от одиночества и чувства заброшенности. Муж поместил ее в обстановку абсолютного покоя, она уговаривала себя, что должна быть счастлива, но чувствовала лишь глухое раздражение.

– Он очень добр к нам, – то и дело повторяла она, говоря о Муре, – а если и накричит, то лишь из любви к порядку. Бывает, доходит до смешного: однажды он ужасно разозлился, увидев завалившийся набок цветочный горшок, а в другой раз вскипел, заметив на паркете игрушку… И ведь он в своем праве. Многие осуждают его, потому что он скопил достаточно денег, но продолжает вести дела и не обращает внимания на кривотолки… Над ним подшучивают и из-за меня – люди злословят, будто муж настолько жаден, что запер меня дома и даже лишней пары обуви ни за что не купит. Они ошибаются. Я совершенно свободна. Да, Муре, вернувшись домой, любит видеть мое лицо, ему не нравится, если меня нет, и не имеет значения, вышла я на прогулку или поехала с визитами. Но ему же, слава богу, известна моя натура – зачем мне покидать родные стены?

Марта защищала Муре от нападок с такой неожиданной горячностью, будто он нуждался в заступничестве от ее собственных тайных упреков. Она с навязчивым упорством затрагивала тему жизни вне дома. Словно охваченная страхом перед неизвестностью, сомневаясь в собственных силах, предчувствуя катастрофу, Марта пыталась укрыться в этой тесной столовой или старом саду с высокими самшитами. Впрочем, она умела посмеяться над собой и, успокоившись и пожав плечами, снова бралась за спицы или принималась штопать старую рубашку. В такие моменты Фожа видел перед собой холодную горожанку с невыразительным лицом и пустым взглядом, в доме которой пахло чистым бельем и цветами из тенистого уголка сада.

За два месяца аббат и его мать сблизились с семейством Муре. У каждого было свое место за вечерним столом; горела лампа, тишину нарушали одни и те же возгласы игроков и приглушенные голоса священника и хозяйки дома. Если старая дама позволяла Муре выиграть пару-тройку раз, он называл жильцов «приличными людьми»; мысли о вечернем пикете вытеснили его любопытство праздного обывателя, он бросил слежку за аббатом, решив, что достаточно узнал его и что Фожа – добрый малый.

– Уймитесь наконец! – кричал он недругам аббата. – Вы сочиняете небылицы, выискиваете зло там, где его отродясь не было, а между тем существуют простые объяснения… Черт побери! Я близко узнал этого человека, он дарит меня своей дружбой, проводит в нашей семье вечера… Ему ставят в вину отчужденность, называют гордецом, а он всего лишь сдержан по натуре.

Муре торжествовал. В Плассане он один мог похвастаться, что знает и понимает аббата Фожа; он даже слегка злоупотреблял этим своим превосходством. Каждая встреча с тещей превращалась в его триумф: он напоминал, что отнял у нее гостя, на которого она сделала ставку. Госпожа Ругон хитро улыбалась. С близкими приятелями Муре любил пооткровенничать: рассказывал многозначительным тоном, что у проклятых священников все не как у людей, описывал в мельчайших деталях, как аббат пьет вино и беседует с женщинами, как сидит, разведя колени и никогда не кладя ногу на ногу. Эти откровения свидетельствовали о тревоге, испытываемой вольнодумцем рядом с таинственным человеком в сутане.

Начался февраль, жизнь текла своим чередом. Аббат Фожа ни разу не заговорил с Мартой о вере. Однажды она сказала – почти весело:

– Я не слишком набожна, сударь, и редко бываю в церкви. В Марселе мне было не до того, я много работала, а теперь просто лень лишний раз выходить из дома. К тому же в детстве мама часто объясняла мне, что Господь живет в душе каждого человека, и не очень-то пеклась о моем благочестии.

Аббат молча кивнул, давая понять, что не хотел бы обсуждать столь важные вещи в неподходящей обстановке, но однажды вечером более чем красноречиво описал, как страждущие души обретают нежданное спасение в религии, приведя в пример некую бедную женщину, доведенную невзгодами до самоубийства.

– Ей не следовало отчаиваться, – проникновенно вещал он. – Она, увы, не знала, как утешают душу молитвы. Я встречал многих женщин, которые приходили к нам, заливаясь слезами, однако научались не только покорствовать судьбе, но и любить жизнь, стоило им преклонить колени в самом дальнем углу церкви, где они вкушали блаженство смирения. Церковь принимала их в свои объятия, они оставляли прошлое позади и обретали Бога.

Марта слушала Фожа с мечтательным видом: прочувствованный тон аббата сулил неземное блаженство и ей.

– Да, понимаю, – тихо, будто обращаясь к себе, произнесла она, – это и впрямь счастливый удел. Иногда я сама думала сходить на мессу, но не могла преодолеть страх.

Чаще всего аббат говорил с Мартой о благотворительности. Добрая от природы, она со слезами на глазах слушала рассказы о чужих бедах, и Фожа, которому доставляло удовольствие видеть ее такой, каждый вечер являлся с новой трогательной историей, вынуждая собеседницу трепетать от сострадания. Марта забывала о штопке или недовязанном чулке, стискивала руки и, глядя на аббата, впитывала горестные подробности жизни умирающих с голоду бедолаг, которых нищета заставляет совершать дурные поступки. В подобные моменты он становился ее повелителем и мог всецело распоряжаться ею. А на другом конце комнаты Муре и госпожа Фожа яростно спорили о «нечестно объявленных четырнадцати королях» или «взятой из сброса карты».

В середине февраля весь Плассан взволновало достойное сожаления событие. Стало известно, что несколько совсем молоденьких девушек, которых правильнее было бы назвать девочками, приобрели порочные наклонности, бродя без присмотра по городским улицам. Ходили слухи, что в постыдных делах замешаны не только их ровесники, но и люди с положением, чья репутация, если разразится скандал, может серьезно пострадать. Марта неделю переживала эту историю. Она знала одну из бедняжек, белокурую племянницу своей кухарки Розы, и нередко чем-нибудь ее баловала.

– Я не могу без слез думать об этой малышке! – жаловалась она аббату Фожа, судорожно вздыхая.

– Плохо, что в Плассане нет дома призрения – такого, как в Безансоне, – посетовал однажды вечером Фожа и по настоятельной просьбе Марты объяснил, что это нечто вроде приюта для девочек от восьми до пятнадцати лет из рабочих семей. Чтобы не предоставлять их самим себе, отцы и матери доверяют дочерей воспитательницам; днем они занимаются шитьем, а вечером возвращаются домой, то есть растут вдали от искушений, имея перед глазами примеры для подражания. Марте эта идея показалась такой благородной, что она загорелась идеей открыть подобное заведение в родном городе.

– Мы могли бы выбрать покровительницей Пресвятую Деву, – сказал Фожа, – но препятствий на пути к цели будет предостаточно! Вы и вообразить не можете, каких трудов стоит сделать даже самое простое доброе дело. На это способно только горячее материнское сердце, полное самоотвержения!

Марта, борясь с подступающими слезами, смотрела на спящую Дезире, прикидывала, с чего начать, и пыталась подсчитать расходы и траты на ежегодное содержание приюта.

– Будете мне помогать? – вдруг спросила она в одну из вечерних встреч.

Аббат бережно взял Марту за руку, задержал ее в своих ладонях и произнес тихим голосом, что он редко встречал подобное благородство души и, конечно же, согласен, но во всем рассчитывает на нее, потому как сам мало что может. Ей решать, кого из дам пригласить в комитет, который устроит сбор пожертвований и возьмет на себя такое деликатное и сложное дело, как общение с благотворителями. Фожа назначил Марте встречу в церкви Святого Сатурнина, чтобы на следующий же день представить ее епархиальному архитектору.

– Он уж точно лучше меня прикинет все расходы.

Перед сном Муре был настроен очень весело – он не уступил госпоже Фожа ни одной партии – и решил поделиться радостью с женой.

– Ты выглядишь счастливой, друг мой… Я, кстати, тоже доволен… Старуха проиграла, имея на руках пять карт одной масти. Ух, как она разозлилась!

Марта достала из гардероба вешалку с шелковым платьем, и Муре удивился:

– Ты куда-то собираешься завтра? Я не знал.

– У меня есть дела, я встречаюсь в церкви с аббатом Фожа, по важному делу… Расскажу тебе потом все в подробностях.

Муре молча смотрел на жену, не понимая, шутит она или говорит серьезно, а потом произнес – не зло, но привычно насмешливо:

– Вот оно что… Ты ударилась в религию…