Назавтра, около девяти вечера, аббат Буррет явился в дом Муре, чтобы забрать Фожа и проводить его к Ругонам. Тот ждал в большой пустой комнате, уже готовый к выходу, и натягивал черные, потерявшие цвет на кончиках пальцев, перчатки. Поздоровавшись, Буррет спросил недовольно:

– Это ваша единственная сутана?

– Да, и она вполне меня устраивает. – Фожа остался совершенно невозмутимым.

– Само собой, само собой, – смутился старый священник. – Сегодня очень холодно, не хотите одеться потеплее?.. Ладно, тогда можем отправляться.

В Плассан пришли первые заморозки. Аббат Буррет, в пальто на вате, пыхтел, пытаясь не отстать от Фожа. Они остановились на углу площади Супрефектуры и улицы Банн перед белокаменным домом, одним из красивейших в новом квартале, с лепниной на каждом этаже. Слуга в голубой ливрее почтительно улыбнулся аббату Буррету, принимая у него пальто, вид же другого гостя – верзилы, словно вырубленного топором, – заставил его изумленно вздернуть брови. Надо же, в такой холод и без верхнего платья!

Гостиная находилась во втором этаже. Фожа вошел, высоко держа голову; весь его облик выражал спокойное достоинство. Аббат Буррет, любивший бывать у Ругонов и не пропускавший ни одного приема, предпочел незаметно скрыться в соседней комнате. Фожа неторопливо пересек гостиную, чтобы поприветствовать хозяйку дома, сидевшую в окружении нескольких дам. Он коротко представился, и Фелисите, поднявшись ему навстречу, мгновенно оценила фигуру и лицо, поймала взгляд, улыбнулась и произнесла негромким голосом:

– Весьма рада, сударь, мне, право, очень приятно видеть вас у себя…

Завсегдатаи между тем удивились присутствию незнакомого священника, а одна молодая дама, подняв глаза, едва сумела скрыть испуг при виде человека в черном одеянии. Общее мнение оказалось не в пользу Фожа: слишком высок, слишком широкоплеч, лицо совершенно лишено утонченности, а руки изящества. В безжалостно ярком свете люстры его сутана имела нищенский вид, так что дамам стало неловко за столь непрезентабельную внешность клирика. Они принялись шептаться, прикрываясь веерами; мужчины переглядывались, молчанием выражая высокомерное пренебрежение. Возникло ощущение, будто все дружно повернулись к гостю спиной.

Фелисите сразу угадала общую недоброжелательность, очень рассердилась и повысила голос, чтобы все слышали расточаемые ею Фожа комплименты.

– Наш бесценный друг аббат Буррет, – говорила она ласково, – не скрыл от меня, как трудно было убедить вас принять мое приглашение… Это никуда не годится, сударь, у вас нет причин избегать общества.

Фожа молча поклонился. Старая дама усмехнулась и продолжила, особо подчеркивая некоторые слова:

– Вы всеми силами пытаетесь утаить от нас ваши добродетели, но мне многое о вас известно, говорят, вы святой, и я хочу подружиться с вами… Мы ведь об этом поговорим, не так ли, раз уж вы вошли в наш круг?

Аббат, устремив на госпожу Ругон пристальный взгляд, словно бы распознал некий масонский знак в том, как она обмахивалась веером, и ответил негромко:

– Вы можете полностью мною располагать, сударыня.

– Вот и прекрасно! – довольно рассмеялась хозяйка дома. – Сами увидите, мы желаем всеобщего блага… Пойдемте, я представлю вас господину Ругону, пора вам познакомиться с моим мужем.

Фелисите шла по комнате, отстраняя некоторых гостей, чтобы дать дорогу аббату, чем настроила против него всех и каждого. В соседней комнате играли в вист; госпожа Ругон подошла к столу, за которым сидел ее супруг. Выглядел он сосредоточенным, неприступным и в первый момент нетерпеливо отмахнулся от жены, но сразу же встал, как только она шепнула ему пару слов.

– Прекрасно! Прекрасно! – пробормотал он, попросил партнеров извинить его и пожал Фожа руку. Ругон, семидесятилетний толстяк с очень бледным лицом, держался важно, как какой-нибудь миллионер. В Плассане же считали, что этот красивый, седовласый, скупой на слова старик имеет вид политического деятеля. Они с Фожа обменялись несколькими учтивыми фразами, и Ругон снова сел за карточный стол, а довольная Фелисите вернулась в гостиную.

Оставшись без опеки, аббат нимало не смутился и несколько минут наблюдал за вистующими, хотя в действительности его интересовали драпировки, ковер и мебель. В маленьком салоне со светло-кремовыми стенами стояли между окнами три книжных шкафа из потемневшего от времени грушевого дерева, отделанные в верхней части медным багетом. Больше всего эта комната напоминала кабинет судейского чиновника. Священник, вознамерившийся произвести полный осмотр дома, начал с главной гостиной. Салон, где преобладали зеленый цвет, строгие линии и позолота, сочетал в себе административную строгость министерства и кричащую роскошь ресторана. Рядом находился будуар, где Фелисите принимала днем; стены здесь были соломенно-желтые, а многочисленные пуфы, кресла и диванчики с обивкой в лиловых разводах занимали почти все свободное пространство.

Фожа выбрал место у камина, сделав вид, что решил согреть ноги. Через распахнутую дверь он видел большую часть гостиной. Любезнейший прием, оказанный ему госпожой Ругон, удивил Фожа. Он стал размышлять об этом, прикрыв глаза, но тут за высокой спинкой кресла, скрывающей его от окружающих, раздался чей-то голос. Аббат притворился разомлевшим от жаркого пламени и приготовился слушать.

– Я однажды был в их доме на другой стороне улицы Банн, – говорил этот тягучий голос. – Вы, очевидно, были тогда в Париже, раз не посещали желтый салон Ругонов, жалкую комнату со стенами в дешевых обоях лимонного цвета по пятнадцать су за рулон и хромоногими креслами с плюшевой обивкой… Но прошло время, и вот эта смуглянка в коричневом шелковом платье восседает на пуфе и подает руку коротышке Делангру. Держу пари, она ждет поцелуя!

– Должно быть, им пришлось украсть немало денег, чтобы обустроить лучший в городе салон! – ответил смешливый и явно молодой голос.

– Мадам всегда обожала приемы, – продолжил первый собеседник. – Она могла питаться хлебом и водой, лишь бы по вечерам подавать гостям лимонад… Знаю я этих Ругонов, оба волевые и до того жадные до наживы, что не побрезговали бы и убийством. Сорок лет они жаждали утех и наслаждений, и государственный переворот помог им насытиться всем этим аж до несварения! Вот этот самый дом раньше принадлежал господину Пероту – сборщику налогов, убитому во время сен-рурской бойни тысяча восемьсот пятьдесят первого года. Да уж, судьба была к ним благосклонна: случайная пуля избавила супругов от человека, стоявшего между ними и деньгами. Они наследовали этому бедняге… Выбирая между домом и должностью, Фелисите без сомнения выбрала бы дом. Она лет десять сходила по нему с ума, желала заполучить его с неистовством, присущим разве что беременной, почти заболевала при виде богатых штор на сверкающих окнах. В Плассане после второго декабря шутили: «Для Ругонши этот дом все равно что Тюильри!»

– Откуда же взялись деньги на покупку?

– Темна вода во облацех, дружок… Их сын Эжен – свой человек в Тюильри, он сделал в Париже феноменальную политическую карьеру, стал депутатом и министром. Ему не стоило никакого труда добиться для отца доходной должности, а тот провернул в городе хитрое дельце. Дом куплен на деньги от сделок или банковского займа… Так или иначе, но сегодня они богачи и наверстывают упущенное время. Полагаю, сын держит связь с родителями – они до сих пор не сделали ни одного faux pas[103].

Говоривший умолк, хихикнул и повел рассказ дальше.

– Я едва удерживаюсь от смеха, глядя, как чертова тараторка Фелисите изображает герцогиню!.. Вспоминаю желтую гостиную, вытертый ковер на полу, пыльные консоли, засиженный мухами муслиновый абажурчик… А вот и девицы Растуаль… До чего она с ними любезна, а как ловко управляется с треном своего платья! Однажды, милый друг, старуха умрет прямо здесь, в ее зеленом царстве, несгибаемая и торжествующая.

Аббат Фожа чуть повернул голову и увидел хозяйку дома во всем ее великолепии в окружении свиты. Несмотря на короткие, как у карлицы, ноги, она будто бы стала выше ростом и удостаивала склонявшихся в угодливом поклоне гостей милостивым взглядом правящей королевы. Иногда она прикрывала глаза, словно собираясь лишиться чувств, и тогда ее век касались золотые отблески потолочной лепнины.

– А вот и ваш отец, наш добрый доктор… – сообщил первый собеседник. – И как это он не просветил вас касательно Ругонов, ему уж точно известно больше моего.

– Он все опасается, что я его скомпрометирую, – ответил смешливый молодой человек. – Старик проклял меня – заявил, что не желает растерять всех пациентов… А теперь я вас покину, хочу поприветствовать братьев Маффр.

Скрипнули ножки стульев, и высокий молодой человек, чье лицо было отмечено печатью бурной жизни, направился к выходу из малой гостиной. Тот, что так едко высмеивал Ругонов, тоже поднялся и наговорил оказавшейся рядом даме кучу нежных слов. Она рассмеялась и назвала его «милым другом де Кондаменом». Священник узнал шестидесятилетнего красавца, на которого указал ему Муре, когда тот гулял по саду супрефектуры. Кондамен переместился в кресло, стоявшее по другую сторону камина, и только тут заметил Фожа. Он нисколько не смутился, одарил его улыбкой и заговорил с самоуверенностью светского человека:

– Кажется, мы, сами того не ведая, исповедались… в вашем присутствии, сударь… Злословие – ужасный грех, не так ли? Хвала Всевышнему, вы были рядом и отпустили его.

Фожа прекрасно владел собой и все-таки едва заметно покраснел, различив в голосе де Кондамена упрек в нескромности. Подслушивать ведь тоже нехорошо. Неблагородно… Впрочем, тот явно не считал любопытство за грех и даже пришел в восхищение: ему удалось сделать священнослужителя своим соучастником. Пусть и невольным. Теперь он чувствовал себя совершенно свободно и мог убить вечер, излагая скандальные истории о гостях. Ничто на свете не доставляло этому человеку большего удовольствия, и аббат, новичок в Плассане, показался ему идеальным слушателем. Вдобавок нечто неуловимое в облике Фожа – то ли написанный на его лице жадный интерес, то ли поношенная сутана – убеждало Кондамена, что излишняя откровенность не будет иметь нежелательных последствий.

Минут через пятнадцать он уже расписывал Плассан с красноречием завзятого сплетника.

– Вы пока что не вошли в наше общество, сударь, – говорил он, – и мне доставит удовольствие, если я сумею просветить вас… Плассан, по сути своей, провинциальная дыра, однако жить тут можно научиться… со временем. Я родился недалеко от Дижона, получил назначение, переехал, чудовищно заскучал и возненавидел здешние места. Ну а после тысяча восемьсот пятьдесят первого года жизнь в провинции стала совсем уж унылой. Людьми здесь управлял животный ужас, один только вид жандарма пугал так сильно, что хотелось спрятаться – хоть в лесу, хоть под землей… Но постепенно все вернулось в привычную колею, и даже я смирился. Редко бываю дома, совершаю долгие верховые прогулки, свел дружеские знакомства.

Кондамен сделал паузу и потом продолжил, понизив голос:

– Прислушайтесь к моему совету, господин аббат: проявляйте осмотрительность. Вы и вообразить не можете, какой промах я допустил! В Плассане существует три совершенно разных квартала: старый, где люди нуждаются в утешении и подаянии; Сен-Марк, населенный местной знатью, где властвуют скука и зависть… в дела тамошних обитателей лучше не вмешиваться; и последний, новый квартал, его сейчас возводят вокруг супрефектуры. Только его я полагаю единственно пригодным для проживания. Не повторяйте мою ошибку, не селитесь в квартале Сен-Марк! Я поступил так, решив, что окажусь среди своих, а очутился рядом с великосветскими вдовами да обедневшими стариками-маркизами, которые только и делают, что оплакивают времена, «когда королева Берта пряла»[104]. Никто не принимает, не устраивает праздников. Мои соседи будто объявили бойкот установившемуся счастливому миропорядку… Еще чуть-чуть, и я бы себя скомпрометировал – ни больше ни меньше. Пекёр очень веселился… Вы ведь знаете господина Пекёра де Соле, нашего супрефекта?.. Короче говоря, я перебрался поближе к проспекту Совер и нанял квартиру в доме на площади. В Плассане не с кем иметь дело, местная знать безнадежна, интересны разве что парвеню, их немного, но они очаровательны и щедры к чиновникам. Благодаря им мы благоденствуем, живем собственным тесным кругом, нимало не беспокоясь о жителях, как завоеватели, разбившие шатер в покоренной стране.

Он издал довольный смешок, подвинул ноги еще ближе к огню, взял стакан пунша с подноса проходившего мимо слуги и медленно выпил, продолжая краем глаза наблюдать за собеседником. Фожа понял, что ему придется подать реплику, чтобы не прослыть невежей.

– Этот дом выглядит очень гостеприимным… – Он развернулся в кресле, чтобы видеть зеленую гостиную, где стоял гул голосов.

– Не буду спорить, – ответил Кондамен, сделав очередной глоток. – Благодаря Ругонам мы реже вспоминаем Париж. На приемах сходятся люди противоположных взглядов, так что бывает весело. Пекёр тоже гостеприимный хозяин… Ругонам четверги хозяйки обходятся недешево, и казенных денег, как Пекёр, они не имеют, зато могут облегчать карманы налогоплательщиков.

Кондамен рассмеялся собственной удачной шутке, поставил стакан на каминную доску и продолжил, придвинувшись ближе к собеседнику:

– Особенно забавны разыгрывающиеся тут комедии. Кто только в них не участвует!.. Видите ту даму с лицом блеющей овечки, сидящую рядом с дочерьми? Это госпожа Растуаль, ей уже сорок пять, но глядите, как она взмахнула ресницами, стоило Делангру сесть напротив! Он слева, тот, что похож на шута… Лет десять назад у них начался роман; говорят, одна из дочерей от него, правда, неизвестно которая… А знаете, что самое смешное? У Делангра тогда же случился разлад с женой, и она будто бы родила от известного в Плассане художника.

Аббат Фожа опустил веки, решив показать, что шокирован услышанным, и господину Кондамену захотелось оправдаться:

– Я ничуть не преувеличиваю, мне отлично знаком нрав Делангра, он тот еще ловкач! Думаю, его отец был масоном. Лет пятнадцать назад он участвовал в незначительных судебных процессах, которыми побрезговали другие адвокаты. Госпожа Растуаль в прямом смысле слова вытащила его из нищеты, даже посылала зимой дрова, чтобы бедняжка не мерз. Благодаря этой даме он получил первые значимые дела и выиграл их. Причем тогда Делангр ловко скрывал свои политические воззрения. Потому-то в тысяча восемьсот пятьдесят втором году, подбирая кандидата на пост мэра, мы сразу подумали о нем; только он мог занять эту должность, не всполошив ни один из трех кварталов города. С тех пор он не знает поражений, у него безоблачное будущее. Жаль только, что они с Пекёром вечно спорят по пустякам.

Кондамен прервал свой рассказ, увидев высокого молодого человека, своего давешнего собеседника, и представил его аббату.

– Господин Гийом Поркье, сын доктора Поркье.

Гийом сел рядом, и Кондамен спросил с усмешкой:

– Заметили что-нибудь, стоящее внимания?

– Ничегошеньки! – шутливо отозвался молодой человек. – Правда, видел супругов Палок. Госпожа Ругон вечно их куда-нибудь запрятывает, чтобы избежать неприятностей. Говорят, одна дама на сносях едва не потеряла ребенка, столкнувшись с ними на улице… Палок пожирает взглядом Растуаля, будто хочет напугать его до смерти, вы же знаете, что это чудище лелеет мечту умереть председателем суда.

Оба ужасно развеселились – в тесном мирке государственных служащих уродство Палоков было предметом вечных насмешек; потом молодой Поркье продолжил доверительным тоном:

– Появился господин де Бурде. Вам не кажется, что избрание маркиза де Лагрифуля заставило бедолагу отощать еще сильнее? Он безутешен! Ему так хотелось стать префектом, что он, истый орлеанист, продался легитимистам в надежде, что это приведет его прямиком в Палату представителей, а там и до префектуры будет рукой подать… Де Бурде чудовищно оскорбился, что ему предпочли маркиза, дурака, вьючного осла, который ни черта не смыслит в политике, – в отличие от него, разбирающегося в этих делах лучше всех!

– Он невыносим в своем рединготе, застегнутом на все пуговицы, и в плоской шляпе доктринера… – Кондамен пожал плечами. – Была бы их воля, они всю Францию уподобили бы Сорбонне, где учат на адвокатов и дипломатов, а студенты умирают от скуки… Между прочим, Гийом, я слышал, вы ведете развеселую жизнь.

– Неужели?! – со смехом воскликнул Поркье.

– Именно так, дружок! Я знаю это от вашего отца, он удручен, уверяет, что вы играете, проводите все ночи в подозрительных местах, нашли какое-то питейное заведение за тюрьмой, настоящий притон, водитесь с шалопаями, кутите. Мне даже рассказывали…

В комнату вошли две гостьи, и Кондамен продолжил уже шепотом на ухо Гийому, а тот кивал, давясь смехом. Глаза у обоих сверкали, они явно наслаждались неприличной историей «не для дам».

Аббат Фожа остался сидеть на своем месте, но больше не слушал: он следил за Делангром, расточавшим любезности в зеленой гостиной, и так увлекся, что не заметил старика Буррета, подававшего ему знаки, и тому пришлось тронуть его за плечо и попросить следовать за собой. Буррет отвел Фожа в комнату с карточными столами и начал увещевать:

– Друг мой, вы впервые в этом доме и совершили досадный промах, вступив в столь долгую беседу с теми господами.

Фожа ответил удивленным взглядом, и Буррет поспешил уточнить:

– У них весьма сомнительная репутация… Я им не судья и не намерен злословить, но из дружеского чувства к вам хотел предупредить.

Старый аббат повернулся, чтобы уйти, но Фожа задержал его:

– Вы меня растревожили, дорогой друг, объяснитесь, прошу вас! Думаю, вы способны внести ясность, никого не хуля.

– Ну что ж… Сын доктора Поркье приводит отца в отчаяние и подает дурной пример всей молодежи Плассана. В Париже у него не осталось ничего, кроме долгов, а наш город он просто ставит с ног на голову… Что до господина де Кондамена…

Старый священник умолк, набираясь мужества для откровений.

– Он… неудержимо болтлив и, боюсь, совершенно аморален, никого не щадит и шокирует всех честных граждан… У меня язык не поворачивается, но… кажется, с его браком что-то нечисто. Видите ту молодую женщину – ей нет и тридцати! – окруженную множеством почитателей? Это госпожа де Кондамен. Однажды он привез ее в Плассан… неизвестно откуда… и на следующий же день эта дама стала здесь всемогущей. Благодаря ей Кондамен и Поркье-старший были награждены. Ничего удивительного, влиятельные друзья в Париже! Умоляю, никому не повторяйте услышанные от меня слова. Госпожа де Кондамен очень дружелюбна и щедра, я бываю у нее и не переживу, если она сочтет меня врагом. Наш долг наставить эту женщину на путь истинный, если она грешна, не так ли? Но ее муж… Буду откровенен… Он – гадкий человек, вам лучше держаться от него подальше.

Аббат Фожа посмотрел в глаза честному старику. Он уже заметил, что госпожа Ругон следит за их разговором и вид у нее озабоченный.

– Вы увещеваете меня по поручению нашей любезной хозяйки? – вдруг спросил он.

– Как вы догадались?! – изумился Буррет. – Она попросила не выдавать ее, но раз уж вы поняли… Эта достойная женщина очень огорчится, если священнослужитель поведет себя в ее доме неподобающим образом. Увы, госпожа Ругон вынуждена принимать самых разных людей.

Ни один из сидевших за столом картежников не оторвался от игры, никого не заинтересовал чужой разговор. Фожа поблагодарил Буррета, обещал быть осмотрительнее и вернулся в большую гостиную, где мгновенно ощутил враждебную атмосферу, ставшую еще холоднее и пренебрежительнее. Дамы подбирали юбки, словно боясь запачкаться о него, мужчины отворачивались со смешками… однако же аббат оставался совершенно спокойным. Расслышав нарочито отчетливо произнесенное слово «Безансон» из угла, где центром притяжения была госпожа де Кондамен, Фожа твердым шагом направился к группе ее приближенных. Они мгновенно замолчали и только смотрели на чужака со злым любопытством. Обсуждали, конечно же, его – передавали какую-то грязную сплетню. Фожа стоял за спиной у девиц Растуаль, они не могли его видеть, и младшая спросила:

– Почему все обсуждают этого аббата? Что такого ужасного он мог натворить в Безансоне?

– Мне известно немного, – ответила старшая. – Кажется, поссорился со своим кюре и едва не задушил его. А еще папа говорил, что он ввязался в какую-то промышленную аферу, а дело лопнуло.

– Но ведь его пригласили… Он здесь, в малой гостиной, я только что видела, как он беседовал с господином де Кондаменом, они смеялись!

– Значит, у нас есть все причины не иметь с ним никаких дел.

Лоб Фожа покрылся испариной, но аббат не дрогнул, только стал землисто-бледным и поджал губы. Ему показалось, что все вокруг обсуждают, как он душил кюре и в каком сомнительном деле участвовал. Лица Делангра и доктора Поркье были суровы, де Бурде, о чем-то вполголоса беседовавший с дамой, презрительно морщился. Мировой судья господин Маффр рассматривал его исподлобья, со звериным любопытством, словно принюхивался, прежде чем укусить. Безобразные Палоки радостно щерились, упиваясь жестокими словами, передававшимися из уст в уста, и становились все безобразнее. Фожа медленно отступил на несколько шагов и заметил госпожу Растуаль, усевшуюся в кресло между дочерьми, как наседка, защищающая потомство от покушения хищника. Аббат прислонился к пианино, которое очень кстати оказалось у него за спиной, и застыл с гордо поднятой головой и неподвижным, как у статуи, лицом. Он не сомневался, что против него составлен заговор, иначе с ним не обращались бы как с парией.

Он оглядывал гостиную из-под полуприкрытых век и с трудом сдержал дрожь, заметив за заслоном из дамских юбок аббата Фениля: тот развалясь сидел в кресле и гадко ухмылялся. Их глаза встретились, и несколько долгих секунд они смотрели друг на друга, как дуэлянты на смертельном поединке; потом зашуршали шелка, и старший викарий исчез в пене кружев.

Фелисите, совершив ловкий маневр, оказалась рядом с фортепиано и усадила за него старшую девицу Растуаль, недурно исполнявшую романсы. Уверившись, что рядом нет чужих ушей, она увлекла аббата Фожа к окну и спросила:

– Чем вы досадили Фенилю?

Они говорили очень тихо. Фожа сначала изображал недоумение, но госпожа Ругон добавила несколько слов, повела плечами, и он сдался и заговорил. Оба улыбались и вроде бы вели пустую светскую беседу, но блеск глаз выдавал важность обсуждаемого. Звуки музыки было стихли, но затем барышне пришлось спеть еще и «Солдатскую голубку», очень популярную у публики.

– Вы начали крайне неудачно, – негромко произнесла Фелисите. – Повели себя недопустимо, и я советую вам в ближайшее время не возвращаться сюда… Вас должны полюбить, понимаете? Следует действовать осторожно, приручать, а не брать нахрапом – или все будет потеряно.

– Полагаете, источник слухов – аббат Фениль? – после долгой паузы спросил аббат.

– Вряд ли, он очень хитер и не стал бы действовать открыто. Скорее всего, он нашептал эти гадости на ушко одной из кающихся грешниц. Не знаю, разгадал аббат вашу тактику или нет, но он определенно боится вас и пустит в ход любое оружие. Мало того, Фениль как исповедник и духовник близок со многими видными горожанами. Именно он помог маркизу де Лагрифулю пройти в депутаты.

– Напрасно я принял ваше приглашение! – в сердцах произнес аббат.

Фелисите недовольно поджала губы, но тут же продолжила:

– Не стоило вам любезничать с де Кондаменом! Я сделала все, что могла: получив письмо из Парижа от известной вам особы, сочла, что посещение моего дома будет первым правильным шагом, что у вас завяжутся дружеские связи, а вы вместо этого восстановили против себя всех и каждого… Скажу прямо: вы будто сознательно упускаете удачу. Было ошибкой поселиться в доме моего зятя, жить затворником и ходить в сутане, над которой потешаются даже уличные мальчишки.

Фожа нетерпеливо дернул шеей, но ответил учтиво:

– Я приму во внимание ваши разумные замечания, но попрошу впредь не помогать мне, это только вредит делу.

– Согласна, – кивнула старая дама. – В следующий раз вы должны войти в эту дверь триумфатором… И еще кое-что, сударь. Я принимаю в вас участие, поскольку вашего успеха желают в Париже, так вот вам мой совет: не дичитесь, станьте полюбезнее, добейтесь успеха у дам. Хотите покорить Плассан – понравьтесь им.

Старшая девица Растуаль закончила романс, взяв последний аккорд; ей сдержанно поаплодировали. Госпожа Ругон рассталась с аббатом, чтобы поблагодарить певицу, да так и осталась в центре комнаты, пожимая руки мужчинам и целуясь с дамами. Время близилось к одиннадцати, гости начали расходиться. Фожа расстроился, поняв, что почтенный Буррет тихонько ускользнул под музыкальный аккомпанемент: он рассчитывал составить ему компанию, тем самым обеспечив себе достойное отступление с поля боя. Если он уйдет один, завтра все в городе будут повторять, что его выставили из дома Ругонов. Он снова занял позицию в амбразуре окна, думая, как исправить положение.

В опустевшей гостиной задержались несколько дам; одна из них была очень просто одета. Фожа узнал госпожу Муре, которую очень молодила прическа: ее лоб охватывало бандо, а волнистые волосы были расчесаны на прямой пробор. Фожа поразился спокойному выражению ее лица и большим черным глазам с поволокой. Он не видел ее весь вечер; наверное, она сидела в углу, сложив руки на коленях, и сожалела о впустую потраченном времени. Теперь она встала, чтобы проститься с матерью.

Госпожа Ругон упивалась моментом: плассанский бомонд вытекал из ее гостиной с поклонами и реверансами, благодаря за вкусный пунш и приятно проведенное время. «Когда-то они мною пренебрегали, а теперь самые богатые и знатные соревнуются друг с другом в любезностях и улыбках!»

– Ах, сударыня, в вашем доме забываешь обо всем… – исходил елеем мировой судья Маффр.

– Никто, кроме вас, в нашем захолустье, не умеет устраивать приемы, – томно шептала госпожа де Кондамен.

– Не забудьте, завтра вы обедаете у нас, – заливался соловьем господин Делангр, – чем бог послал, уж не обессудьте, в нашем доме все запросто, не то что у вас.

Марта дождалась своей очереди, обняла мать и повернулась, чтобы уйти, но Фелисите задержала ее и подозвала Фожа.

– Надеюсь, вы галантный кавалер, господин аббат?

Он молча поклонился.

– Вы меня очень обяжете, если проводите мою дочь, вы ведь живете в одном доме. Вам это труда не составит, а я буду спокойна, зная, что Марта не одна в темном переулке.

Марта кротко попыталась объяснить, что опасаться совершенно нечего, но госпожа Ругон настаивала, и ей пришлось уступить. В дверях Фелисите с улыбкой повторила аббату на ухо:

– Не забудьте мои наставления… Если вам нужен Плассан, покоряйте женские сердца!