На следующий день в дом Муре явилась мать Марты, старая госпожа Ругон, что стало неординарным событием, поскольку зять был не в лучших отношениях с тестем и тещей. Ситуация усугубилась после избрания маркиза де Лагрифуля. Старшие Ругоны считали, что Муре помог ему стать депутатом, использовав свое влияние на крестьян. Обычно Марта навещала родителей одна. Ее мать, прозванная «смуглянкой Фелисите», в свои шестьдесят шесть сохранила отличную фигуру и девичью живость, носила только шелковые платья со множеством оборок, а из цветов чаще всего выбирала желтый и коричневый. Когда она появилась, в столовой были только Муре с Мартой.

– Да это никак твоя матушка… Зачем это она пожаловала, мы вроде виделись всего месяц назад? – удивился Муре. – Не иначе снова что-то подлое замыслила.

До женитьбы на Марте он служил приказчиком в тесной лавке Ругонов в старом квартале. Торговля шла тогда неважно, и потому недовольный Муре сомневался в деловой хватке хозяина. Ругоны же, в свою очередь, злились на зятя за его быстрый успех в делах. Слыша фразу: «Я разбогател, потому что много трудился!» – они поджимали губы, не сомневаясь, что он полагает, будто их деньги нажиты сомнительным путем. Хотя Фелисите жила в красивом доме на площади Супрефектуры, в душе она завидовала маленькому мирному обиталищу Муре, сжигаемая ревностью бывшей торговки, обеспечившей себе безбедную старость отнюдь не работой за прилавком.

Фелисите коснулась губами лба Марты, как будто та все еще была шестнадцатилетней девочкой, и подала руку зятю. Чаще всего в их общении преобладал кисло-сладкий тон насмешливой учтивости.

– Так-так, мой милый мятежник, значит жандармы вас до сих пор не задержали? – с улыбкой спросила она.

– Нет, как видите! – рассмеялся в ответ Муре. – Очевидно, ждут приказа от вашего мужа.

– Недурно сказано! – сверкнула глазами Фелисите.

Марта бросила на мужа умоляющий взгляд – в этот раз он зашел слишком далеко, – но разгорячившийся Муре продолжил:

– До чего же мы неучтивы, сидим в столовой, вместо того чтобы пройти в гостиную.

Это была одна из его излюбленных шуточек, он вечно высмеивал великосветские манеры тещи, принимая ее в своем доме. Марта попыталась было уговорить мужа остаться в столовой, но не преуспела в этом, и им с матерью пришлось перейти в гостиную, где Муре принялся двигать кресла и открывать ставни. Семья почти не пользовалась этой комнатой, и вся мебель стояла в чехлах, когда-то белых, а теперь пожелтевших от времени и сырости, которой тянуло из сада.

– Роза стала совершеннейшей бездельницей, – бурчал Муре, стирая пыль с маленькой консоли.

Затем он повернулся к теще и произнес ироничным тоном:

– Извините нашу бедность, сударыня… Не всем повезло сказочно разбогатеть…

Фелисите не без труда сдержала гнев, посмотрела на зятя, медленно выдохнула и сказала любезно:

– Я только что была у госпожи де Кондамен, а теперь вот решила проведать вас… Дети, надеюсь, здоровы? Как и вы, дорогой зять?

– Все мы в полном здравии, благодарю за заботу, – ответил Муре, изумленный почти дружеским участием в голосе старой женщины.

Фелисите, не предоставив ему возможности вернуться к обмену колкостями, начала расспрашивать Марту о всяких пустяках и по-доброму укорила зятя за то, что он редко позволяет сыновьям и Дезире «навещать бабушку, которая так их любит!».

– Хочу, чтобы вы знали, милые мои, что я и в этом сезоне намерена принимать по четвергам… Ты ведь не откажешься бывать у меня, дорогая? И вы, Муре, тоже, может, удостоите нас своим присутствием?

Воркование тещи усыпило бдительность главы семьи, он растерялся, забыл все колючие слова и ограничился лишь отговоркой:

– Вам прекрасно известно, сударыня, что это невозможно… У вас бывает много людей, которые не преминут испортить мне настроение; кроме того, я не желаю вмешиваться в политику.

– Как же сильно вы заблуждаетесь, Муре! – воскликнула Фелисите. – Моя гостиная – вовсе не клуб, и я совсем к этому не стремлюсь. Каждому в городе известно: я делаю все, чтобы любой гость чувствовал себя как дома. А о политике если и разговаривают, то вполголоса, она давно мне надоела… Так в чем же дело?

– Вы пускаете к себе всех прохвостов из супрефектуры, – недовольно буркнул Муре.

– Прохвостов? – переспросила Фелисите. – Прохвостов… Конечно, я их принимаю, но вот Пекёр де Соле этой зимой вряд ли будет у нас частым гостем: муж так и заявил ему, что на выборах его провели как последнего болвана… Друзья же господина де Соле достойные люди. Делангр и де Кондамен очень милы, Палок – добрейшая душа, а о докторе Поркье вы уж точно ничего плохого сказать не можете.

Муре молча пожал плечами.

– Кстати, я «пускаю к себе», как вы изволили выразиться, и шайку Растуаля – достойных господ Маффра, нашего ученого друга де Бурде, бывшего префекта… Признайте же наконец, что я не выбираю посетителей в каком-то одном лагере, иначе моя гостиная была бы пуста! Мы ценим умных людей и хотим, чтобы все достойные граждане Плассана бывали на моих суаре… Поймите, Муре: моя гостиная была и останется нейтральной территорией. Именно так и никак иначе.

Фелисите разгорячилась. Любой разговор о «салоне» в конце концов неизменно выводил ее из себя. Она гордилась своим детищем и желала царить и править там, как светская дама. Роль лидера партии Фелисите не нравилась… Впрочем, самые близкие к ней люди были уверены, что госпожа Ругон исповедует примиренческую тактику по совету своего сына Эжена, занимающего министерский пост в правительстве. Это он пожелал, чтобы мать стала в Плассане олицетворением мягкости и терпимости Империи.

– Не будем спорить, – проворчал Муре, – ваш Маффр – клерикал, де Бурде – обыкновенный дурак, остальные в большинстве своем – мерзавцы и мошенники. Благодарю за приглашение, но я привык рано ложиться и потому предпочту сидеть дома.

Фелисите поднялась со стула, демонстративно повернулась спиной к зятю и спросила у дочери:

– Надеюсь, на тебя я все еще могу рассчитывать, дорогая?

– Ну конечно, матушка! – радостным тоном ответила Марта, пытаясь таким образом извиниться за резкость мужа.

Госпожа Ругон увидела игравшую в саду Дезире, решила приласкать внучку и вышла на террасу, еще не просохшую после утреннего дождя. Девочка выглядела скованной, даже напуганной, и старая дама уже готова была оставить ее в покое, как вдруг заметила шторы на окнах верхнего этажа и ужасно удивилась.

– Вы сдали комнаты?.. Ах да, конечно, я вспомнила – теперь у вас живет священник… Ну и каков он, этот аббат?

Муре бросил на тещу подозрительный взгляд, мгновенно решив, что она нанесла им неожиданный визит, желая что-нибудь разнюхать о Фожа.

– Я ничего не знаю об этом человеке… – сказал он, не спуская глаз с Фелисите. – Не поделитесь сведениями?

– Я?! – изумилась старая дама. – Мы никогда с ним не встречались… Но со слов отца Буррета мне известно, что Фожа – викарий церкви Святого Сатурнина, а значит, нужно будет позвать его на один из моих четвергов. В дополнение, так сказать, к ректору семинарии и секретарю монсеньора.

Она повернулась к Марте.

– Пожалуйста, милая, попробуй осторожно разузнать, как бы он отнесся к моему приглашению.

– Мы редко его видим, – счел нужным вмешаться Муре. – К тому же он не расположен вести беседы… А мне это и вовсе ни к чему.

Он пристально смотрел на тещу, уверенный, что, хотя старой даме многое известно, просвещать его она не намерена. Недоверчивый взгляд Муре нимало не смутил Фелисите.

– Ладно, так тому и быть, – непринужденным тоном бросила она. – Думаю, что я найду возможность пригласить этого вашего Фожа, если он окажется достойной личностью. До свидания, дети мои.

На крыльце госпожа Ругон встретилась с высоким стариком в пальто, синих суконных брюках и надвинутом по самые брови меховом картузе. В руке он держал хлыст.

– Кого я вижу! Дядюшка Маккар! – воскликнул Муре и с любопытством взглянул на тещу.

Фелисите не сумела – или не пожелала – скрыть раздражение. Маккар, внебрачный сын старика Ругона, скомпрометировал себя участием в крестьянских волнениях 1851 года в Пьемонте. Вернуться во Францию ему помог сводный брат. Теперь он существовал на весьма недурную ренту, купил себе – неизвестно на какие деньги – домик в Тюлете, в трех лье от Плассана, а обустроившись, приобрел еще и двуколку и лошадь. Он разъезжал по дорогам, покуривал трубку, наслаждался солнцем и смотрел на мир с хищным оскалом. Недоброжелатели шептались, что братья якобы совершили вдвоем какое-то преступление и Антуан Маккар живет за счет Пьера Ругона.

– Приветствую, дядя! – преувеличенно радостно произнес Муре. – Решили навестить нас?

– А как же иначе? – удивился старик. – Я всегда так делаю, когда бываю в Плассане… О Фелисите, какая неожиданная встреча, а я заезжал к Ругону, у меня к нему дельце.

– Он был дома? – вскинулась женщина. – Ну что же, Маккар, это хорошо…

– Да, мы повидались и поговорили. Прекрасный он человек, Ругон.

Тут Маккар хмыкнул, сделав вид, что не замечает тревожного нетерпения Фелисите, и продолжил тем особенным тоном, что заставляет окружающих подозревать насмешку:

– Мальчик мой, я привез тебе двух кроликов. Роза уже забрала корзину… Ругон тоже получил две тушки, они у вас дома; Фелисите, потом скажете, каковы оказались на вкус. Жирные зверушки, я их нарочно для вас откормил… Ничего не могу с собой поделать, детки, люблю делать подарки.

Муре мысленно злорадствовал, видя, как побелевшая от ярости Фелисите поджимает губы, разрываясь между желанием уйти и потребностью остаться, чтобы не уступить «поле боя» Маккару и не допустить насмешек над собой.

– Спасибо, дядюшка, – сказал Муре, – давешние сливы оказались очень вкусными… Как насчет стаканчика вина?

– С удовольствием, дружок, с удовольствием.

Роза подала ему стакан, он устроился на перилах, полюбовался вином на просвет и медленно выпил, то и дело причмокивая.

– Оно из Сент-Этропа, точно тебе говорю. Меня не обманешь…

Маккар покачал головой, и Муре вдруг спросил с особой интонацией:

– Как идут дела в Тюлете?

Старик обвел присутствующих взглядом, прищелкнул языком, отставил стакан и ответил спокойно, как бы между прочим:

– Неплохо… Позавчера получил о ней известия. Она все та же.

В разговоре наступила пауза. Фелисите смотрела куда-то вбок, явно не желая ни с кем встречаться взглядом. Муре своим вопросом растравил семейную рану, напомнив, что мать Ругона и Маккара уже несколько лет содержится в тюлетской лечебнице для умалишенных. Усадьба Маккара располагалась по соседству; Ругон словно специально поселил там старого чудака, чтобы тот присматривал за родительницей.

– Время позднее, хорошо бы мне вернуться до ночи… Муре, мальчик мой, так я жду тебя, не забудь.

– Непременно приеду, дядюшка. Не обману.

– И всех привезешь, понял? Всех… Уж очень мне одному тоскливо. Я стол накрою и сам приготовлю что-нибудь вкусное, – пообещал Маккар и добавил, обращаясь к Фелисите: – Передайте Ругону, что я рассчитываю на вас обоих. И не тревожьтесь о старой даме неподалеку, что уж тут поделаешь, не умирать же теперь со скуки… С ней все хорошо, о ней заботятся, я правду говорю… Напою вас вином – легоньким, из винограда с холмов Сея. Славное вино, пьяное!

Он направился к двери. Фелисите следовала за ним по пятам, только что в спину не подталкивала. Муре, Марта и дети проводили их до ворот. Старик как раз отвязывал лошадь, когда появился аббат Фожа и черной тенью бесшумно проскользнул в дом, едва заметно кивнув всем в знак приветствия. Фелисите стремительно повернулась и проводила его взглядом до лестницы, но лица не рассмотрела. Лишившийся от удивления дара речи Маккар покачал головой, а придя в себя, спросил, понизив голос:

– Ты взял жильца? Странный тип… Кюре – не лучший выбор, говорят, от них одни беды!

Старик устроился на скамейке, присвистнул, тележка медленно покатила вниз по улице Баланд, и очень скоро его круглая спина и меховой картуз исчезли за углом улицы Таравель. Муре обернулся и услышал, как теща говорит Марте:

– Если это сделаешь ты, милая, приглашение будет менее официальным. Постарайся ради меня, девочка, и…

Фелисите осеклась, заметив, что Муре все слышал, порывисто обняла Дезире и вышла, но на всякий случай обернулась проверить, не вернулся ли Маккар, чтобы позлословить о ней.

– Ты, надеюсь, не забыла, что я раз и навсегда запретил тебе участвовать в делишках твоей матери? – сказал Муре. – Вечно она ввязывается в истории, далекие от ее понимания. За каким дьяволом ей понадобился аббат? Не ради же прекрасных глаз она хочет его заполучить, наверняка что-то задумала. И Фожа не просто так перебрался из Безансона в Плассан. Я чую интригу!

Марта вернулась к работе – она уже несколько дней починяла постельное белье. Муре топтался рядом, продолжая свой монолог:

– До чего же они нелепые, старик Маккар и твоя мать! Терпеть друг друга не могут! Я думал, она лопнет от злости, когда он заявился… словно боится, как бы дядюшка не наговорил лишнего, не выдал ее тайны. А с него бы сталось, он много чего знает… Я ни за что к нему не поеду, не дам заманить себя в эту сумятицу… Прав был отец, когда говорил, что семью моей матери – и Ругонов, и Маккаров – не исправишь. В нас обоих течет их кровь, так что ты уж на правду не обижайся. И пусть сегодня они богаты, но имя их чище не стало, а совсем наоборот.

Выговорившись, Муре отправился пройтись на проспект Совер, встретил там нескольких приятелей, обсудил с ними погоду, виды на урожай и вчерашние происшествия. На следующее утро он озаботился крупной поставкой миндаля, провел в хлопотах больше недели и совсем перестал думать об аббате Фожа. Тот ему наскучил: какой прок от человека, который больше молчит, чем говорит, и все время скрытничает? Дважды Муре сумел избежать беседы с жильцом, решив, что тот просто хочет узнать конец истории о прохиндеях из супрефектуры и приспешниках Растуаля. Роза поведала ему, что госпожа Фожа тоже пыталась ее разговорить, и Муре твердо решил отныне держать язык за зубами. Теперь, если выдавалось свободное время, он находил для себя другие развлечения и, глядя на плотно задернутые шторы на окнах комнаты верхнего этажа, злорадно приговаривал:

– Валяй, дружок, прячься… Знаю, ты стоишь там и караулишь меня. Дудки, больше я ничего не расскажу тебе о соседях!

Муре ликовал, думая о тщетных усилиях Фожа, и очень старался не угодить в западню, но как-то вечером по пути домой заметил, что в пятидесяти шагах от него, у двери Растуалей, остановились аббаты Буррет и Фожа. Он спрятался за углом и выжидал четверть часа, пока священнослужители наконец не расстались после весьма бурного разговора. Муре показалось, что старик едва ли не умолял его жильца зайти с ним вместе к председателю суда. Фожа отнекивался, извинялся, но затем все-таки решительно отказался, причем в его голосе явственно звучало раздражение. Был вторник – день приемов у Растуалей. В конечном счете Буррет вошел к Растуалям, а Фожа спокойно направился к себе. Муре не мог понять, с чем связан его упорный отказ, ведь там обедали все клирики церкви Святого Сатурнина – аббаты Фениль, Сюрен и другие. Духовные лица Плассана с удовольствием наслаждались прохладой у каскада Растуалей, так что поведение нового викария было совершенно непонятным и даже вызывающим.

Дома Муре сразу прошел вглубь сада, чтобы взглянуть на окна верхнего этажа. Секунду спустя на одном из них шевельнулась занавеска: жилец подсматривал не только за гостями Растуаля, но и за участком супрефектуры.

Наутро, в среду, Роза доложила хозяину, что у жильцов уже больше часа находится аббат Буррет. Муре мгновенно вернулся в столовую, вспылил в ответ на вопрос Марты «Что ты ищешь?» и пробормотал что-то несуразное насчет документа, без которого не может уйти из дома. Он поднялся к себе, долго прислушивался к происходящему наверху, а услышав, как скрипнули по полу ножки стульев, медленно спустился по лестнице и чуть задержался, дожидаясь посетителя.

– Какая приятная неожиданность, господин аббат! Возвращаетесь в церковь? До чего удачно, ведь нам по пути. Не возражаете, если я составлю вам компанию?

Буррет с радостью согласился, и они не торопясь двинулись к площади Супрефектуры. Аббат был добродушным толстяком с наивным лицом и большими голубыми, по-детски доверчивыми глазами. Широкий шелковый кушак сильно перетягивал его мягкий круглый живот. Он шагал, пыхтя, тяжело ступая и слегка откинув голову назад; руки у него были непропорционально короткие.

– Итак, – перешел к делу Муре, – вы навестили нашего дорогого господина Фожа… Позвольте поблагодарить вас за то, что сосватали нам такого безупречного жильца.

– Он и впрямь достойный человек, – согласился священник.

– Мы совершенно не замечаем присутствия в доме чужих людей, так тихо они себя ведут. А уж до чего аббат вежлив и благовоспитан! Знаете, мне говорили, будто это совершенно выдающийся человек! Истинная находка для нашей епархии…

Муре внезапно остановился прямо посреди площади и взглянул в глаза своему спутнику.

– Неужели? – удивился тот.

– Так я слышал… Епископ имеет на него в будущем серьезные виды, а пока он будет держаться незаметно. Люди так завистливы!

Аббат свернул за угол улицы Банн и ответил, сохраняя полную невозмутимость:

– Я очень удивлен… Фожа – человек неприхотливый и, пожалуй, даже излишне смиренный. В церкви он исполняет то, что мы обычно поручаем рядовым священникам. Он святой, но житейски совершенно не умудрен – почти не бывает у монсеньора и сразу не поладил с аббатом Фенилем. А ведь я объяснил ему, что со старшим викарием следует подружиться, иначе в епархии на него будут смотреть косо. Фожа меня, к сожалению, не понял. Увы, но мне он видится человеком недалекого ума… без конца, например, навещает аббата Компана, нашего приходского священника. Две недели назад бедняга заболел и, боюсь, безнадежно. Подобное поведение Фожа неуместно и дорого ему обойдется: у Компана всегда были плохие отношения с Фенилем. Только выходец из Безансона мог повести себя настолько глупо.

Тут Буррет так разволновался, что остановился в начале улицы Канкуэн и продолжал, глядя Муре в глаза:

– Вас ввели в заблуждение: Фожа невинен, как новорожденный младенец… Возьмем, скажем, меня – человека без амбиций, – я всем сердцем люблю добрейшего Компана, но навещаю болящего всегда украдкой. Да он и сам сказал мне: «Буррет, старый друг, мне недолго осталось, а ты, если хочешь получить приход, постарайся реже попадаться на глаза посторонним. Приходи поздно вечером, стучи три раза, и сестра тебя впустит». Так я теперь и поступаю… Ни к чему добавлять печалей в нашу многотрудную жизнь!

Голос старика задрожал, он сцепил пальцы на животе и зашагал дальше, наивно-эгоистически жалея себя и оплакивая друга.

– Несчастный Компан, бедный, бедный Компан…

Муре пребывал в недоумении – он окончательно перестал понимать, кто же такой аббат Фожа.

– Странно, очень странно, а мне передали такие подробности… Будто бы для него готовили теплое местечко.

– Ни в коем случае! – воскликнул старый аббат. – У Фожа нет будущего… Вот, судите сами. Вам известно, что по вторникам я всегда обедаю у председателя суда. На прошлой неделе он настоятельно попросил привести к нему Фожа. Хотел получше его узнать и правильно оценить… Вы ни за что не догадаетесь, что сделал этот человек. Отверг приглашение, сударь, наотрез отказался! Я объяснял, что его жизнь в Плассане сделается невыносимой, что он навсегда разойдется с Фенилем, если проявит такую ужасную неучтивость по отношению к господину Растуалю, но он был глух и не прислушался к моим доводам… Этот своенравец заявил, что не собирается принимать чью-либо сторону, став гостем председателя.

Аббат рассмеялся. У низкой церковной двери он придержал Муре за локоть и сказал напоследок:

– В сущности, Фожа – большой ребенок. Подумать только, он решил, что визит к господину Растуалю способен его скомпрометировать!.. Теперь вы понимаете, почему вчера, когда ваша теща, милейшая госпожа Ругон, поручила мне пригласить к ней Фожа, я честно признался, что сомневаюсь в успехе этой затеи.

Муре насторожился.

– Она рискнула просить вас о таком одолжении?

– Да, вчера, в ризнице… Желая угодить госпоже Ругон, я дал слово, что сегодня же посещу упрямца, хотя был уверен, что Фожа откажется.

– И оказались правы?

– Представьте себе – нет, он согласился!

У Муре отвисла челюсть, но он тут же взял себя в руки и постарался скрыть изумление. Священник довольно прищурился:

– Скажу без ложной скромности – я проявил себя искусным дипломатом… Целый час расписывал Фожа, какое положение в плассанском обществе занимает ваша теща, а он в ответ только головой качал, не уступал, твердил, что привержен одинокой жизни… Я почти лишился сил, и тут на ум пришел совет милейшей госпожи Ругон. Она попросила подчеркнуть в разговоре с Фожа, что ее салон – нейтральная территория и что это известно всему городу… Подействовало! Он через силу, но дал согласие и твердо обещался завтра быть там… Я пошлю записочку вашей родственнице и сообщу об успехе своего предприятия.

Еще с минуту толстяк бормотал себе под нос: «Господин Растуаль будет раздосадован, но я совершенно ни при чем…» – после чего сердечно простился со своим спутником и вошел в церковь, аккуратно затворив за собой тяжелые двойные двери. Муре только недоуменно пожал плечами.

– Ну и болтун, – проворчал он. – Один из тех, кто другому и десятка слов не дает вставить в разговоре, а сам ничего умного сказать не умеет. Как, однако, некстати, что я в ссоре с этим болваном Ругоном, ведь Фожа завтра собирается в гости к старухе!

Всю вторую половину дня Муре посвятил делам, а вечером, в спальне, как бы между прочим спросил у Марты:

– Ты намерена завтра вечером быть у матери?

– Нет, у меня много дел. Навещу ее в следующий четверг.

Муре счел за лучшее отступиться, но все-таки сказал, задув свечу:

– Тебе бы следовало чаще бывать на людях. Сходи завтра к матери, развеешься, а я останусь с детьми.

Марта бросила на мужа удивленный взгляд: Муре, конечно, не запирал ее дома, но, если она отсутствовала хотя бы час, ужасно раздражался, говоря, что без нее он как без рук.

– Я сделаю, как ты хочешь, – согласилась она.

Муре улегся поудобнее и сказал, удовлетворенно вздохнув:

– Вот и славно, потом все нам расскажешь. Повеселишь детей.