Чувства Муре, оказавшегося на третьем этаже, сравнимы были разве что с ощущениями школяра в дамском будуаре. У него замирало сердце от нежданного исполнения заветного желания и надежды узреть немыслимое. Аббат Фожа неуловимым движением своих крупных пальцев сунул ключ в замочную скважину, и дверь распахнулась – бесшумно, словно петли были не коваными, а бархатными. Затем он жестом пригласил домовладельца в свое жилище.

Холщовые шторы на окнах едва пропускали свет, и царивший в комнате бледный полумрак делал ее похожей на келью затворника. Она была очень большая, с высоким потолком и выцветшими от времени желтыми обоями. Муре наконец решился сделать несколько шажков, и пол показался ему не деревянным, а зеркально-льдистым, холодящим ступни даже через подошвы ботинок. Он краем глаза взглянул на стоявшую в углу железную кровать, застеленную так аккуратно, что она скорее напоминала беломраморную скамью. Убранство комнаты дополняли комод в другом углу, маленький столик посередине и по одному стулу под каждым окном. Ни бумаг, ни книг, ни вешалок с одеждой на стенах – только большое черное деревянное распятие выбивалось из общей серой невзрачности помещения.

– Убедитесь сами, сударь, – сказал аббат, – протекло вот в этом углу.

Муре, увлеченный разглядыванием, не откликнулся. Да, надежда увидеть нечто странное не оправдалась, но подсознание вольнодумца ощущало царившую здесь особую атмосферу. «Пахнет священником, – думал Муре, – человеком, непохожим на других, задувающим свечу, чтобы сменить рубашку, и прячущим от чужих глаз нижнее белье и бритвенные принадлежности!» Досаднее всего было то, что нигде, ни на стульях, ни по углам, он не заметил ничего, что могло бы навести на какой-нибудь след. Комната – безмолвная, стылая, непроницаемо-вежливая – во всем соответствовала своему нынешнему хозяину, будь он трижды неладен! Муре, в противоположность ожиданиям, не заметил отпечатка нищеты новых жильцов, больше того – комната напомнила ему давно забытое впечатление, произведенное на него богато обставленной гостиной префекта Марселя. Казалось, что потемневшие от времени руки Спасителя на кресте властвуют над всем пространством.

Наконец Муре справился с возбуждением и присоединился к аббату, так и стоявшему в углу.

– Вы ведь можете его разглядеть, не так ли? Хоть оно и подсохло со вчерашнего дня? – спросил он.

Муре прищурился, встал на цыпочки, ничего не увидел, но, когда священник раздернул шторы, заметил-таки легкий намек на ржавое пятно и пробормотал:

– Пустяки…

– Безусловно, и все же я решил рассказать вам о случившемся… Думаю, протечка произошла на самом краю крыши.

– Согласен, наверняка так и есть.

Муре отвернулся, привлеченный внезапно изменившимся видом комнаты. Залитая ярким светом дня, она больше не казалась сурово-официальной, хотя гулкую тишину по-прежнему не нарушал ни один посторонний звук и ни одна мельчайшая пылинка не выдавала подоплеки жизни священника.

– Наверное, мы сумеем что-нибудь разглядеть, открыв окно… Сейчас…

Фожа распахнул створки, однако Муре поспешил заверить жильца, что не намерен и дальше его беспокоить, а рабочие без труда найдут и заделают дыру.

– Никакого беспокойства вы мне не причиняете, – любезным тоном произнес аббат. – Мне известно, что собственники жилья предпочитают сами во все вникать… Прошу вас, осматривайте все, что пожелаете… Это же ваш дом.

На этой последней фразе Фожа – редкий случай! – улыбнулся. Муре перегнулся через подоконник, держась за оконный переплет, поднял глаза к водостоку, и аббат пустился в архитектурные разъяснения насчет появления пятна.

– Полагаю, черепица немного просела, одна могла и расколоться, но причиной всему, скорее всего, стала трещина, идущая вдоль карниза до самого угла.

– Я ничего не исключаю, господин аббат, поскольку являюсь полным профаном в строительстве. Кровельщику мои советы уж точно не понадобятся.

После этого священник про ремонт больше не заговаривал. Он стоял у окна, устремив взгляд на росшие внизу сады. Муре, проявив учтивость, остался с жильцом и был вознагражден произнесенной бархатным голосом похвалой:

– Ваш сад чудо как хорош, сударь.

– В нем нет ничего особенного, – ответил домовладелец. – Я был вынужден пустить под топор несколько отличных деревьев – уж слишком много тени они давали. Сами понимаете, польза прежде всего, и теперь мы обеспечены овощами на целый год.

Аббат заинтересовался, стал задавать вопросы, и Муре рассказал, что его сад – один из старейших в провинции – разделен самшитовыми шпалерами на четыре квадрата и окружен беседками, обвитыми плющом и виноградом. А в центре устроен небольшой бассейн, правда, пока без воды.

– В одном из квадратов мы сажаем цветы, по углам трех других высажены фруктовые деревья, а остальное место занимают грядки отличной капусты и великолепного салата. Дорожки мы посыпаем желтым песком – для красоты и удобства.

– Райское местечко, просто райское… – несколько раз повторил Фожа.

Польщенный Муре не без труда скрыл самодовольную улыбку и решил, что может продолжить беседу.

– Но имеются и неудобства, господин аббат. Вы, конечно же, обратили внимание, что мы живем на склоне холма и все сады расположены уступами. Владения господина Растуаля находятся ниже моих, а мои раскинулись под участком супрефектуры. Серьезный урон наносят дожди, но хуже всего то, что люди из супрефектуры могут разглядеть то, что происходит у нас, благодаря террасе, возведенной выше моей ограды. Впрочем, я тоже имею возможность наблюдать за Растуалями, но это слабое утешение: я никогда не уподобляюсь другим и не сую нос не в свое дело.

Аббат слушал его с интересом, иногда кивая, но так и не задал ни одного вопроса, хотя внимательно следил за жестами, которыми хозяин дома подкреплял свой рассказ.

– Посмотрите туда. – Муре указал на проулок за дальним концом участка. – Видите узкую тропу между двумя заборами? Тупик Шевийотт заканчивается воротами, открывающимися на земли супрефектуры. Все мои соседи имеют выход в этот тупик, и там без конца кто-то шастает… Лично я ради безопасности детей намертво заколотил калитку крепкими гвоздями.

Муре бросил на аббата многозначительный взгляд, рассчитывая, что аббат поинтересуется, кто же именно ходит туда-сюда по тупику Шевийотт, но того, кажется, занимал только сад. На террасе Марта подрубала салфетки, сидя на своем обычном месте. Услышав голоса, она вскинула голову, взглянула на мужа с аббатом в окне верхнего этажа и вернулась к работе. Женщина не обращала на них никакого внимания, и Муре из странного бахвальства заговорил громче, демонстрируя, что наконец-то попал в запретную комнату. Аббат то и дело смотрел на опущенную голову хозяйки дома с тяжелым узлом волос на затылке.

В разговоре наступила пауза, но Фожа оставался у окна и внимательно разглядывал куртины на соседнем участке. Господин Растуаль владел английским садом с узкими аллеями и уютными лужайками с аккуратными клумбами. В глубине, в ротонде, наполовину спрятанной в зелени деревьев, стояли стол и плетеные стулья.

– Господин Растуаль очень богат, – пояснил Муре, проследив взгляд жильца. – Уход за садом стоит больших денег, взять хоть каскад – вон там, за деревьями, – он один потянул на целых триста франков! Овощи они не сажают – только цветы. Груши Растуаля великолепны, но его жена и дочери как-то раз затеяли спилить их. Слава богу, обошлось без варварства… впрочем, он волен обустраивать сад по собственному разумению, деньги-то его…

Аббат не подал ответную реплику, и Муре спросил:

– Вы ведь знакомы с господином Растуалем? Он каждое утро, с восьми до девяти, прогуливается под деревьями. Дородный мужчина, невысокий, чисто выбритый, с круглой, как шар, головой. В самом начале августа ему стукнуло шестьдесят. Он уже двадцать лет председательствует в нашем гражданском суде. Растуаля считают добрым малым. Я не вхож в его дом, мы только раскланиваемся…

Муре умолк на полуслове, заметив, что несколько человек вышли из дома соседа и направились к ротонде.

– Ну да, сегодня же вторник… – сказал он, понизив голос. – Растуали принимают по вторникам.

На этот раз Фожа не удержался от легкого движения: он чуть высунулся в окно, чтобы разглядеть лица. Особенно его заинтересовали два священника, сопровождавшие двух высоких девушек.

– Вы знакомы? – спросил Муре.

Фожа молча повел плечом, и Муре начал объяснять:

– Это как раз они переходили улицу Баланд, когда мы с вами встретились… Высокий и молодой – тот, что вышагивает между барышнями Растуаль, – это аббат Сюрен, секретарь епископа. По слухам, очень любезный господин. Летом он играет с ними обеими в волан… Старик, что отстал от них на несколько шагов, – это один из старших викариев, господин аббат Фениль. Он руководит семинарией. Страшный человек, опасный, как острая сабля. Хорошо бы ему обернуться, стоит вам один раз увидеть его глаза, и вы сразу все поймете… Уму непостижимо, что вы с ними не знакомы.

– Я домосед, – ответил Фожа, – и не навещаю горожан.

– И зря, сударь, уж вы мне поверьте! Скучно так жить, господин аббат, хотя нелюбопытность, подобную вашей, многие находят похвальной. Подумать только, вы уже месяц в Плассане и до сих пор не слышали про вторничные приемы! А вам всего только и надо, что выглянуть в окно и немедленно получить все нужные сведения!

В голосе Муре прозвучала едва заметная насмешка, он хмыкнул и продолжил доверительно:

– Видите высокого старика, которого держит под руку госпожа Растуаль? Да, тощего, в широкополой шляпе. Это господин де Бурде, бывший префект Дрома, ставленник революции тысяча восемьсот сорок восьмого года. Неужто вы и его не знаете? А господина Маффра, мирового судью? Седовласого, с глазами навыкате? Они с Растуалем замыкают шествие. Ну, сударь, это и вовсе непростительно. Он же почетный каноник церкви Святого Сатурнина… Ходят слухи, что он уморил жену своей суровостью и скаредностью.

Муре вдруг посмотрел на Фожа и объявил шутливо, но резко:

– Извините, господин аббат, но я не слишком набожен.

Аббат снова пожал плечами – этот жест явно заменял ему необходимость объясняться словами.

– Да уж, благочестивым меня не назовешь, – ухмыльнулся Муре, – я исповедую свободу убеждений. А вот Растуали – добрые католики. Мать и дочерей вы наверняка видели в церкви, они ваши прихожанки… Девицы не слишком-то счастливы, бедняжки. Старшей, Анжелине, двадцать шесть, младшей, Орели, будет двадцать четыре, обе нехороши собой, лица желтоватые, вид угрюмый. Сложность в том, что первой замуж нужно выдать старшую. Приданое у обеих завидное, так что женихи найдутся… Их мать, смирная с виду толстуха-коротышка, держит несчастного Растуаля в ежовых рукавицах.

Муре хитро подмигнул левым глазом, как он делал всегда, выдавая сомнительную шутку. Аббат молча прикрыл веки, ожидая продолжения увлекательного повествования, однако не дождался и стал опять следить за гостями Растуалей, которые рассаживались за столом в ротонде.

– Они теперь до самого обеда будут наслаждаться прохладой, так уж у них заведено по вторникам… Аббат Сюрен имеет успех в обществе, видите, как он развеселил девицу Растуаль… О-хо-хо, старший викарий нас заметил. Что за глаза! Меня он не жалует, потому что я когда-то не поладил с одним из его родственников… А где же аббат Буррет? Кажется, мы его не видели, что просто удивительно, так как он не пропускает званые обеды Растуаля. Верно, приболел… Ну, этого-то достойнейшего человека вы знаете. Добрейшая душа!

Аббат уже не слушал Муре. Он несколько раз встретился взглядом с аббатом Фенилем, но даже не подумал отвернуться или отступить от окна, а напротив, поудобнее устроился на подоконнике. Его зрачки расширились, глаза смотрели с холодным вызовом.

– А вот и молодежь, – сообщил Муре. – Тот, кто выглядит старше остальных, сын Растуаля, он только что сделался членом адвокатского сословия. Двое других – дети мирового судьи, они еще учатся в коллеже… А кстати, где мои-то шалопаи?

В этот самый момент на террасу вошли Октав и Серж; они устроились на перилах и принялись подшучивать над Дезире, которая сидела рядом с матерью. Заметив отца, ребята заговорили тише, сдавленно пересмеиваясь.

– Вот и мое маленькое семейство в сборе, – довольно произнес Муре. – Мы никуда не ходим и гостей не приглашаем. В наш райский сад чужим хода нет, сам дьявол не рискнет заявиться сюда, чтобы искушать нас.

Он рассмеялся – ему понравилось дразнить аббата. Тот неторопливо перевел взгляд на собравшихся прямо под окном членов семьи Муре, посмотрел на старый сад и овощные грядки между самшитовыми шпалерами, потом – на затейливые аллеи в саду Растуаля и, словно вознамерившись снять план местности, удостоил вниманием владения супрефектуры. В центре их находилась широкая лужайка, поросшая мягкой, волнующейся под ветром травой и окруженная купами вечнозеленых кустов, – все это в сочетании с густыми кронами каштанов превращало участок земли, зажатый между соседними домами, в чудесный парк.

Фожа произнес задумчиво, не сводя глаз с деревьев:

– Приятное место эти сады… И людное – в том, что слева, тоже собрались гости.

– Как всегда после полудня, – спокойно пояснил Муре, глядя на Фожа. – Это ближний круг господина Пекёра де Соле, нашего супрефекта. Летом гости сидят у фонтана, он левее, отсюда вам его не разглядеть… Ну вот, господин де Кондамен вернулся – вон тот хорошо сохранившийся красивый старик со свежим цветом лица. Он наш главный лесничий, его часто можно видеть в седле, в перчатках и лосинах. Первостатейный враль! Не местный, женился недавно на молоденькой… Ну, к счастью, не мое это дело.

Муре опустил голову, слушая, как по-детски звонко рассмеялась Дезире в ответ на очередную шуточку Сержа. Но раскрасневшийся аббат не дал ему отвлечься, снова задав вопрос:

– Тот толстяк в белом галстуке и есть супрефект?

Муре развеселился.

– Вовсе нет! – со смехом ответил он. – Вы и впрямь не знакомы с господином Пекёром де Соле. Ему еще нет сорока, он высок, хорош собой, у него утонченные манеры… А толстяк, как вы изволили выразиться, это доктор Поркье, он пользует самых именитых граждан нашего города. Счастливец, уж вы мне поверьте. Огорчения ему доставляет только сын Гийом… А видите пару, сидящую к нам спиной на скамейке? Судья Палок с женой. Уродливей четы в наших краях вы не найдете. Не возьмусь сказать, кто из супругов ужаснее. Благодарение небесам, что не осчастливили их потомством.

Муре захохотал в голос и, разгоряченный собственным рассказом, ударил кулаком по стене.

– Право слово, обе эти компании невозможно меня веселят! – признался он, указав подбородком на сады Растуаля и супрефектуры. – Политикой вы не интересуетесь, а то я бы вас развлек… Не поверите, но меня числят тут республиканцем… уж не знаю, справедливо или нет. Видите ли, я по делам много времени провожу в деревне и вожу дружбу с крестьянами. Меня даже прочили в члены городского совета, так что в Плассане я не последний человек… Итак, по правую от меня руку, у Растуалей, вы лицезреете цвет легитимистов, а по левую, у супрефекта, собрались важные шишки Империи. Ну не забавно ли, что мой мирный старый сад, мой тихий счастливый уголок затесался между двумя враждующими лагерями? Я вечно опасаюсь, как бы они не вздумали швырять друг в дружку камни. Не ровен час, залетит камешек и в мой огород.

Муре явно понравилась собственная острота, и он шагнул поближе к аббату, как будто решил посплетничать на манер провинциальной кумушки.

– Политический расклад в Плассане более чем любопытный. Город в основном консервативный, потому и государственный переворот тут встретили на ура, но в первую голову это оплот легитимистов и орлеанистов. Назавтра после того, как провозгласили Империю, город решил, что может выставлять свои условия, но услышан не был и перешел в оппозицию. Да, сударь, именно так! В прошлом году мы выдвинули в депутаты маркиза де Лагрифуля, престарелого дворянина небогатого ума, и супрефектура была этим очень раздражена! А вот и господин Пекёр де Соле вместе с мэром, господином Делангром.

Аббат встрепенулся. Жгучий брюнет де Соле улыбался в нафабренные усы и безупречностью осанки походил то ли на красавца-офицера, то ли на потомственного дипломата. Мэр что-то говорил ему, бурно при этом жестикулируя. Невысокий, с квадратными плечами и лицом, напоминающим маску шута, он был ужасно многословен.

– Господин Пекёр де Соле, – продолжил Муре, – так расстроился, что едва не слег. Он-то ведь считал, что избрание официального кандидата – дело решенное… Ох и развлекся же я! Вечером после выборов в саду супрефектуры было темно и мрачно, как на кладбище, а Растуали вынесли под деревья канделябры, зажгли свечи и ликовали и смеялись. На улицах эти господа сама сдержанность, а в садах не боятся выставлять чувства напоказ… Я, конечно, вижу много странного, но умею держать язык за зубами.

Он замолчал, желая доказать свое последнее утверждение, но зуд болтуна оказался сильнее.

– Хотел бы я знать, что теперь станут делать в супрефектуре. Их кандидат ни за что не победит, они совсем не знают наши места и не пользуются влиянием. Я слышал от осведомленных людей, что Пекёру де Соле было обещано место префекта в случае успеха на выборах. Как же! Держи карман шире! Теперь он надолго задержится в супрефектах. Интересно, как эти господа намерены свалить маркиза? Что-нибудь да придумают, уж постараются, чтобы покорить Плассан.

Муре повернулся и обомлел, увидев возбужденное лицо аббата, его сверкающие глаза и покрасневшие от напряжения уши. У Муре вмиг пробудилась вся присущая ему от природы недоверчивость обывателя. Он осознал, что был излишне говорлив, и раздраженно произнес:

– Впрочем, слухов ходит много, а я хочу одного – спокойно жить своим домом.

Муре не терпелось отойти от окна, но он понимал, что после таких откровений с его стороны резких движений делать не стоит. Хозяин дома уже заподозрил, что один из собеседников посмеялся над другим и что болваном вышел как раз он. Аббат как ни в чем не бывало поглядывал по сторонам и явно не собирался помогать Муре выпутаться из неловкой ситуации, а тот жаждал одного – чтобы жена или кто-то из детей окликнул его. На его счастье, на крыльце появилась Роза.

– Вы что же, вовсе не сядете нынче обедать, сударь? Суп уж четверть часа как на столе!

– Сейчас спущусь, Роза.

Он покинул наблюдательный пост и зябко поежился, снова ощутив, что в комнате холодно, как в просторной исповедальне, где Христос наверняка все слышал со своего потемневшего от времени распятия.

– В этом углу, не так ли? – спросил он.

– О чем вы?

– О пятне.

Священник не сумел скрыть улыбку и еще раз указал Муре на потолок.

– Теперь вижу, – кивнул тот. – Завтра же позову рабочих, и они заделают крышу.

Он вышел, и дверь сразу бесшумно закрылась за его спиной.

– Не человек, а исчадие ада! Вопросов не задает, а язык развязывается сам собой!