Наутро у Муре нашлось занятие поинтереснее мелких придирок к прислуге, наведения порядка по своему вкусу и ссор с женой и детьми: он наблюдал за новым жильцом. Глава семьи не любил священнослужителей и вдруг увлекся шпионством за первым же аббатом, попавшим в его орбиту. Этот святоша привнес в жизнь Муре аромат опасной тайны. Он считал себя вольнодумцем и даже вольтерьянцем, но Фожа не просто изумлял его, как какого-нибудь обывателя, а вызывал живое любопытство.

Наверху было так тихо, что Муре решил подняться в мансарду. В коридоре, замедлив шаг, прислушался и ужасно взволновался, вроде бы различив за дверью легкое шарканье домашних туфель. Он вернулся в сад, несколько раз обошел увитую зеленью беседку, то и дело украдкой посматривая на окна, но не заметил и намека на человеческое присутствие. Должно быть, госпожа Фожа завесила стекла простынями, раз штор под рукой не оказалось.

За столом Муре выглядел раздраженным.

– Они что там, умерли? – вопрошал он, пока резал хлеб. – Ты совсем ничего не слышала, Марта?

– Я не прислушивалась, друг мой…

– Их обоих давно нет в доме, – крикнула из кухни Роза, – и они наверняка успели уйти далеко, с такой-то прытью.

Муре устроил кухарке придирчивый допрос.

– Первой вышла старуха, за ней кюре, и двигались они так бесшумно, что я заметила только две тени на полу кухни, когда жильцы открыли дверь… Я выглянула, но их и след простыл… вот как на духу говорю, сударь.

– Ушам не верю! А я где был?

– Кажется, в глубине сада, осматривали виноград у беседки.

Новость совершенно испортила Муре настроение, и он начал ругательски ругать священнослужителей за скрытность и интриганство.

– Словечка в простоте не скажут, такие добродетельные, что и не умоются прилюдно!

В конце концов он даже принялся жалеть, что сдал комнаты этому аббату, которого совершенно не знал.

– Это и твоя вина! – бросил он жене, поднявшись из-за стола.

Марта хотела было напомнить мужу их вчерашний спор, но, взглянув на его лицо, промолчала. Муре между тем и не думал уходить из дома: он бродил из столовой в сад и обратно, прислушивался, приглядывался, отпускал раздраженные замечания, потом вдруг рассердился на Сержа с Октавом, которые якобы отправились в коллеж на полчаса раньше обычного.

– Папа разве никуда не пойдет? – тихонько спросила у матери Дезире. – Это плохо, он станет нам докучать.

Марта шикнула на девочку, а Муре проворчал, что должен закончить важное дело, которое требует собранности, но дома ему покоя нет!

Глава семьи покидал жену и дочь с явной неохотой: он предпочел бы остаться и шпионить дальше.

Вечером Муре вернулся, раздираемый любопытством, и, даже не сняв шляпы, спросил:

– Ну, что аббат?

Марта, как обычно, занималась шитьем на террасе и удивилась вопросу мужа.

– Аббат? Ах да… Я не видела жильцов, но Роза сказала, что мебель уже в доме.

– Так и знал! – воскликнул Муре. – Не зря я хотел быть тут! Ну, раз обставляются, значит сбежать не думают. А ты, бедняжечка моя, и не подумала оторваться от дел и проследить… Роза! Роза!

Кухарка явилась на зов, и он спросил:

– Аббату доставили мебель?

– Да, сударь, на тележке барышника Бергаса. Не больно-то она была тяжелой, вот что я вам скажу. Мадам Фожа шла следом, а на улице Баланд даже помогла возчику.

– Но мебель-то вы успели разглядеть?

– А как же, сударь! Стояла у двери и смотрела, когда заносили вещи. Матери аббата это вроде бы не понравилось. Сейчас, погодите-ка… Ну вот, значит, – сначала затащили железную кровать, потом комод, два стола, четыре стула и… Все, больше ничего не было. Все вещи подержанные, я бы и тридцати экю не дала.

– Вам следовало предупредить хозяйку. Мне это не нравится, нельзя оставлять этих людей в доме… Я тотчас поговорю с аббатом Бурретом.

Он был очень зол, но Марта задержала его на пороге:

– Прости, забыла сказать… они отдали деньги за полгода вперед.

– Аббат заплатил? – почти недовольно переспросил Муре.

– Его мать принесла вот это.

Марта достала из ящика рабочего столика завернутые в обрывок газеты семьдесят пять франков монетами по сто су.

Муре пересчитывал деньги, бурча себе под нос:

– Ладно, раз заплатили, пусть уж их… Но людишки все равно… непонятные. Странные. Не всем быть богатеями, но зачем тогда туман напускать?

– И вот еще что… – продолжила Марта, поняв, что супруг больше не злится. – Старая дама попросила уступить ей нашу раскладную кровать, и я согласилась – нам ведь она ни к чему.

– Вот и славно, пусть чувствуют себя обязанными… Знаешь ведь, как меня бесит, что святоши вечно скрытничают. Впрочем, среди них тоже попадаются очень почтенные люди.

Наличность, судя по всему, примирила Муре с мыслью о новых соседях. Он развеселился, взялся подначивать Сержа, не расстававшегося с китайской книжкой, а за обедом притворился, что и думать забыл о Фожа. Увы – стоило Октаву упомянуть, что он видел аббата выходящим из епархии, как Муре перестал сдерживаться и за десертом вернулся к прерванному накануне разговору. Однако вскоре он несколько устыдился самого себя. Этот отошедший от дел коммерсант был наделен острым умом и трезвомыслием, судил обо всем прямо, а среди множества курсировавших по городу слухов умел ухватить главное.

– Вообще-то, – объявил он Марте перед сном, – не стоит нам слишком любопытничать… Пусть аббат делает, что ему вздумается. Я умываю руки. Забудем об этих людях.

На следующей неделе Муре вернулся к привычному распорядку: утром бродил по дому, пререкаясь с детьми, днем отлучался по делам, которые ни с кем не обсуждал; он ел и спал, как человек, чье существование – пологий спуск, без потрясений и неожиданностей. Дом снова оцепенел. Марта сидела на террасе с рукоделием, Дезире играла подле нее, братья возвращались в одно и то же время, привнося в мирное течение жизни шумную непоседливость. Кухарка Роза злобилась на всех членов семьи, в саду и столовой царил дремотный покой.

– Не сочти меня злопамятным, – повторял Муре Марте, – но признай, что была не права, когда возражала против жильцов. Теперь, потеснившись, мы живем счастливее.

Он иногда смотрел на окна третьего этажа, которые госпожа Фожа через день после вселения завесила плотными холщовыми шторами. Они не колыхались и вид имели какой-то целомудренно-непреклонный, словно закрывали вход в ризницу. За ними сгущались тишина и монастырская сдержанность. Время от времени створки окна приоткрывались, и тогда на полотно занавесок падала тень высоких потолков. Но как Муре ни старался, он не мог углядеть руку, открывавшую и закрывавшую окно, он даже скрипа шпингалета ни разу не услышал. Квартира оставалась безмолвной, словно в ней и не жили люди. Муре больше не встречался с Фожа, и мысль о представлявшемся бесплотной тенью аббате заставляла его нервно ежиться. Все попытки казаться безразличным пошли прахом, он возобновил расспросы и затеял расследование.

– Ты тоже его не видишь? – спросил он у жены.

– Вчера мне почудилось, что я заметила господина Фожа, когда он вернулся, но утверждать не возьмусь… Его мать всегда ходит в черном, это могла быть и она.

Поскольку Муре никак не успокаивался и задавал все новые и новые вопросы, Марта решила рассказать, что знала.

– Роза говорит, он каждый день уходит довольно рано и долго отсутствует… По его матери можно часы проверять: спускается вниз в семь утра и с большой корзиной идет за покупками. Она, кажется, носит в ней даже уголь вместе с хлебом, вином и другой провизией, потому что ни один поставщик в доме не появлялся… Оба они – сама вежливость, с Розой при встрече всегда здороваются, но это бывает редко, она разве что их шаги на лестнице слышит.

– Воображаю, что эти люди стряпают у себя наверху… – проворчал недовольный рассказом жены Муре.

Как-то раз вечером Октав обмолвился, что видел Фожа возле Святого Сатурнина, и отец не преминул спросить, как тот выглядел, как смотрели на него прохожие и что за дела привели его в церковь.

– Надо же, какой вы любопытный! – рассмеялся юноша. – Выглядел он на солнцепеке в своей порыжевшей от времени сутане не слишком авантажно, даже шел по теневой стороне, чтобы одеяние казалось более черным. Быстро семенил с опущенной головой… Две девицы засмеялись ему в спину, когда он пересекал площадь, а аббат посмотрел на них… как-то даже ласково… Верно, Серж?

Брат кивнул и добавил, что много раз после коллежа следовал за Фожа на некотором расстоянии, – тот, скорее всего, возвращался из церкви и шел по улицам молча, будто сожалея, что никого в городе не знает, и страдая из-за скрытых насмешек окружающих.

– То есть в городе о нем болтают? – встрепенулся Муре.

– Со мной аббата никто не обсуждал, – ответил Октав.

– Нет, люди точно болтают, – не согласился с братом Серж. – Я слышал от племянника аббата Буррета, что церковники не слишком ласково его приняли: чужаков-назначенцев не очень-то жалуют. Да еще этот его несчастный вид… Ничего – привыкнут, оставят беднягу в покое. Разузнают, что и как, и успокоятся.

Марта велела сыновьям держать язык за зубами, если кто-нибудь станет расспрашивать о жильце.

– Оставь их, пусть делают что хотят! – воскликнул Муре. – Вряд ли то, что нам известно, может ему навредить.

Вот так, ничтоже сумняшеся, отец семейства превратил своих мальчиков в шпионов и пустил их по следу Фожа, наказав передавать ему все городские толки и слухи. Впрочем, источник сведений вскоре иссяк, шум, вызванный появлением чужака в приходе, затих. Город решил смилостивиться над «бедолагой» в выцветшей сутане, выражая ему лишь высокомерное презрение. Пусть себе хоронится в тени домов, когда пробирается по одним и тем же улицам в церковь и обратно домой. Октав однажды пошутил, что «святой отец считает булыжники мостовой».

Муре вздумалось даже приспособить Дезире, которая никогда и никуда не выходила, к наушничанью. Вечерами он уводил дочь вглубь сада, выслушивал рассказ о том, что она видела и делала днем, и незаметно подталкивал к разговору о жильцах.

– Вот что ты завтра сделаешь, – велел он как-то раз девочке. – Увидишь, что окно наверху открыто, – закинь мяч в комнату и сразу сбегай забери его.

Дезире выполнила только первую часть плана отца: кто-то тотчас выбросил мяч обратно на террасу. Муре очень надеялся, что простодушная милота девочки поможет исправить положение и отношения, не задавшиеся с первой встречи, наладятся. Увы, он понял, что не перехитрил аббата, твердо намеренного никого не допускать в свою «крепость». Впрочем, это противостояние только еще сильнее раздразнило любопытство Муре, и он принялся шушукаться по углам с кухаркой, за что Марта очень его порицала, говоря: «Не забывай, кто ты такой, не роняй себя!» Муре изображал бурное возмущение, но обмануть жену не умел и с Розой теперь общался украдкой. Как-то утром она поманила его на кухню, закрыла дверь и сказала, понизив голос:

– Ах, сударь, я битый час жду, когда вы появитесь!

– Хотите что-то сообщить?

– Не торопите меня… Вчера я имела долгую беседу с госпожой Фожа.

От радостного предвкушения у Муре мурашки по спине побежали, и он прочно уселся на старый плетеный стул, прямо на тряпки и вчерашние очистки.

– Рассказывай, не мучь меня… – шепнул он.

– Ну так вот, я стояла в дверях – хотела поздороваться со служанкой Растуалей, и тут старуха спустилась с поганым ведром и пошла к канаве. Обычно она сразу поднимается к себе – такая важная, даже головы не повернет! – а тут посмотрела на меня, и я поняла: эта женщина жаждет поговорить. Завела я речь о погоде и вине, мол, урожай будет хороший… Она, неторопливо так, отвечает: «Ну да, ну да…» – а по голосу ясно, что ей до всего этого дела нет, но ведро, однако, поставила и к стене рядом со мной прислонилась…

– Так что же старуха вам в конце концов рассказала? – поторопил Розу снедаемый нетерпением Муре.

– Вы меня знаете, сударь, я не какая-нибудь глупая гусыня и потому вопросов не задавала: боялась ее спугнуть. Но этак между прочим заговорила о том, что могло заинтересовать дамочку. Мимо – как по заказу – шел наш славный кюре Компан из Святого Сатурнина, и я шепнула: мол, он болен, ему недолго осталось, а замену найти будет ох как трудно. Она насторожилась и спрашивает: «Чем же болен кюре?» Потом слово за слово добрались в разговоре до епископа монсеньора Руссло, я сказала, что ему шестьдесят, что здоровье у него хрупкое и он немножечко… простоват, а потому, по слухам, старший викарий господин Фениль вертит им как хочет… Наживку госпожа Фожа заглотила и была готова чесать со мной языком до следующего утра.

Муре в отчаянии всплеснул руками.

– По-моему, это вы болтали, не закрывая рта! Она-то что отвечала?

– Дослушайте до конца, сударь, – попросила Роза, ничуть не обидевшись. – Я знала, что делаю, и завела речь о вас. Рассказала, что вы – Франсуа Муре, что были коммерсантом в Марселе, за пятнадцать лет сделали состояние на вине, масле и миндале, а теперь поселились в нашем тихом Плассане, где живут родители вашей жены. Добавила, что вы – кузен хозяйки, что вам сорок, а ей тридцать семь, что вы счастливы друг с другом и не гуляете без дела по проспекту Совер. В общем, выложила ей вашу семейную историю… Старуха вся обратилась в слух и твердила бесперечь: «Да, да, понимаю…» – а если я умолкала, кивала, словно хотела подбодрить… Этак мы и простояли до темноты, как две товарки, пока не наступил вечер.

Муре так разозлился, что не сдержался и закричал на кухарку:

– И это все?! Вы ей столько всего наговорили и ничего не получили взамен!

– Потом она сказала: «Становится свежо…» – подхватила свое ведро и поднялась к себе…

– До чего же вы глупы, Роза! Старуха Фожа продаст и купит десять таких, как вы! Воображаю, как они радуются теперь, когда выведали о нас все, что хотели, тупица вы этакая!

Старая кухарка не отличалась покорным нравом. Она сердито заметалась по кухне, расшвыривая котелки и кастрюли, комкая и кидая на пол тряпки.

– Могли бы и не заходить, если собирались оскорблять меня! Нечего вам тут делать… А я-то, я-то так хотела вас ублажить. Если ваша жена нас тут застукает, мне здорово попадет – и за дело… Не могла же я пытать старуху, чтобы разговорить, – пришлось подбираться к ней издалека. Жаль, конечно, что перехитрить мамашу Фожа не вышло, ну так расспросите ее сами – может, окажетесь ловчее меня…

Роза так разошлась, что Муре счел за лучшее исчезнуть. Не хватало только, чтобы Марта услышала их стычку. Он плотно прикрыл за собой дверь, но кухарка распахнула ее и выкрикнула ему в спину:

– На меня больше не рассчитывайте, вот что я вам скажу! Доверьте ваши гадкие поручения кому другому!

Замысел Муре провалился, и он с досады начал повторять везде и всюду, что поселившиеся у него люди не стоят внимания, и вскоре убедил в этом весь город. За Фожа закрепилась репутация человека без средств и амбиций, который сторонится плетущихся в епархии козней. Окружающие уверились, что он стыдится своей бедности и потому соглашается выполнять в церкви самую что ни на есть незавидную работу, предпочитая не высовываться. Никто не знал одного: за что Фожа отправили из Безансона в Плассан. Слухи ходили невероятные и абсолютно безосновательные. Муре, шпионивший за жильцами от нечего делать, чтобы развеять скуку, – как если бы он играл в карты или шары! – уже почти позабыл, что сдал комнаты священнослужителю, но тут некое происшествие снова внесло разнообразие в его жизнь.

Как-то раз, ближе к вечеру, он направлялся домой и вдруг заметил идущего вверх по улице Баланд аббата. Муре чуть приотстал, чтобы понаблюдать за Фожа в свое удовольствие при свете дня – впервые за месяц, что тот жил под его крышей. Священник – в выцветшем одеянии, с треуголкой в руке – шел не торопясь, не обращая внимания на сильный ветер. Народу на улице с крутым подъемом не было, решетчатые ставни на окнах высоких, непритязательного вида домов оставались закрытыми. Муре крался на цыпочках, чтобы аббат, не дай бог, не заметил слежку и не улизнул. Но неподалеку от жилища господина Растуаля оба мужчины увидели, как несколько человек направились от площади Супрефектуры к подъезду этого дома. Священник, явно не желавший столкнуться с ними, шагнул в сторону, дождался, пока они исчезли внутри, а затем вдруг обернулся и заметил Муре.

– Какая удача, что мы вот так встретились с вами! – изысканно вежливо произнес он. – Я собирался сегодня вечером отнять у вас немного времени… Последний дождь нанес некоторый урон потолку в моей комнате, и я намеревался показать вам это место.

Муре так растерялся, что только и сумел пробормотать: «К вашим услугам…» – после чего они пошли уже вместе. Молчание затянулось, и Муре решил поинтересоваться, когда можно будет осмотреть потолок.

– Да прямо сейчас и заходите, если свободны.

Муре, задыхаясь от волнения, поднимался следом за Фожа по лестнице, а Роза, застыв в дверях кухни, смотрела на них и не верила своим глазам.