Муре недовольно нахмурился – он не думал, что жилец появится раньше чем через два дня, – однако же выказал учтивость и поднялся, когда в дверях возник аббат, высокий крепкий человек с почти квадратным лицом землистого цвета. За плечом священника стояла маленькая пожилая женщина неприветливого вида, на редкость на него похожая. Нежданные посетители оказались понятливыми и мгновенно отступили на шаг, но уйти даже не попытались. Силуэт Фожа в черном одеянии составлял траурный контраст со свежепобеленной стеной.

– Прошу извинить нас за вторжение, – сказал он Муре, – мы полагали, что аббат Буррет предупредил вас…

– Даже не подумал! – воскликнул хозяин дома. – Наш аббат всегда ведет себя как блаженный… Этим утром заверил меня, что вы появитесь только послезавтра… Ладно, ничего не попишешь, сейчас мы вас устроим.

Аббат Фожа снова попросил прощения за доставленное неудобство – голос у него оказался низкий, профессионально интонированный… В десяти коротких, четко выстроенных фразах он выразил сожаление, а потом повернулся к человеку, несшему его багаж, чтобы расплатиться с ним. Большая, хорошей формы рука нырнула в карман сутаны. Фожа опустил голову, нащупал пальцами монету, сунул ее носильщику, а когда тот ушел, продолжил учтивым тоном:

– Прошу вас не прерывать трапезу… Наверх нас проводит ваша служанка.

Он потянулся к ручке маленького деревянного сундучка с коваными уголками и металлической окантовкой. Один его бок аккуратно починили, прибавив раскос из еловой плашки. Недоумевающий Муре поискал глазами другие вещи жильца, но увидел только большую корзину, которую двумя руками держала его спутница. Она выглядела утомленной, но упорно не желала ставить поклажу на пол, хотя из-под крышки выглядывали не какие-то там сокровища, а всего лишь простыни, краешек завернутого в бумагу гребешка и горлышко литровой, неплотно закупоренной бутылки.

– Не беспокойтесь… – Муре слегка подвинул ногой сундучок. – Он легкий, Роза и сама справится.

В его словах прозвучало пренебрежение – неосознанное, ненамеренное, – и черные глаза старой женщины на мгновение негодующе сверкнули. Она поджала губы и пристально, будто запоминая, обвела взглядом столовую. Фожа между тем не отверг предложение Муре. Его поношенная, заштопанная в нескольких местах черная сутана казалась рыжей под пыльными лучами желтого закатного света. Одеяние было безукоризненно чистым, но выглядело таким жалким, что вызвало у Марты сдержанную тревогу. Она встала, и аббат это заметил, хотя, появившись в комнате, удостоил ее всего лишь коротким взглядом и сразу отвернулся.

– Прошу вас, не обращайте на нас внимания, сударыня! Семейный обед – святое дело.

– Именно так, – согласился проголодавшийся Муре. – Поручаю вас Розе, она сделает все, что попросите… Устраивайтесь, будьте как дома.

Фожа вежливо кивнул и направился было к лестнице, но Марта торопливо шагнула к мужу, шепнув:

– Друг мой, ты не думаешь, что…

– В чем дело? – Муре удивился, уловив колебания жены.

– Во фруктах. Ты же понимаешь…

– Проклятье! – Лицо хозяина дома сделалось удрученным, и он повернулся к аббату. – Мне искренне жаль, что все так вышло… Старина Буррет – прекрасный человек, но вы напрасно обратились к нему с просьбой найти жилье… Здравым смыслом Господь его, увы, не наградил… Видите ли, в чем дело… В комнатах наверху мы храним фрукты, весь урожай фиг, яблок и винограда лежит на полу…

Аббат был человек воспитанный, но удивления скрыть не сумел, и Муре поспешил успокоить его:

– Не огорчайтесь, Розе потребуется на уборку не больше десяти минут.

На бледном лице Фожа отразилось сильное волнение.

– Скажите, а мебель в комнатах есть? – спросил он.

– Конечно нет, мы никогда в них не жили! – удивился Муре.

Глаза священника сверкнули, и он воскликнул, с трудом сдерживая ярость:

– Как это возможно? В письме я ясно указал, что мне требуется обставленное жилье. Не мог же я привезти мебель в багаже!

– Убедились в моей правоте?! – торжествующе вскричал Муре. – С Бурретом нельзя иметь дело… Он ходил наверх, сударь, и, конечно же, заметил фрукты, даже поднял с пола яблоко, сказал, что никогда не видел ничего красивее, и добавил: «Все замечательно, это то, что нужно, беру!»

Аббат Фожа покраснел от злости и, не дослушав, жалобно произнес:

– Вы слышали, матушка, в комнатах нет никакой мебели…

Старуха в плохонькой черной шали успела тем временем обойти весь этаж, не выпуская из рук корзины. Она побывала на кухне, а теперь вернулась на крыльцо и медленно, по-хозяйски, обозрела сад, хотя больше всего ее явно интересовали столовая, накрытый стол и супница, над которой поднимался аппетитный пар. Ее сын повторил:

– Вы поняли, матушка? Нам придется отправиться в гостиницу.

Женщина промолчала, но по ее лицу было ясно, что ей совершенно не хочется покидать этот дом. Она пожала плечами, обводя затуманенным взглядом круглых глаз кухню, сад и столовую.

Терпение Муре было на исходе. Поняв, что чужаки не намерены покидать его дом, он сказал:

– У нас, увы, нет лишних кроватей, кроме складной брезентовой на чердаке. Вы, сударыня, могли бы переночевать на ней – за неимением других, а вот господину аббату…

Госпожа Фожа соизволила ответить – коротко и сипло:

– На раскладушке ляжет мой сын… Мне будет довольно и тюфяка на полу в углу комнаты.

Аббат согласно кивнул.

Муре готов был снова вспылить, но сдержался, увидев довольные лица новых жильцов, и лишь обменялся с женой удивленным взглядом.

– Завтра днем сможете обставиться по собственному вкусу, – с ноткой буржуазного насмешливого пренебрежения бросил он. – Сейчас Роза заберет фрукты и постелет вам, а вы пока подождите на террасе… Ребятки, отнесите-ка туда стулья для наших гостей.

С самого начала действа Октав, Серж и Дезире спокойно сидели за столом. Аббата они ничуть не заинтересовали, не то что его мать – та вглядывалась в юные лица так пристально, словно пыталась прочесть на них потаенные мысли. Дети поторопились выполнить указание отца.

Старуха Фожа и не подумала садиться. Когда Муре обернулся, она уже стояла у одного из приоткрытых окон гостиной и без малейшего стеснения разглядывала детали обстановки. Так обычно ведут себя люди, нацелившиеся на покупку дома. В прихожую она вернулась в тот самый момент, когда Роза взялась за ручку сундука, и объявила, как припечатала:

– Пойду помогу ей.

И начала подниматься по ступенькам следом за служанкой. Священник даже головы не повернул в ее сторону: он улыбался юным Муре, и его лицо в этот момент казалось очень добрым, несмотря на крутой лоб, глубокие носогубные складки и жестко очерченные губы.

– Это все ваше семейство, сударыня? – поинтересовался он у Марты.

– Да, сударь, – ответила она, ежась от неловкости: уж слишком внимательно смотрел на нее чужак.

Фожа перевел взгляд на братьев и спросил у Сержа:

– Ты окончил курс, дружок?.. Вы оба совсем взрослые…

Муре ответил вместо сына:

– Он младший, но уже отучился, сдал на бакалавра и поступил в коллеж, чтобы год заниматься философией. Он у нас умник… А старший, вот этот верзила, уже дважды провалился, ему бы только фланировать, задрав нос, да бездельничать.

Октав улыбался в ответ на упреки отца, а смущенный похвалой Серж стоял потупившись.

Фожа помолчал, усваивая услышанное, и ласково обратился к Дезире:

– Хотите подружиться со мной, милочка?

Она не ответила и спрятала лицо на груди матери, а та не только не отстранила девочку, но, обняв ее за талию, крепко прижала к себе.

– Не обижайтесь на Дезире, – с грустью в голосе попросила Марта, – она так и не повзрослела, бедное невинное дитя… Мы не терзаем ее науками, так что в свои четырнадцать наша дочь только и умеет, что любить зверюшек.

Дезире успокоилась, повернула голову к Фожа, улыбнулась и осмелилась ответить:

– Я хочу, чтобы вы стали моим другом, только… поклянитесь, что не делаете больно мухам.

Все рассмеялись, а бедняжка добавила серьезным тоном:

– Октав их убивает, и это очень-очень плохо.

Аббат тяжело опустился на стул, будто вдруг ужасно устал, когда ненадолго погрузился в счастливую атмосферу семейного дома. Он обвел взглядом сад и деревья на соседних участках, удивляясь покою, царившему в этой пустынной части городка. Потом его лицо приобрело угрюмое выражение.

– Хорошо у вас тут… – почти беззвучно произнес он и так глубоко погрузился в свои мысли, что даже вздрогнул, услышав веселый голос Муре:

– С вашего позволения мы продолжим обед, сударь, и приглашаем вас разделить с нами трапезу. – (Марта кивнула.) – Супа хватит на всех, вряд ли в гостинице вас накормили бы вкуснее… Соглашайтесь, не пожалеете.

– Весьма признателен вам, но в этом нет нужды, – ответил аббат с той непреклонной вежливостью, которая исключает дальнейшие уговоры.

Семейство Муре вернулось в столовую, и Марта разлила суп. Весело звякали ложки, болтали дети, Дезире звонко смеялась, слушая развеселившегося отца. Забытый на время аббат остался на террасе. Он сидел на стуле, смотрел на закат и ни разу не повернул головы, как будто ничего и никого не слышал. Солнце скрылось за горизонтом, и Фожа, чтобы охладиться, снял шляпу, обнажив большую лысеющую голову с поседевшими на висках короткими волосами. Последний алый отблеск высветил грубый череп солдата с тонзурой, похожей на шрам от удара дубинкой. Солнце исчезло, и священник оказался в тени, превратившись в черный абрис на фоне пепельно-серых сумерек.

Марта не стала звать Розу, а сама зажгла лампу; возвращаясь из кухни, она столкнулась у подножия лестницы с женщиной, в которой не сразу признала госпожу Фожа. В полотняном чепце и ситцевом платье с желтым платком, крест-накрест завязанным на спине, та походила на служанку. Закатанные рукава и свистящее дыхание свидетельствовали об усталости от тяжелой работы. Старуха шумно ступала по плитам пола ногами в грубых, крепко зашнурованных башмаках.

– Закончили, сударыня? – с улыбкой поинтересовалась Марта.

– Да там и делать-то было нечего! – откликнулась женщина. – Справились в два счета.

Она вышла на крыльцо и произнесла ласково:

– Овидий, милый, можешь идти, наверху все готово.

Аббат не откликнулся, и женщина коснулась плеча сына, чтобы он очнулся. Вечер принес прохладу; Фожа поежился и молча последовал за матерью. За открытой дверью виднелась ярко освещенная столовая, оттуда доносились детские голоса, и аббат произнес хорошо поставленным голосом:

– Позвольте снова поблагодарить вас и принести извинения за всю эту сумятицу… Нам, право, очень неловко…

– О нет, это мы сожалеем, что не можем предложить вам ничего поудобнее на сегодняшнюю ночь! – воскликнул Муре.

Священник учтиво кивнул и бросил на Марту взгляд, оставивший у нее в душе неприятный осадок. Его тусклые серые глаза вдруг сверкнули, и женщине невольно пришел на ум свет керосиновой лампы в окне погрузившегося в сон дома.

– Похоже, этот кюре человек решительный, – усмехнулся Муре, проводив взглядом мать и сына.

– Они не кажутся счастливыми, – тихо произнесла Марта.

– И богатств не нажил – судя по весу багажа! Я бы его и мизинцем поднял.

Разговор супругов был прерван появлением Розы: служанка бежала вниз по лестнице, торопясь пересказать хозяевам поразившие ее воображение вещи.

– Ну и бойкая же баба, доложу я вам! Ей не меньше шестидесяти пяти, а выглядит моложе и сильна как лошадь – все время меня подгоняла.

– Она помогала тебе перенести фрукты? – удивился Муре.

– Помогала – не то слово, сударь! Таскала в фартуке, накладывала столько, что впору переломиться. Я подумала: «Ну, платью твоему наверняка пришел конец!» – и ошиблась; видно, оно пошито из прочной материи, вроде той, что пошла на мои наряды. Пришлось раз десять спускаться-подниматься, у меня уже руки отваливались, а она знай себе ворчит и подгоняет, да так грубо… не стану повторять, прости господи!

Муре развлекался от души.

– Ну а с кроватями как обошлось?

– Старуха все сама сделала… Видели бы вы, как она управилась с матрасом! Схватила, подняла, точно перышко, перевернула… А уж дотошная… Складную кровать обиходила на манер колыбели, простыни расправляла, будто для младенца Иисуса… Сынок получил три одеяла из четырех и обе подушки!

– Так она решила ночевать на полу?

– В углу, как собака. Кинула тюфяк на пол в другой комнате и сказала: «Уж и высплюсь я тут – как в раю!» Хотела я устроить ее поприличнее, но она отказалась. Заявила, что никогда не мерзнет, а голова у нее такая крепкая, что и твердый пол не помеха… Я отнесла им воду и сахар, как хозяйка велела, ну и все… Странные они оба.

Роза подала десерт и удалилась, а Муре оставались за столом дольше обычного, говоря о новых жильцах. Появление двух чужаков нарушило привычный распорядок их жизни и стало почти катастрофой, которую стоило обсудить во всех деталях. Так поступают провинциалы, чтобы убить долгие вечера. Муре получал удовольствие от сплетен, ходивших по маленькому городку. За десертом он устроился поудобнее, поставил локти на стол и раз этак в десятый повторил, лучась самодовольством:

– Безансон сделал Плассану тот еще подарочек… Вы заметили спинку сутаны аббата?.. Буду удивлен, если наши благочестивые прихожанки наградят его вниманием, они любят видных приходских священников!

– Мне понравился его голос… – сказала Марта, терпимая к окружающим.

– …но только когда он в хорошем настроении, – подхватил Муре. – Слыхали, как святой отец разозлился, узнав, что комнаты не обставлены? Человек он суровый, в исповедальне прохлаждаться не будет! Хотел бы я знать, как они завтра разберутся с мебелью. Ладно, главное – чтобы платил вовремя. Спуску я ему не дам; если что, обращусь к Буррету, раз уж он сосватал нам этих жильцов.

Никто из Муре не отличался особой набожностью, и дети стали подтрунивать над аббатом и его матушкой. Октав передразнивал старую даму, изображая, как она тянула шею, чтобы получше разглядеть комнаты, чем ужасно рассмешил Дезире.

Серж, отличавшийся большей серьезностью, начал защищать «этих несчастных». В обычные дни, когда Муре не играл с друзьями в пикет, он ровно в десять брал подсвечник и отправлялся спать, но нынче вечером у него и в одиннадцать сна не было ни в одном глазу. Дезире дремала, положив голову на колени матери, ее братья разошлись по комнатам, а Муре все распинался перед женой.

– Как думаешь, сколько ему лет? – неожиданно спросил он.

– Кому? – удивилась Марта; она устала и потому упустила нить разговора.

– Аббату, конечно, кому же еще! Я бы сказал – сорок, сорок пять, согласна? Представительный мужчина. Не носи он сутану, стал бы отличным карабинером.

Муре сделал паузу, а затем принялся прикидывать:

– Они сошли с поезда без четверти семь, заглянули к аббату Буррету и сразу явились сюда… Поесть наверняка не успели, но в гостиницу не пошли… Много бы я дал, чтобы узнать, где они утолили голод!

Роза уже несколько минут стояла в столовой, дожидаясь, когда хозяева отправятся спать, чтобы запереть двери и закрыть окна.

– А я вам скажу где! – радостно объявила она. Муре выжидающе обернулся, и женщина продолжила: – Я решила спросить, все ли у них в порядке, дверь была закрыта, пришлось бы стучать, а мне не хотелось, ну, я и посмотрела в замочную скважину…

– Вы поступили дурно, очень дурно! – сурово оборвала служанку Марта. – Ведь знаете же, что я не терплю подобного.

– Да будет тебе! – закричал Муре, который при обычных обстоятельствах тоже строго отчитал бы любопытную прислугу. – Итак, вы заглянули в замочную скважину?

– Да, сударь, но ради дела.

– Само собой… И чем они занимались?

– Перекусывали, чем же еще! Присели на краешек кровати, старуха расстелила салфетку. Они ели и пили вино, а бутылку всякий раз, когда наливали, снова затыкали пробкой и клали на подушку.

– И что же они ели?

– Точно не знаю, кажется, остатки пирога – они были завернуты в газету, а еще яблоки, плохонькие, совсем мелкие.

– Святой отец разговаривал со своей матерью? Вы слышали, о чем?

– Нет, сударь, не разговаривал… Я на них с четверть часа глазела, и оба как онемели! Только всё ели да ели.

Марта встала, разбудив Дезире, – любопытство мужа оскорбляло и ранило ее. Муре тоже соизволил подняться со стула, а набожная Роза все бормотала себе под нос:

– Бедняга уж такой был голодный, такой голодный… Мать совала ему лучшие куски и смотрела так умильно… Ну хоть поспит на чистых простынях – если только запах фруктовый не помешает. Воздух в комнате нехороший, кислый – из-за груш и яблок, а мебели никакой, кроме раскладушки в углу. Я бы побоялась там ночевать, пришлось бы до утра лампу не гасить.

Муре взял подсвечник. Задержался на мгновение перед Розой и подвел итог вечера чуждым его обычному лексикону восклицанием «Потрясающе!» – после чего вместе с женой начал подниматься по лестнице.

Марта скоро заснула, а он все прислушивался к доносившимся сверху звукам – комната аббата находилась как раз над супружеской спальней. Жилец осторожно открыл окно, чем очень удивил Муре, который даже оторвал голову от подушки… но сон победил любопытство, и скрип шпингалета хозяин дома уже не услышал.

Аббат Фожа с непокрытой головой стоял у окна и вглядывался в ночь, радуясь одиночеству и полностью уйдя в свои невеселые мысли. Он чувствовал, как спокойно спит дом, это его новое пристанище, словно бы слыша посапывание детей, чистое дыхание безгрешной Марты и мерный храп Муре. В том, как прямо держался святой отец, какой несгибаемой казалась его шея борца, ощущалось презрение к маленькому, затихшему на ночь городку. Кроны высоких деревьев, росших у супрефектуры, сливались в одну темную массу, груши господина Растуаля растопырили тощие кривые ветки… а дальше не было ничего, кроме безмолвного океана тьмы и небытия. Город напоминал невинного младенца в люльке…

Аббат Фожа с сардонической усмешкой протянул вперед руки, будто вознамерившись привлечь Плассан к своей широкой груди и задушить его в объятиях.

– Ну что же, глупцы, сегодня вы смеялись мне вслед, когда я шел по улицам; увидим, кто будет смеяться последним!