– Мама, мамочка, посмотри на мою куклу!

Дезире радостно захлопала в ладоши и рассмеялась, как пятилетняя малышка, хотя этой крупной для своего возраста девочке было четырнадцать.

Она уже четверть часа мастерила куклу из лоскута, который дала ей мать, пытаясь закрутить один конец и перетянуть его ниткой. Марта, с изяществом вышивальщицы штопавшая чулок, подняла глаза и улыбнулась дочери.

– У тебя вышел младенчик, детка, – сказала она, – а куколка должна быть в юбке, как настоящая дама.

Марта нашла на столе кусочек ситца, протянула его Дезире и вернулась к работе. Девочка сидела на скамеечке у ног матери; заходящее сентябрьское солнце все еще согревало воздух и заливало узкую террасу мягким светом, но сад перед домом уже впал в дрему, закутавшись в серую шаль теней. Пустынная часть города замерла в тишине.

Целых десять минут женщина и девочка трудились молча. Дезире упорно пыталась соорудить кукольную юбочку, Марта то и дело отрывалась от штопки, с печальной нежностью посматривала на дочь и наконец решила вмешаться:

– Давай-ка я помогу, милая, приделаю руки твоему человечку!

Она забрала у Дезире куклу в тот самый момент, когда двое молодых людей, семнадцати и восемнадцати лет, подошли к ней, чтобы поздороваться.

– Не сердись, мама, – весело попросил Октав. – Это я уговорил Сержа пойти на проспект Совер, чтобы послушать музыку… Не представляешь, сколько там было народу!

– Я думала, вас задержали в коллеже, – тихо произнесла Марта, – и не очень волновалась.

Дезире, мгновенно забывшая о кукле, бросилась Сержу на шею и выкрикнула, едва не плача:

– У меня птичка улетела, голубенькая, которую ты подарил!

Марта, считавшая, что горе забыто, напрасно пыталась переключить внимание дочери на куклу, но та все тянула брата за руку в сад, повторяя как заведенная:

– Пойдем покажу…

Серж, желая успокоить сестру, шептал слова утешения и покорно шел за Дезире к маленькой теплице, перед которой на некоем подобии подставки стояла пустая клетка. Бедняжка объяснила, что птица улетела, когда она открыла дверцу, чтобы не дать ей затеять драку с другой пернатой любимицей.

– Да как же ей было не удрать? – крикнул сидевший на перилах Октав. – Девчонка вечно хватает их, чтобы рассмотреть поближе, хочет понять, что там у них в горлышке, чем они поют. Позавчера весь день таскала птичек в карманах, чтобы согреть!

– Не дразни сестру, Октав! – укоризненно воскликнула Марта. – Бедняжке и так грустно.

Дезире, к счастью, не услышала последних слов брата: захлебываясь словами, она рассказывала Сержу, как случилось несчастье.

– Она выскользнула – вот здесь – и села на грушу господина Растуаля, перепорхнула дальше, на сливу, потом пролетела над моей головой и спряталась на одном из высоких деревьев, что растут у супрефектуры. Больше я ее не видела.

Глаза Дезире наполнились слезами.

– Может, она еще вернется… – Серж решился на эту маленькую ложь, чтобы утешить сестру.

– Правда?.. Тогда я посажу остальных в ящик, а дверцу клетки оставлю открытой на всю ночь.

Октав захохотал, а Марта позвала дочь:

– Иди скорей сюда, дорогая, я хочу тебе что-то показать!

В руках у нее была чудесная тряпичная куколка в жесткой юбочке, с головой из комочка ткани и ручками из кромки, пришитой к плечам. Девочка мгновенно забыла про птичку, лицо ее озарилось радостью, она вернулась на скамеечку и принялась укачивать игрушку.

Серж подошел к брату, и мать погладила его по руке.

– Ну так что же, понравилась вам сегодня музыка? – спросила она.

– Как и каждый четверг, мама! – с энтузиазмом воскликнул Октав. – Напрасно ты никогда не бываешь на бульваре. Там собирается весь город, девицы Растуаль, госпожа де Кондамен, господин Палок, жена и дочь мэра… Почему ты упрямишься?

Марта ответила, не поднимая глаз от работы:

– Вы же знаете, мальчики, какая я домоседка, да и за Дезире кто-то должен присматривать.

Октав хотел было возразить, но промолчал, посмотрев на сестру, и начал тихонько насвистывать, обозревая деревья у префектуры, в кронах которых шумно возились, устраиваясь на ночлег, воробьи. Из-за груш Растуаля светило заходящее солнце. Серж вынул из кармана книгу и углубился в чтение. На террасе установилась меланхоличная нежная тишина, согретая истаивающим бледно-желтым светом. Марта размеренными движениями делала стежки, не выпуская из поля зрения своих детей.

– Похоже, сегодня у нас день опозданий? – нарушила молчание мать семейства. – Скоро десять, а вашего отца все нет… Думаю, он отправился в Тюлет.

– Тогда все ясно, – откликнулся Октав. – Тамошние крестьяне его просто так не отпустят… Он что, решил обсудить закупку вина?

– Не знаю… – Марта покачала головой. – Ваш отец не любит говорить о делах.

Октав промолчал, и на террасе снова установилась тишина. Из распахнутого настежь окна столовой, где старая Роза начала накрывать к обеду, доносилось позвякивание фарфора и серебра: служанка была сильно не в духе и, что-то отрывисто ворча, вымещала досаду на посуде. Закончив, женщина заняла наблюдательный пост в проеме входной двери и, вытянув шею, устремила взгляд в сторону площади Супрефектуры. Минуты через три она поднялась на крыльцо и крикнула:

– Господин Муре не будет сегодня обедать дома?

– Конечно будет, Роза, просто нужно немного подождать, – примирительным тоном ответила Марта.

– А у меня тем временем все перепреет! Хозяин что, предупредить не мог? Мне-то все едино, но еда будет несъедобная!

– Да неужели, Роза? – раздался у нее за спиной спокойный голос. – Но мы его все-таки съедим, твой обед.

Роза обернулась и посмотрела хозяину в лицо, готовая вспылить, однако его невозмутимо-насмешливый взгляд лишил ее дара речи, и она сочла за лучшее удалиться. Муре между тем присоединился к семье на террасе и нежно похлопал по щеке разулыбавшуюся ему Дезире. Марта подняла глаза на мужа и начала убирать работу в ящик стола.

– Вы не устали, отец? – спросил Октав, заметив белые от пыли башмаки главы семейства.

– Пожалуй, немного… – коротко ответил Муре, не желая вдаваться в детали своей долгой пешей прогулки, но вдруг рассердился, заметив валявшиеся посреди сада лопату и грабли: – Почему вы не убрали инструменты на место? Я сто раз говорил: если пойдет дождь, они могут заржаветь!

Он сдержал раздражение, спустился в сад, отнес инструменты в маленькую теплицу, но, возвращаясь на террасу, все еще невольно искал взглядом другие нарушения порядка.

– Уроки учишь? – спросил он у Сержа, так и не расставшегося с книгой.

– Нет, отец, просто читаю. Господин аббат Буррет дал мне эту книгу, «Католические миссии в Китае».

– Забыл спросить… – повернулся Муре к жене. – К нам никто не приходил?

– Нет, друг мой, никто; почему вы спрашиваете?

Муре собрался было ответить, но передумал и поинтересовался:

– Так что насчет вашего перепревшего обеда, Роза?

– Ну конечно, теперь обед им подавай! – раздался в ответ злобный возглас кухарки. – Все остыло, придется уж вам подождать, сударь.

Муре беззвучно хохотнул, подмигнув левым глазом жене и детям, – гнев Розы ужасно его забавлял – и перевел взгляд на деревья в соседском саду.

– Поразительно, до чего хороши груши у Растуаля… – пробормотал он себе под нос.

Марта пропустила мимо ушей реплику мужа и наконец решилась задать не дававший ей покоя вопрос:

– Разве ты кого-нибудь ждал сегодня, друг мой?

– И да и нет, – бросил Муре, принимаясь мерить шагами террасу.

– Неужели ты сдал верхний этаж?

– Угадала. Сдал…

После неловкой паузы Муре продолжил примирительным тоном:

– Сегодня утром, прежде чем отправиться в Тюлет, я повидался с аббатом Бурретом. Он был очень настойчив, и я… уступил. Знаю, ты этого не хотела, но будь благоразумна, моя милая! Эти комнаты начали приходить в негодность, ведь мы ими не пользуемся. Храним там фрукты, и из-за сырости обои от стен отклеиваются… Кстати, завтра же утром не забудь все оттуда убрать – наш жилец может появиться в любой момент.

– Нам было так хорошо одним в нашем доме! – негромко произнесла Марта.

– Не стоит расстраиваться, священник вряд ли нас стеснит, – успокоил жену Муре. – Он будет наверху, мы останемся у себя. Сама знаешь, как я отношусь к этим бездельникам в сутанах, зато платить он будет вовремя и вести себя станет тихо.

Марта, не в силах скрыть огорчения, смотрела на свой дом, освещенный последними лучами солнца из сада, где уже сгущались тени, смотрела на детей – на все свое мирное счастье, радовавшее ее в этом тесном, но таком дорогом сердцу уголке.

– А он тебе известен, этот священник? – наконец спросила она.

– За него поручился аббат Буррет, и мне довольно его слова. Он надежный человек… Наш будущий жилец – аббат Фожа. Он служил в епархии Безансона, не сошелся во мнениях со своим кюре и был назначен викарием сюда, в церковь Святого Сатурнина. Возможно, он знает нашего епископа, монсеньора Руссло. Впрочем, это не наше дело… Я во всем доверяю аббату Буррету.

Слова Муре не успокоили Марту, и она, в противоположность обычному своему поведению, не отступилась от темы, вызвавшей разногласия между ними.

– Ты, конечно же, прав, – продолжила она после короткой паузы, – аббат Буррет – весьма достойный человек, но ведь он сам сказал, когда смотрел комнаты, что не знаком с человеком, от имени которого нанимает жилье. У священников, служащих в разных городах, принято оказывать друг другу подобные услуги… Думаю, ты мог бы написать в Безансон и осведомиться, кого собираешься впустить в свой дом.

Муре не хотелось ссориться с Мартой. Он примиряюще хмыкнул и попытался успокоить ее:

– Ну не дьявол же он, в самом-то деле! Не знал, что моя жена так суеверна. Ты, надеюсь, не веришь в глупости вроде той, что от священников одни беды? Хорошего от них не жди, что правда, то правда, они ведь тоже люди, но на меня его сутана точно страха не нагонит, сама скоро убедишься!

– Да нет, я не суеверна, однако мне почему-то неспокойно…

Муре нетерпеливым жестом прервал ее:

– Ну все, довольно! Дело сделано, говорить больше не о чем. Главное, что семья получит дополнительных сто пятьдесят франков годовых в свой бюджет.

Муре проговорил это с насмешливой самоуверенностью человека, заключившего хорошую сделку.

Марта не стала возражать, только едва шевельнула рукой в знак бессильного несогласия и на секунду прикрыла глаза, чтобы не дать пролиться слезам. Затем она бросила незаметный взгляд на детей, не прислушивавшихся, впрочем, к объяснению между родителями: они успели привыкнуть к подобным сценам, в которых во всем блеске проявлялось остроумие их отца.

– Можете садиться за стол, если не передумали обедать… – недовольным тоном сообщила появившаяся Роза.

– Вот и славно, дети, пора поесть! – весело воскликнул мгновенно успокоившийся Муре. Все поднялись, чтобы перейти в столовую, но тут вдруг встрепенулась бедняжка Дезире. Она кинулась отцу на шею и пролепетала жалобным тоном:

– А у меня птичка улетела, папа…

– Птичка? Мы ее поймаем, малышка, даю слово.

Он нежно пригладил дочери волосы, сходил взглянуть на клетку и только после этого сумел усадить девочку за стол, между матерью и братьями. Закатное солнце подсматривало через открытое окно в комнату, придавая праздничный вид фарфоровым тарелкам, оловянным стаканчикам детей и белой скатерти. Зеленеющий сад служил своеобразным театральным задником уютной сцене семейной трапезы.

Марта, совершенно успокоенная этой мирной обстановкой, сняла крышку с супницы, но тут в коридоре раздался какой-то шум и вошла недоумевающая Роза.

– Прибыл господин аббат Фожа…