Свадьба была назначена на первые числа марта. Но Анжелика все еще была очень слаба, хотя вся лучилась радостью. Сначала, в первую неделю после выздоровления, она захотела вернуться в мастерскую, чтобы закончить панно с рельефной вышивкой для епископского престола: «Это мой последний заказ, – весело говорила она, – нельзя бросить работу на середине». Но это отняло у нее последние силы, и ей пришлось вернуться в свою комнату. Здоровье ее до сих пор не восстановилось, но она улыбалась, все еще бледная и бесплотная, как во время соборования; она проводила часы, погруженная в грезы, а передвигалась мелкими шажками, устраивая передышку, после того как преодолеет долгий путь от стола до окна. Свадьбу отложили, так как было решено дождаться полного выздоровления Анжелики, которое при должном уходе непременно наступит.

Каждый день после полудня Фелисьен поднимался к ней. Юбер и Юбертина неотлучно находились около дочери, и они прекрасно проводили время, часами строя планы на будущее. Веселая и смешливая Анжелика, устроившись в кресле, первой завела речь о наполненных деятельностью днях их будущей жизни, о путешествиях, о том, что нужно восстановить замок Откёр, о грядущем счастье. Воздух, врывавшийся в открытое окно, с каждым днем становился все теплее, и казалось, она уже вне опасности и с приходом ранней весны силы ее день ото дня восстанавливаются. Размышлять о серьезных вещах она принималась только тогда, когда оставалась одна, не боясь, что ее увидят. Ночью ей вновь слышались голоса – отовсюду к ней взывала земля; и Анжелике становилось ясно, что чудо будет длиться до тех пор, пока ее мечта не осуществится. Быть может, она уже мертва и ее иллюзорное существование продолжается лишь благодаря данной передышке от реальности? В часы одиночества эти мысли убаюкивали ее бесконечной сладостью, она не испытывала сожаления, когда думала, что вознесется на небо в момент наивысшей радости, поскольку была уверена, что ей суждено дожить до совершенного счастья. Болезнь подождет. От этой мысли переполнявшая ее радость сменялась серьезностью. Анжелика отрешалась от себя, бездействуя, не чувствуя больше своего тела, предаваясь чистому наслаждению; но стоило ей услышать, что Юберы открывают дверь или Фелисьен стоит на пороге, и она выпрямлялась, притворяясь здоровой, и со смехом заговаривала об их совместной жизни, заглядывая в далекое будущее.

К концу марта Анжелика, казалось, сделалась еще веселее. Правда, она дважды в полном одиночестве теряла сознание. Однажды утром она упала у изножья кровати; Юбер как раз принес ей чашку молока, и, чтобы успокоить его, она пошутила, сказав, что ищет на полу потерянную иголку. Затем, на следующий день, она, придя в необычно веселое настроение, заговорила о том, что надо поторопиться со свадьбой, назначить ее на середину апреля. Все принялись возражать, что спешка ни к чему, невеста еще слишком слаба и нужно подождать. Но она в лихорадочном возбуждении настаивала на том, что свадьбу нужно устроить немедленно, немедленно! При виде такой поспешности удивленная Юбертина, заподозрив неладное, с минуту смотрела на дочь, побледнев от коснувшегося ее ледяного дуновения. Но больная уже опомнилась; притом что ей было присуще стремление пощадить других, введя их в заблуждение, она сознавала, что обречена. Без меры обожавшие ее Юбер и Фелисьен ничего не замечали, ничего не чувствовали. И Анжелика, собрав волю в кулак, встала и принялась расхаживать по комнате, походка ее казалась по-прежнему упругой; она с очаровательной улыбкой сказала, что свадебная церемония довершит ее исцеление и она будет счастлива. Кроме того, решение остается за монсеньором. Когда вечером прибыл епископ, она, пристально глядя на него, высказала свое желание, ее голос звучал так нежно, что он понял: за ее словами скрывается горячая мольба, которую она не может высказать вслух. Монсеньор все понял. Он назначил свадьбу на середину апреля.

И тогда в городе начался переполох, требовалась нешуточная подготовка. Хотя Юбер и являлся неофициальным опекуном Анжелики, он должен был испросить согласия у директора Попечительского совета, так как именно на него возлагались функции семейного надзора, поскольку Анжелика еще не достигла совершеннолетия. Господин Грандсир, мировой судья, взял посредничество на себя, чтобы сгладить неприятную для Фелисьена и его невесты ситуацию, но девушка, заподозрив, что они что-то скрывают от нее, в один прекрасный день сама достала свою сиротскую книжечку, чтобы отдать ее жениху. Отныне она пребывала в состоянии безграничного смирения, она хотела, чтобы Фелисьен знал, из какой грязи он ее извлек, чтобы возвысить до славы своего легендарного рода и огромного состояния. Эта выданная канцелярией книжечка, где значились лишь дата поступления в приют и номер, и была ее дворянской грамотой. Она пролистала ее еще раз, а затем без малейшего замешательства вручила Фелисьену, счастливая тем, что была ничем, а он возвысил ее. Он был глубоко тронут, опустился на колени и со слезами целовал ее руки, как будто она преподнесла ему редчайшее сокровище, королевский дар своего сердца.

Целых две недели Бомон был поглощен приготовлениями к свадьбе, в верхнем и нижнем городе царила суматоха. Говорили, что двадцать мастериц круглыми сутками трудятся, готовя приданое. Только над подвенечным платьем корпели три швеи; а если прибавить к этому на миллион свадебных подарков, потоки кружев, бархата, атласа и шелка, россыпи драгоценных камней, королевских бриллиантов! Но больше всего горожан взбудоражили слухи о беспрецедентно щедрой милостыне: говорили, что невеста хочет раздать бедным столько же, сколько подарят ей самой, – то есть миллион, который прольется на округу золотым дождем. Наконец-то Анжелика сможет удовлетворить свою давнюю потребность в благотворительности, с расточительностью мечты направить к беднякам реку богатства и всяческих благодеяний. В своей белой голой комнатке под крышей, прикованная к старому креслу, она смеялась от восторга, когда аббат Корниль приносил ей списки, согласно которым предстояло распределить все это. Еще, еще! Милостыни всегда недостаточно. Она хотела, чтобы папаша Маскар вкусил королевские яства, супруги Шуто – дворцовую роскошь, матушка Габе благодаря деньгам излечилась и помолодела; а мамашу и трех дочерей Ламбалье она собиралась осыпать драгоценностями и одарить роскошной одеждой. Град золотых монет щедро сыпался на город, словно в волшебной сказке; хватало не только на повседневные нужды, сияние милосердия придавало обыденной жизни красоту и радость, и золото ручьем растекалось по улицам.

Наконец накануне знаменательного дня все было готово. Фелисьен приобрел старинный особняк за епископским дворцом, на улице Маглуар, и роскошно его обставил. Там были просторные комнаты, затянутые восхитительными обоями, заставленные самой дорогой мебелью, гостиная со старинными гобеленами, будуар, задрапированный нежно-голубой тканью оттенка утреннего неба, но лучше всего была спальня – восхитительное гнездышко из белого шелка и кружева, здесь царил только белый цвет – легкий, воздушный, трепещущий. Но Анжелика, за которой посылали экипаж, наотрез отказывалась смотреть на эти чудеса. Она слушала рассказы о будущем доме с зачарованной улыбкой и не отдавала никаких распоряжений, она совершенно не хотела заниматься его устройством. Нет-нет, все происходило далеко-далеко, в том неведомом мире, который был ей еще неведом. И поскольку те, кто любил ее, так нежно готовили для нее это счастье, она хотела войти в этот мир как принцесса из сказочной страны – в реальное королевство, где ей предстоит царствовать. И точно так же она отказалась смотреть свое приданое, постельное белье из тонкого полотна с вышитым вензелем и ее инициалами, предназначенное для новоиспеченной маркизы, парадные туалеты, украшенные вышивкой, старинные драгоценности, массивные, будто доставленные из сокровищницы собора, и современные украшения – ювелирные изделия дивной тонкой работы, усыпанные бриллиантами чистой воды. Для победы торжества ее мечты было достаточно того, чтобы это счастье дожидалось ее дома, блистая в приближающейся реальности новой жизни. Поэтому утром в день свадьбы ей доставили только подвенечное платье.

В то утро, проснувшись в своей большой кровати раньше, чем родители, Анжелика на мгновение ощутила отчаянную слабость и испугалась, что не сможет встать. Она решила все же попытаться, но почувствовала, что ноги подгибаются; и, несмотря на мужественное спокойствие, которое она проявляла в течение последних недель, ужасная тревога охватила все ее существо. Но тут она увидела на пороге радостную Юбертину и с удивлением двинулась к ней; похоже, это ей удалось не за счет собственных усилий, а явно помогли невидимые дружеские руки, которые подхватили ее. Анжелику облачили в подвенечное платье, она совсем истаяла и была так легка, что пораженная мать в шутку сказала ей, чтобы она замерла и не двигалась, если не хочет взлететь. И все это время, пока невесту одевали, прохладный домик Юберов, прилепившийся к собору, дрожал от мощных вздохов этого великана. Там внутри уже стоял гул церемонии, лихорадочных приготовлений причта, но более всего дом сотрясался от мощного звона колоколов, от их непрерывного радостного гула содрогались старые камни.

В верхнем городе колокола звонили уже целый час, как принято во время больших праздников. Взошло лучистое солнце: наступило апрельское утро, пронизанное весенними лучами, оживленное звонкими криками, поднявшими жителей на ноги. Весь Бомон ликовал по поводу свадьбы маленькой вышивальщицы, покорившей сердца жителей городка. Прекрасный солнечный свет, заливавший улицы, был подобен золотому дождю, тем сказочно щедрым дарам, которые струйками стекали с хрупких рук невесты. И под этим радостным светом толпа двинулась к собору, заполняя нефы и выплескиваясь на Соборную площадь. Там над строгой кладкой романского основания, как роскошный каменный букет, возвышался величественный, богато украшенный готический фасад. На башнях продолжали звонить колокола, и фасад, парящий и пылающий, с ажурным кружевом резьбы, лилейным цветением башенок, балюстрад, аркатур, святых, стоящих в увенчанных балдахином нишах, фронтонов с трилистниками, украшенных крестами и навершиями, с огромным окном-розой, распускающейся в мистическом сиянии своих средников.

В десять часов загремели органы, в соборе появились Анжелика и Фелисьен и, плавно ступая, направились к главному алтарю, между тесными рядами собравшихся. Под рокот нежного восхищения все лица поворачивались к ним. Взволнованный Фелисьен, белокурый и прекрасный, как юный бог, держался гордо и значительно; в своем строгом черном фраке он казался похудевшим. Но взгляды и сердца присутствующих были прикованы к Анжелике, такой прелестной, божественно прекрасной, с присущим ей таинственным призрачным очарованием. Ее платье из белого муара было отделано только старинным мехельнским кружевом, скрепленным жемчужинами, по корсажу и воланам юбки струились нитки мелкого жемчуга. Фата из старинного английского шитья, закрепленная на волосах тройной жемчужной тиарой, окутывала ее с головы до пят. И больше ничего, ни цветка, ни драгоценного украшения, ничего, кроме этой светлой волны, этого трепещущего облачка, которое взмахом белых крыльев обнимало милое лицо юной девы с фиалковыми глазами и золотыми волосами, будто сошедшей со старинного витража.

Перед алтарем жениха и невесту ждали кресла, обитые пунцовым бархатом с тисненым рисунком; а позади них под приветственный ритурнель органа Юбер и Юбертина опустились на колени на молитвенной скамье, предназначенной для родных. Накануне они испытали безмерную радость и до сих пор пребывали в смятении, не зная, как благодарить за неожиданное счастье, которое прибавилось к счастью самой Анжелики. Накануне Юбертина вновь отправилась на кладбище с грустной мыслью о грядущем одиночестве, об их маленьком доме, который опустеет без любимой дочери. Она долго молила мать о прощении; и вдруг какой-то толчок под сердцем заставил ее вздрогнуть и выпрямиться – ее молитва была наконец услышана. Из-под земли, спустя тридцать лет, непреклонная покойница простила дочь, она послала супругам горячо желанное, долгожданное дитя прощения. Было ли это наградой за их милосердный поступок, за то, что некогда зимой, в метель, они подобрали у дверей собора несчастную сироту, которая ныне во всей пышности обряда венчается с принцем? Юберы стояли на коленях, не произнося ни слова, ни молитвы, переполненные радостью и бесконечной благодарностью. А по другую сторону на своем епископском престоле восседал отец жениха, монсеньор, исполненный величия наместник Бога. Он сиял в блеске священных одежд, его безмятежный лик был свободен от страстей бренного мира; а на вышитом панно над его головой два ангела поддерживали сияющий герб рода Откёров.

Затем начался обряд венчания. Присутствовало все духовенство, из дальних приходов прибыли священники, чтобы отдать дань уважения епископу. Среди белых стихарей, теснившихся за решетчатой оградой, поблескивали золотые ризы певчих и красные одежды мальчиков церковного хора. Вековую тьму боковых нефов, придавленных тяжестью романских сводов, освещало в то утро прозрачное апрельское солнце, озарившее витражи с их сверкающими узорами драгоценных камней. Но главное, в центральном нефе пылали мириады свечей, столь же многочисленных, как звезды в летней ночи: они озаряли главный алтарь, символ неопалимой купины, зажженной огнем христианских душ; огнями сияли также высокие подсвечники, паникадила и люстры; а перед женихом и невестой, как два пылающих солнца, горели два больших округлых канделябра. Зеленые заросли превратили хоры собора в пышный сад, где цвели кусты белых азалий, белые камелии и сирень. Сквозь зелень в глубине апсиды сверкали золото и серебро, бросая отблески на бархат и шелк, а вдали сияла скиния. И над этим морем света парил свод центрального нефа, четыре огромные колонны трансепта поднимались вверх, чтобы поддержать свод в трепетном дыхании тысяч маленьких языков пламени, от которых дрожали лучи света, лившегося из высоких готических окон.

Анжелика мечтала, чтобы ее обвенчал аббат Корниль, и, увидев, как он выходит вперед в своем стихаре и белой епитрахили, а за ним следуют два клирика, она улыбнулась. Наконец-то сбылась ее мечта, она сочетается с человеком, воплощавшим богатство, красоту и власть превыше всех упований. Собор был наполнен мощным звучанием органов, светился мириадами огней, он сливался с пришедшими на венчание людьми – прихожанами и священниками. Никогда еще древний корабль не сиял с такой величественной пышностью; переполненный счастьем, он как будто ширился в своей священной роскоши. И Анжелика, зная, что внутри нее поселилась смерть, улыбалась, радостно празднуя свою победу. Войдя в собор, она бросила взгляд на капеллу Откёров, где вечным сном спали Лоретта и Бальбина, счастливые покойницы, которых смерть унесла юными в блаженстве любви. В этот последний час Анжелика наконец достигла совершенства, победив свою страсть; избавленная от прегрешений и обновленная, она больше не гордилась своим триумфом и была смиренна в своем взлете под ликующие звуки осанны ее великого друга, собора. Когда она опустилась на колени, как безропотная и покорная раба Божья, полностью очистившаяся от первородного греха, ее самоотречение было окрашено радостью и весельем.

Отец Корниль, сойдя с амвона, произнес дружеское назидание жениху и невесте. Он привел в пример брак, который Иисус заключил с Церковью, заговорил о будущем, о днях, которые будут прожиты в согласии с христианской верой, о детях, которые должны быть воспитаны как христиане. И вновь перед лицом этой надежды Анжелика улыбнулась, а стоявший рядом Фелисьен с трепетом думал о счастье, которое, как ему казалось, теперь никто у них не отнимет. Затем в соответствии с ритуалом последовали вопросы и ответы, которые должны были связать их на всю жизнь, и в ответ на решительное «да», которое она произнесла, растроганная до глубины сердца, прозвучало более громкое «да», произнесенное Фелисьеном с нежной серьезностью. Непреложное свершилось, священник соединил их правые руки, пробормотав формулу:

– Ego conjungo vos in matrimonium, in nomine Patri, et Filii, et Spiritus sancti[101].

Оставалось благословить кольцо, которое является символом нерушимой верности и вечности соединивших их уз; и это продолжалось долго. Священник очертил кропилом крест над золотым кольцом, лежавшим в серебряной чаше, и произнес:

– Benedic, Domine, annulum hunc…[102]

Затем он вручил его жениху, чтобы показать ему, что Церковь закрывает и опечатывает его сердце, куда больше не должна войти ни одна другая женщина; а жених надел это кольцо на палец невесты, чтобы в свою очередь сообщить ей, что отныне для нее существует лишь он, единственный среди людей. Это был тесный вечный союз, носимый ею знак зависимости, который будет постоянно напоминать о данном обете; это было также обетом провести вместе многие, долгие годы, словно этот маленький золотой ободок соединил их до самой могилы. И когда священник, прочитав заключительные молитвы, еще раз произнес назидание молодоженам, лицо Анжелики осветилось ясной улыбкой отречения; она уже все знала.

После ухода аббата Корниля, удалившегося вместе с клириками, запели радостные трубы органов. Величественно-неподвижный епископ окинул супругов ласковым и зорким орлиным взглядом. Все еще стоя на коленях, Юберы, ослепленные счастливыми слезами, подняли головы. А под сводами собора раскатилась громоподобная органная мелодия, постепенно растворяясь под градом пассажей, воспаривших ввысь, как утренняя песнь жаворонка. В толпе прихожан, сгрудившихся в центральном нефе и приделах, пронесся гул умиления. Украшенный цветами, сверкающий пламенем свечей собор взорвался радостью совершенного церковного таинства.

Потом еще два часа длилась царственно-пышная литургия с воскурением благовоний. Появился священнослужитель, одетый в белую ризу, в сопровождении распорядителя церемонии, двух служек с кадилом и ладанницей, а также двое служителей с горящими свечами в больших золотых подсвечниках. Присутствие монсеньора усложнило обряд, добавив приветствия и поцелуи. Стихари развевались в ритме все новых поклонов и коленопреклонений. Со старинных скамей с балдахинами, украшенных скульптурной резьбой, единым движением поднимался весь капитул; а следом на смену ему, подобно дуновению с небес, внезапно повергался ниц весь клир, теснившийся в апсиде. Священник пел у алтаря, а когда он замолкал и садился, надолго вступал хор, фразы в низком регистре сменялись высокими нотами певчих, легкими, эфирно-прозрачными, как флейты архангела. Раздался очень красивый, девичий чистый голос, говорили, что это мадемуазель Клер де Вуанкур, которая пожелала спеть на этой чудесной свадьбе. Сопровождавшие церемонию органы издавали протяжный, нежный вздох, спокойный вздох доброй и счастливой души. Наступало внезапное молчание, затем вновь слышались грандиозные раскаты органов, в то время как распорядитель церемонии вел за собой служителей с подсвечниками и кадильщиков к священнику, который благословлял ладан в сосудах. И ежеминутно с яркой вспышкой и серебряным шумом цепей взлетали кадила. Ароматное облако ладана поднималось в воздух; троекратно, справа, слева и спереди, окуривали епископа, духовенство, алтарь, Евангелие, поочередно всех присутствующих и все предметы, вплоть до людей, столпившихся в нартексе.

Анжелика и Фелисьен на коленях благочестиво слушали мессу, которая являлась таинственным завершением брака Иисуса и Церкви. Они держали горящие свечи – символ девственности, сохраненной с момента крещения. После воскресной молитвы они стояли под покрывалом в знак покорности, скромности и умеренности, пока священник, встав справа от алтаря, читал предписанные молитвы. Они по-прежнему держали горящие свечи, которые также являлись предупреждением о том, что даже в радости благочестивого брака следует помнить о смерти. И вот обряд венчания подошел к концу, евхаристия совершилась, священник удалился в сопровождении распорядителя церемонии, кадильщиков и причетников, помолившись Богу о благословении супругов, чтобы те смогли увидеть, как растут и множатся их дети, вплоть до третьего и четвертого колена.

В этот момент весь собор возликовал. Органы так оглушительно заиграли торжественный марш, что старый собор содрогнулся. Толпа в трепете встала, всем хотелось видеть новобрачных; женщины забрались на стулья, в боковых нефах теснились прихожане, прижимаясь к оградам темных капелл; и все эти люди улыбались, их сердца бились в унисон. Тысячи свечей при этом последнем прощании, казалось, запылали ярче, удлиняя языки пламени, осветившие своды. В цветах и зелени, среди роскоши убранства и священных сосудов в последний раз прозвучала осанна. Но вдруг двойные створки огромных соборных врат под органом распахнулись, и в темной стене прорезалось яркое пятно дневного света. Впустив светлое апрельское утро и живое весеннее солнце, врата открылись на Соборную площадь с ее нарядными белыми домами; а там, на выходе, еще более многочисленная толпа с нетерпением ждала новобрачных, готовясь приветствовать их. В дневном свете пламя свечей потускнело, а рокот органов перекрыл уличный шум.

И, ступая медленным шагом между двойным рядом прихожан, Анжелика и Фелисьен направились к двери. После триумфального обряда Анжелика словно покинула облако мечты, она выходила из собора, чтобы попасть в реальность. Церковная паперть, залитая ярким светом, открывалась в мир, который был незнаком ей, и она замедлила шаг, глядя на ожившие дома, на бурлящую толпу, на все, что призывало и приветствовало ее. Она была так слаба, что Фелисьену почти пришлось нести ее на руках. Но она все еще улыбалась, она думала о полном драгоценностей особняке с его убранством, достойным королевы, где ее ждала опочивальня новобрачных, затянутая белым шелком. Задыхаясь, она остановилась, потом, собрав силы, сделала еще несколько шагов. Ее взгляд упал на кольцо, блеснувшее на пальце, и она улыбнулась этому символу их вечного единения. Затем, уже миновав порог, перед первой ступенью лестницы, ведущей вниз, на площадь, она пошатнулась. Что же, может, это и есть предел счастья? Не здесь ли кончается радость бытия? Последним усилием она потянулась к Фелисьену и прильнула к его губам. И в этом поцелуе встретила смерть.

Но в этой смерти не было печали. Епископ привычным жестом пастырского благословения помог этой душе освободиться, успокоиться, вернуться в божественное небытие. Юберы, получившие прощение, вернувшиеся к жизни, испытывали восторженное чувство, что закончился долгий сон. Весь собор, весь город ликовал. Все громче играли органы, звонили колокола, толпа в сиянии весеннего солнца приветствовала любящую пару на пороге храма небесного. И это был триумфальный полет: счастливая, чистая Анжелика, увлеченная своей свершившейся мечтой, оторвавшись от мрачных романских капелл, устремилась ввысь к ярким готическим сводам с их облупившейся позолотой и остатками фресок, а затем в экстазе вознеслась в волшебный парадиз Золотой легенды.

В руках Фелисьена осталась лишь мягкая и нежная оболочка – подвенечное платье, кружево, жемчуг и горстка невесомых, еще теплых птичьих перышек. Он уже давно чувствовал, что ему досталась лишь тень. Пришедшее из незримого мира видение вернулось в незримое. Оно рассеялось, создав сияющую иллюзию. Это была лишь мечта. И в апогее счастья Анжелика исчезла, растворившись в легком дыхании поцелуя.