В эту ночь Анжелика не могла заснуть. При той крайней слабости, которую она испытывала, бессонница не давала ей сомкнуть веки; а поскольку приближалась полночь и Юберы уже легли спать, она решила встать, хотя это потребовало огромных усилий, на нее нахлынул панический страх, она испугалась, что умрет, если останется в постели.

Она задыхалась, поэтому накинула пеньюар и, добредя до окна, распахнула его. Зима выдалась дождливой и сырой. Покрутив фитиль керосиновой лампы, которая всю ночь горела на маленьком столике, она опустилась в кресло. Там, рядом с томиком Золотой легенды, лежал букет из шток-роз и гортензий, который она вышивала. Чтобы встряхнуться, она решила заняться работой, достала вышивку и, сжав иглу в ослабевшей руке, сделала несколько стежков вдоль лепестка розы. Красный шелк ниточкой крови просачивался между ее белыми пальцами, – казалось, что это капля за каплей сочится кровь из ее вен.

И хотя она перед этим целых два часа металась и ворочалась в жарких простынях, стоило ей сесть в кресло, сон сразу сморил ее. Голова откинулась назад, на спинку, чуть склонившись к правому плечу; шелковая нить оставалась зажатой в неподвижных пальцах, и казалось, что она все еще работает. Она спала при свете лампы, совершенно бледная и неподвижная, в тихой, белой, как гроб, комнате. В этом освещении выцветшее розовое покрывало персидского шелка на огромной массивной кровати совсем поблекло. Только сундук, платяной шкаф и старые дубовые кресла на фоне белых стен выглядели траурно-темными. Текли минуты, бледная Анжелика тихо спала.

Вдруг раздался шум, и на балконе появился Фелисьен, дрожащий, исхудавший, как и она. Он увидел Анжелику, откинувшуюся на спинку кресла, трогательно-слабую и прекрасную, лицо его исказилось, и он ворвался в комнату. Бесконечная боль сжала его сердце, он опустился на колени и погрузился в горестное созерцание. Казалось, она уже не здесь, страдание лишило ее жизни, она сидела уже почти невесомая, как перышко, которое вот-вот унесет ветром. В этом светлом сне на ее лице проступили страдание и покорность. Он узнал ее только по лилейному изяществу линий, по гибкой нежной шее и покатости плеч, по вытянутому, преображенному лицу девы-мученицы, возносящейся к небесам. Волосы ее светились, под прозрачным шелком кожи сияла ее душа, чище снега. Она была прекрасна, как прекрасны святые, освобожденные от бренной плоти. Ослепленный этим видением, Фелисьен в отчаянии застыл, сцепив руки. Она не просыпалась, и он не сводил с нее глаз.

Легкий вздох, сорвавшийся с губ Фелисьена, должно быть, скользнул по лицу Анжелики. Она вдруг широко открыла глаза. Не двигаясь, она в свою очередь смотрела на него с улыбкой, как во сне. Это был он, она узнала его, хотя он изменился. Но ей казалось, что она все еще спит, потому что иногда во сне видела его именно таким, и тем больнее было просыпаться.

Он протянул к ней руки и произнес:

– Я люблю вас, душа моя… Мне сказали, что вы страдаете, я и примчался… Вот он я, и я люблю вас.

Она вздрогнула и машинально прикоснулась к своим векам.

– Я у ваших ног, и я люблю вас, я всегда вас любил.

– Ах, это вы!.. – воскликнула Анжелика. – Я не ждала вас, но вы здесь… – Она ощупала его руки, пытаясь осознать, что это не мимолетное сновидение. – Вы все еще любите меня, а я люблю вас! Можно ли любить сильнее!

Это было головокружительное счастье, минута абсолютной радости, они забыли обо всем и знали только, что все еще любят друг друга и могут говорить об этом. Вчерашние страдания, препятствия, которые возникнут завтра, – все исчезло; оба не понимали, как получилось, что они снова вместе, но, однако, были здесь. Они плакали от счастья, сжимая друг друга в целомудренных объятиях, он – в смятении жалости, она – настолько опустошенная горем, что казалась невесомой, как дуновение. Зачарованная и изумленная, Анжелика в трепете блаженства была не в силах пошевельнуться, она могла лишь привстать с кресла и вновь опуститься, опьяненная своей радостью.

– Ах, мой дорогой повелитель, мое единственное желание – хоть раз увидеть вас перед смертью – исполнилось.

Встревоженный Фелисьен отпрянул:

– Перед смертью?.. Нет, это немыслимо! Я здесь, и я люблю вас.

Улыбка Анжелики была божественно прекрасна.

– О, теперь я могу умереть, ведь вы меня любите. Я больше не боюсь смерти, я просто засну вот так, на вашем плече… Скажите же еще раз, что любите меня.

– Я люблю вас, как любил вчера, как буду любить завтра… Вы не должны сомневаться в моей любви, это навеки.

– Да, навеки, мы любим друг друга.

Охваченная экстазом, Анжелика смотрела перед собой, в белизну комнаты. Но, постепенно возвращаясь от ошеломительного блаженства к реальности, она становилась серьезной. Наконец она задумалась, сопоставляя факты.

– Но если вы любите меня, почему же вы не приходили? – с удивлением спросила она.

– Ваши родители сказали мне, что вы меня разлюбили. Я решился прийти, как только узнал, что вы больны, пусть даже меня потом выгонят из этого дома, ведь все равно его двери были для меня закрыты.

– Моя мать и мне сказала, что вы больше не любите меня, и я поверила ей… Я видела вас с этой барышней и решила, что вы подчинились монсеньору.

– Нет, я выжидал. Но я смалодушничал, я дрогнул перед ним.

Наступила тишина. Анжелика выпрямилась. На ее лице появилось жесткое выражение, она гневно нахмурилась:

– Значит, и вас и меня обманули. Нам лгали, чтобы разлучить. Мы любили друг друга, а нас чуть не замучили до смерти… Что ж, это отвратительно, это освобождает нас от обещаний. Теперь мы свободны.

Ярость и презрение заставили ее встать. Она больше не чувствовала боли, пробудившаяся страсть и гордость вернули ей силы. Ей казалось, что ее мечта умерла, и вдруг она обнаружила, что мечта жива, она излучает свет! Неправда, что они недостойны своей любви, теперь-то ясно, что в их разлуке повинны другие! Анжелика выросла в собственных глазах, эта победа наконец-то вселила в нее уверенность, возвысила и побудила восстать.

– Идемте! – сказала она просто.

Исполнившись энергии и воли, она решительно направилась к двери. Отыскала накидку, чтобы укрыть плечи, взяла кружевную косынку.

Восторженный возглас Фелисьена свидетельствовал о том, что она предвосхитила его желание, он мог лишь помышлять о побеге, не смея предложить бежать. О! Уехать вместе, исчезнуть, покончить со всеми проблемами и преградами! Причем в единый миг, без мучительных сомнений и внутренней борьбы!

– Да, душа моя, давайте отправимся прямо сейчас. Я пришел за вами, я знаю, где мы сможем нанять экипаж. К рассвету мы будем уже далеко, так далеко, что никто не сможет нас догнать.

Анжелика в нарастающем возбуждении выдвигала и с силой задвигала ящики, так ничего и не достав. Она неделями мучилась, старалась изгнать его из памяти, и даже порой казалось, что ей это удалось! Но ничего не получалось, надо было начинать сначала! Нет, у нее не хватило бы сил. Раз они любят друг друга, все просто: они поженятся, и никакая сила не сможет разлучить их.

– Посмотрим, что же мне взять с собой?.. Ах, я была глупа в своих ребяческих сомнениях. Подумать только, они опустились до того, чтобы лгать! Да, я бы умерла, а они так бы вас и не позвали… Как вы думаете, может, взять белье, одежду? Вот это платье потеплее… И они вбили мне в голову столько страхов и предрассудков. Это хорошо, а это плохо, это можно делать, а этого нельзя, все так сложно, что можно сойти с ума. Но это неправда, это ложь: счастье в том, чтобы жить и любить того, кто любит тебя… Мой дорогой повелитель, вы – это счастье, красота, юность, и я вручаю себя вам, я ваша навсегда, вы – моя единственная радость, и я полностью в вашей власти.

Анжелика торжествовала, в ней разгорался уже погасший, казалось, огонь. Ей слышалась пьянящая музыка, виделась королевская карета, наследник аристократического рода похищает ее, и она становится королевой далекого королевства; вот она следует за ним, прижавшись к его груди в трепете прежде неведомой страсти, и тело ее погружается в блаженное забытье. Быть только вдвоем, отдаться скачке, растворяясь в объятьях!

– Пожалуй, не стоит ничего брать с собой, правда?

Фелисьен, сгоравший от нетерпения, уже стоял у самой двери.

– Нет, ничего не нужно… Идем же скорее.

– Да, уходим, вот и все.

И она присоединилась к нему, но на пороге обернулась, желая в последний раз взглянуть на комнату. Лампа излучала все тот же мягкий бледный свет, букет гортензий и шток-роз все еще цвел, незаконченный цветок сиял на пяльцах как живой и будто тянулся к ней. Главное, ее комната никогда еще не казалась ей такой белой: белые стены, кровать, белый, словно наполненный белым дыханием, воздух.

Внутри у нее что-то дрогнуло, и ей пришлось опереться на спинку стула.

– Что с вами? – взволнованно спросил Фелисьен.

Анжелика не ответила, каждый вздох давался ей с трудом. Ее охватила дрожь, ноги подкосились, и ей пришлось сесть.

– Не волнуйтесь, ничего страшного… Минутку отдохну, и мы пойдем.

Они замолчали. Она оглядела комнату, как будто забыла что-то дорогое, но что именно – она не могла сказать. Это было сожаление, сначала легкое, потом нарастающее и постепенно сдавливающее грудь. Она не могла вспомнить. Быть может, ее удерживает эта белизна? Она всегда любила белый цвет, вплоть до того, что прихватывала в мастерской кусочки белого шелка, чтобы втайне наслаждаться, перебирая их.

– Минуту, еще минуту, и мы отправимся в путь.

Но она даже не пыталась встать. В тревоге он снова опустился перед ней на колени:

– Вам плохо? Что же мне сделать, чтобы вам стало легче? Если вам холодно, я могу согреть ваши ножки своими руками, чтобы мы могли двинуться в путь.

Она покачала головой:

– Нет-нет, мне не холодно, я могу идти… Подождите минутку, всего минутку.

Он видел, что ее сковывают невидимые цепи, сковывают так крепко, что, возможно, через мгновение он уже не сможет их разорвать. А если не увезти ее сразу, то завтра схватка с отцом неизбежна, уже несколько недель Фелисьен гнал от себя мысль о разрыве с ним. И поэтому вновь обратился к Анжелике, горячо умоляя:

– Пойдемте, на дорогах в этот час темно, карета умчит нас во тьму; и мы поедем все дальше и дальше, обнявшись, засыпая в объятьях друг друга, укрывшись пологом, не боясь ночной прохлады; а когда наступит день, мы двинемся дальше при солнечном свете, все дальше и дальше, пока не очутимся в краю, где все счастливы… Никто не узнает нас, мы поселимся в каком-нибудь большом саду и сможем любить друг друга все сильнее, с каждым новым днем, не зная других забот. Там будут цветы, высокие, как деревья, и плоды слаще меда. Никаких забот о хлебе насущном; среди этой вечной весны, душа моя, мы будем питаться поцелуями.

Она дрожала от жгучей любви, согревавшей ее лицо. Всем слабеющим телом она тянулась к обещанной радости.

– О, еще миг, сейчас!

– Потом, если нам надоест путешествовать, мы вернемся сюда, восстановим замок Откёр и будем там доживать свои дни. Это моя мечта… Если понадобится, я готов не моргнув глазом потратить на это все наше состояние. И снова над двумя долинами будет возвышаться донжон замка. Мы поселимся в княжеских покоях, между башней Давида и башней Карла Великого. И эта колоссальная крепость будет восстановлена полностью, мы вернем ей варварскую роскошь прошлых веков, как во времена ее могущества: крепостной вал, все дворовые постройки, часовня… И я хочу, чтобы мы жили там как встарь: принц и принцесса, а вокруг наша свита – рыцари и пажи. Под охраной мощных пятнадцатифутовых стен мы заживем как в легенде… Вот солнце садится за холмами, мы возвращаемся с охоты на прекрасных белых конях, и крестьяне окрестных деревень почтительно приветствуют нас, преклонив колени. Трубит рог, опускается разводной мост. Вечером короли разделяют с нами трапезу. В опочивальне наша кровать стоит на возвышении, увенчанная балдахином, как трон. Ночью вдали тихо-тихо играет музыка, а мы, обнявшись, засыпаем среди пурпура и золота.

Она улыбалась с гордым удовлетворением, но боль уже вернулась и ворвалась в нее, стирая улыбку с ее горестных губ. И когда она, сражаясь с этой болью, невольным жестом отстранила соблазнительные видения, Фелисьен с удвоенным пылом попытался вернуть ее, взять на руки и унести с собой.

– О идемте со мной, будьте моей! Давайте убежим и погрузимся в блаженство, забыв о страданиях!

Она, инстинктивно сопротивляясь, вдруг порывисто встала. С ее уст сорвалось:

– Нет-нет, я не могу, я больше не могу! – И, опустошенная внутренней борьбой, колеблясь, заикаясь, она бормотала: – Пожалуйста, будьте любезны, не торопите меня, подождите… Мне бы так хотелось подчиниться вам, доказать, что я люблю вас, отправиться рука об руку с вами в прекрасные далекие края, жить вместе с вами в королевском замке, о котором вы мечтаете. Казалось, это так просто, и я вновь и вновь строила планы нашего побега… И что я вам скажу? Теперь мне это кажется невозможным. Как будто вдруг замуровали дверь и я не могу выйти.

Фелисьен хотел возобновить мольбы, но она жестом заставила его замолчать.

– Нет, подождите… Как странно! Когда вы говорите мне такие милые, нежные слова, которые должны меня убедить, мне становится страшно, у меня от них мороз по коже… Боже мой! Что со мной творится? Эти ваши слова отдаляют меня от вас. Если вы продолжите уговаривать меня, я не смогу вас слушать и вам придется уйти… Подождите, подождите немного.

И она медленно пошла по комнате, пытаясь взять себя в руки, а он, застыв в отчаянии, не сводил с нее глаз.

– Я думала, что разлюбила вас, но я так думала с досады, ибо стоило увидеть вас здесь, у моих ног, как мое сердце забилось и моим первым порывом было следовать за вами, как раба… Так отчего же вы внушаете мне страх, ведь я люблю вас? И кто мешает мне выйти из этой комнаты? Меня как будто держат невидимые руки, держат каждый волосок на моей голове…

Она остановилась у кровати, вернулась к шкафу, потом обошла комнату. Несомненно, ее связывали со всем этим тайные узы. И прежде всего, белые стены, белизна потолка мансарды – они окутывали ее покровом душевной чистоты, с которым нельзя было расстаться без слез. Отныне все это стало частью ее существа, вошло в нее. И когда она остановилась перед вышивкой, лежавшей под лампой на столике, это стало еще яснее. Ее сердце дрогнуло при виде начатой розы, которую она никогда не закончит, если сбежит отсюда вот так, как преступница. В памяти всплыли годы работы, исполненной благоразумия и счастья, такие долгие годы привычки к мирному честному труду, что мысль о бегстве внушала ей отвращение. Здесь, вдали от мира, в прохладном домике Юберов, в котором она день за днем вела деятельную и непорочную жизнь, понемногу менявшую ее натуру.

Но Фелисьен, видя, что она вновь подпадает под власть вещей, понял, что необходимо поторопиться с отъездом:

– Идемте, время на исходе, уже поздно.

И тогда ей все стало окончательно ясно:

– Уже слишком поздно… Вы же видите, что я не могу следовать за вами! – воскликнула она. – Когда-то во мне жила страстная и гордая женщина, которая бросилась бы в ваши объятия, чтобы принадлежать вам. Но я изменилась, я уже не та… Разве вы не слышите, что все в этой комнате взывает ко мне, чтобы я осталась? И я с радостью подчинюсь этому зову.

Не говоря ни слова, не возражая Анжелике, Фелисьен пытался увести ее, как непослушного ребенка. Вырвавшись, она подбежала к окну.

– Нет, пожалуйста! Только что я хотела уйти с вами. Но это была последняя попытка восстать. Постепенно, незаметно во мне накапливались смирение и самоотречение. И с каждым возвращением моей природной склонности к бунту мне становилось все легче справляться с ней, я все быстрее подавляла свои порывы. Отныне все кончено, я победила себя… Ах, мой дорогой повелитель, как я люблю вас! Не будем же противиться нашему счастью. Но чтобы быть счастливыми, мы должны покориться.

И когда он сделал еще один шаг вперед, она метнулась к широко распахнутому окну, ведущему на балкон.

– Вы же не хотите заставить меня броситься туда?.. – воскликнула она. – Послушайте, поймите же: то, что меня окружает, оно внутри меня. Вещи уже давно говорят со мной, я слышу голоса, и никогда прежде они не звучали так громко… Смотрите! Это весь сад Марии призывает меня не портить свою и вашу жизнь, предавшись вам вопреки желанию вашего отца. Этот певучий голос ручья так чист и свеж, что кажется, это Шеврот вложил в меня свою кристальную чистоту. А эти нежные и глубокие голоса – это земля, травы, деревья, вся мирная жизнь этого священного уголка, создавшая мир моей собственной жизни. А издалека доносятся новые голоса, вязов епископского сада, сомкнутых ветвей, где каждая веточка жаждет моей победы… И вот! звучит сильный, повелевающий подчиниться глас – это мой старинный друг собор, который, вечно бодрствуя в ночи, наставлял меня. Его камни, пилястры, башенки контрфорсов, апсида, аркбутаны – все они шепчут мне, и я внимаю этому шепоту, понимаю их язык. Послушайте, они говорят, что даже в смерти остается надежда. Когда человек смиряется, любовь пребывает в нем, и она торжествует… И вот – вы слышите?! Сам воздух наполнен шепотом душ, это идут мои незримые спутницы – девы-мученицы. Слушайте, слушайте!

Улыбаясь, она подняла руку, призывая внимательно вслушаться. Она в восторге упивалась рассеянными вздохами и шорохами. Это были девы из Золотой легенды. Анжелика, как в детстве, мысленно призывала их, и они устремили свой таинственный полет, воспарив из наивных иллюстраций лежавшей на столе старинной книги. Впереди окутанная плащом волос Агнесса с обручальным кольцом священника Павлина на пальце. За ней все остальные: Варвара, жившая в высокой башне, Женевьева с ягнятами, Цецилия с виолой[89], Агата, дева с изувеченной грудью, Елизавета, просящая милостыню на дорогах, Екатерина, торжествующая над учеными-риторами. Летит и Лючия, которая благодаря чуду обрела такую тяжесть, что тысяче мужчин и пяти парам волов было не под силу затащить ее в непотребный дом; Анастасия, которую хотел поцеловать ее наставник и ослеп. И все они летят в светлеющей ночи, сияя белизной, груди истерзаны пытками, а из ран их струится не кровь, а млеко. Воздух чист и светел, тьма осияна звездным ливнем. Ах! Умереть от любви, как они, умереть девственницей, сияющей белизной, с первым поцелуем супруга!

Фелисьен подошел ближе:

– Анжелика, я – живой, я существую, а вы отказываетесь от меня ради какой-то мечты…

– Мечты… – пробормотала она.

– И если эти видения окружают вас, то лишь потому, что их создали вы… Идемте, не одушевляйте вещи, и они умолкнут.

Она встрепенулась:

– О нет, пусть они говорят, пусть вещают громче! В них моя сила, они дают мне мужество сопротивляться вам… Это небесная благодать, и никогда еще она не наполняла меня такой энергией. Если это всего лишь мечта, мечта, которой я окружила себя и которая возвращается ко мне, то какое это имеет значение! В ней спасение, она уносит меня незапятнанной в незримый мир… О, покоритесь ей, повинуйтесь, как я. Я не хочу следовать за вами.

И, несмотря на слабость, Анжелика выпрямилась, решительная, непобедимая.

– Но ведь вас обманули, – продолжал настаивать Фелисьен. – Чтобы разлучить нас, они опустились до лжи!

– Чужая вина не оправдывает нашу собственную.

– Ах, вы ко мне охладели, вы больше не любите меня.

– Я люблю вас, я борюсь не против вас, а сражаюсь за нашу любовь и счастье… Добейтесь согласия вашего отца, и я последую за вами.

– О, вы не знаете моего отца. Только Бог мог бы поколебать его решение… Так что, все кончено? Если отец приказывает мне жениться на Клер де Вуанкур, выходит, я должен подчиниться?

От этого последнего удара Анжелика пошатнулась. Она не удержалась от жалобного стона:

– Умоляю вас, уходите, не будьте жестоки… Зачем вы пришли? Я уже смирилась со своим несчастьем – с тем, что вы не любите меня. А теперь оказывается, что вы меня любите и я опять должна мучиться… Как же мне теперь жить?

Фелисьен подумал, что ее решимость слабеет, и повторил:

– Если отец велит мне жениться…

Анжелика болезненно сжалась, но все же сумела устоять на ногах, сердце ее рвалось на части; затем она отошла к столику, как бы уступая Фелисьену дорогу:

– Женитесь на ней, нужно повиноваться.

Теперь он стоял у окна, готовый уйти, раз она прогоняет его.

– Но вы можете умереть! – выкрикнул он.

Обретя былое спокойствие, она с улыбкой пробормотала:

– О, это уже наполовину свершилось.

Какое-то мгновение он смотрел на нее, такую бледную, худенькую, легкую как перышко, которое унесет дуновением ветра; затем яростно махнул рукой и исчез в ночи.

Когда Фелисьен скрылся из виду, Анжелика, прислонившись к спинке кресла, в отчаянии протянула руки в темноту. Рыдания сотрясали ее тело, на лице выступила смертельная испарина. Боже мой! Это конец, она больше не увидит его. Боль вернулась, ноги ее подкосились. С большим трудом она добрела до постели и упала бездыханной. Она победила. На следующее утро родители обнаружили, что она при смерти. Лампа погасла на рассвете, в торжествующей белизне комнаты.