Вечером на кухне, выйдя из-за стола, Анжелика все рассказала родителям, призналась, что виделась с епископом, и тот отказал ей. Она была очень бледна, но совершенно спокойна.

Юбер был потрясен. Как! Его дорогая девочка страдает! Ей нанесли удар в самое сердце. У него на глаза навернулись слезы: их с Анжеликой многое роднило, они оба при малейшей возможности с легкостью уносились мечтой куда-то вдаль.

– Ах, моя бедняжка, почему ты со мной не посоветовалась? Я бы пошел с тобой, и, возможно, мне бы удалось уговорить монсеньора.

Он осекся, поймав взгляд Юбертины. Он и впрямь ведет себя неразумно. Не лучше ли воспользоваться случаем и похоронить даже мысль об этом невозможном браке? Юбертина обняла дочь и нежно поцеловала ее в лоб:

– Значит, все кончено, дорогая, совсем кончено?

Сначала Анжелика, казалось, ничего не поняла.

Потом издалека до нее дошел вопрос матери. Она посмотрела перед собой, словно вопрошая пустоту, и ответила:

– Все кончено, мама.

И действительно, на следующий день она устроилась перед станком и стала вышивать, как обычно. Она вернулась к прежней жизни и как будто не испытывала боли. Никаких воспоминаний, ни взгляда в окно, разве что была бледнее обычного. Казалось, жертва принесена.

Сам Юбер поверил в это, положившись на мудрость жены; он постарался не подпускать к дочери Фелисьена, который, не осмелившись восстать против отца, так тосковал, что уже не мог сдержать данного Юбертине обещания не пытаться снова увидеть Анжелику. Он писал ей, но письма перехватывали. Однажды утром он явился сам и наткнулся на Юбера. Объяснение привело их обоих в отчаяние, молодой человек сильно опечалился, когда тот сказал ему, что Анжелика держится спокойно и понемногу оправляется от пережитого; Юбер умолял его не нарушать обещания, чтобы не ввергнуть ее снова в кошмарные переживания последнего месяца. Фелисьен поклялся терпеть и ждать, но решительно отказался взять назад обещание жениться. Он все еще надеялся убедить отца. Он подождет, он не станет ничего говорить Вуанкурам, у которых, по обыкновению, ужинал дважды в неделю с единственной целью – избежать открытого противостояния с отцом. Перед уходом он умолял Юбера объяснить Анжелике, почему он дал мучительное обещание не видеться с ней: он думает только о ней и делает все с единственной целью – завоевать ее.

Юбертина, выслушав рассказ мужа, серьезно задумалась. Затем, помолчав, спросила:

– Ты передашь ей то, о чем он просил?

– Я должен.

Она внимательно посмотрела на него и сказала:

– Поступай как знаешь… Только ведь он обманывает себя; кончится тем, что он склонится перед отцовской волей, а наша бедная дочурка умрет от горя.

Юбер, пораженный доводом жены, долго тревожился, колебался, а потом смирился с тем, что не станет ничего говорить. Более того, день ото дня он понемногу успокаивался, поскольку Юбертина указывала ему на спокойное поведение Анжелики:

– Вот видишь, рана затягивается… Она забывает.

Но она не забыла – она просто ждала. Все земные надежды умерли, и Анжелика вернулась к мысли о чуде. Это обязательно свершится, если Господь захочет, чтобы она была счастлива. Нужно только положиться на него; она думала, что это новое испытание выпало на ее долю за то, что она пыталась повлиять на высшие силы, побеспокоив монсеньора. Человек, лишенный благодати, слаб, он не способен победить. Потребность в благодати заставила ее смириться и ничего больше не предпринимать в единственной надежде на помощь незримого, предоставив действовать реющим вокруг нее таинственным силам. Каждый вечер при свете лампы она вновь перечитывала старинный экземпляр Золотой легенды и закрывала книгу, восхищенная, как в давнюю пору простодушного детства; она не сомневалась в чуде, убежденная, что безграничная сила незримого есть залог торжества чистых душ.

Как раз в это время пришел обойщик собора, чтобы заказать Юберам панно с роскошной вышивкой для епископского престола[88]. Это панно, шириной полтора и высотой три метра, должно было быть вставлено в деревянную раму за спинкой епископского престола, на нем следовало вышить двух ангелов в человеческий рост, держащих корону над гербом Откёров. Вышивку требовалось сделать рельефной – работа, требующая большого искусства и выносливости. Юберы поначалу отказались от заказа, опасаясь утомить Анжелику, а особенно огорчить ее, ведь, вышивая стежок за стежком неделями напролет этот герб, она будет вновь переживать то, что случилось. Но она рассердилась, и по ее настоянию заказ был принят. Каждое утро она с необычайной энергией принималась за вышивку. Казалось, что она радуется своей усталости, как будто для спокойствия души требовалось довести до изнеможения тело.

И в старой мастерской жизнь пошла как обычно, так размеренно, будто сердца ни на минуту не бились сильнее. Пока Юбер работал у станка, рисуя, натягивая или ослабляя ткань, Юбертина помогала Анжелике, и к вечеру у обеих пальцы сводило от усталости. Для фигур ангелов и орнамента каждый сюжет нужно было разделить на несколько частей и прорабатывать их по отдельности. Чтобы подготовить самые выпуклые части рельефной вышивки, Анжелика выпускала с веретена толстые небеленые нити, которые простегивала в обратном направлении бретонскими нитками; и по ходу работы, используя правильце, а также стек, она придавала нитям выпуклость, моделировала складки одежд ангелов и подчеркивала детали орнамента. Это была практически работа скульптора. Когда контуры формы были намечены, они с Юбертиной принялись набрасывать золотые нити, а затем простегивали их в шахматном порядке пунктирными стежками. Получился настоящий золотой барельеф, удивительно нежный и блестящий, сиявший, как солнце, на фоне прокопченных стен мастерской. Старинные инструменты – трафареты, пуансоны, пробойники, молоточки – были выставлены в своем вековом порядке; на ткацких станках лежали вперемешку шлифовальный брусок и рассыпанные шпульки, костяные гребни и иголки; а по углам доживали свой век проржавевшие трудяги: веретено, прялка, мотовило с катушками; они, казалось, дремали, усыпленные тишиной, проникавшей в открытые окна.

Шли дни, Анжелика с утра до вечера вышивала, то и дело ломая иголки – так трудно было пробивать золотую канитель сквозь толщу вощеных нитей. Казалось, и телом и разумом она настолько погрузилась в эту тяжелую работу, что ей ни о чем некогда подумать. К девяти вечера она просто падала с ног от усталости и, рухнув в постель, засыпала мертвым сном. Во время минутных перерывов она удивлялась, что Фелисьен так и не появился. Хотя она не сделала ничего, чтобы встретиться с ним, но знала, что он бы старался изо всех сил, чтобы оказаться рядом с ней. Однако она одобряла его мудрую предусмотрительность и, пожалуй, отругала бы его за желание торопить события. Несомненно, он тоже ждал чуда. Это было единственное, чем она жила теперь, из вечера в вечер надеясь, что чудо случится на следующий день. Пока она не роптала. Но порой, поднимая голову от работы, думала: как, еще ничего не произошло? И с такой силой втыкала иглу в ткань, что из уколотых пальцев начинала сочиться кровь. Нередко ей приходилось вытаскивать иглу щипцами, и когда с резким звуком треснувшего стекла игла ломалась, она ничем не выдавала досады.

Юбертина беспокоилась, видя, как Анжелика убивается за работой, и когда пришло время стирки, заставила ее отложить вышивку и провести на свежем воздухе четыре дня, занимаясь здоровым физическим трудом. Намыливать и полоскать белье помогала матушка Габе, которую отпустил радикулит. В саду Марии царил настоящий праздник, в конце августа установилась прекрасная погода, солнце пылало на небе, деревья отбрасывали густую тень, а журчащие воды Шеврота под прохладной сенью ив дышали восхитительной свежестью. И Анжелика провела первый день очень весело, замачивая и выколачивая белье, наслаждаясь журчанием ручья, вязами, травой, разрушенной мельницей – все навевало приятные воспоминания. Разве не здесь она встретила Фелисьена? Сначала это был загадочный силуэт под луной, потом очаровательно неловкий юноша, в то утро спасший унесенную ручьем рубашку. Каждый раз, выполоскав очередную партию белья, Анжелика поглядывала на некогда заколоченную садовую калитку епископского дворца: однажды вечером она прошла там под руку с Фелисьеном; быть может, та вдруг откроется и он придет за ней, чтобы они вместе пали в ноги его отцу. Эта надежда зачаровывала ее, скрашивая тяжелый труд в брызгах пены.

Но на следующий день, когда матушка Габе привезла последнюю тачку с бельем и они с Анжеликой принялись раскладывать его на траве, женщина, прервав свою бесконечную болтовню, беззлобно сказала:

– Кстати, ты знаешь, что монсеньор женит своего сына?

Девушка, расстилавшая простыню, опустилась на колени в траву; сердце сжалось от потрясения.

– Да, об этом все говорят… Осенью сын монсеньора женится на мадемуазель де Вуанкур… Кажись, позавчера все сладилось.

Анжелика так и осталась стоять на коленях; в ее голове гудел рой спутанных мыслей. Новость ее не удивила: она чувствовала, что это правда. Мать предупреждала ее, и этого следовало ожидать. Но в тот момент, когда она услышала об этом, у нее подкосились ноги при мысли, что Фелисьен, слепо повинуясь отцу, и в самом деле может жениться на другой, без любви, просто однажды вечером слабовольно уступив настояниям отца. И тогда он будет потерян для нее, для той, которую обожает. Прежде она не думала о том, что Фелисьен может дрогнуть, а теперь понимала, что он склонился под гнетом долга, во имя послушания делая их обоих несчастными. По-прежнему стоя на коленях, она перевела взгляд на ограду сада, и наконец вспыхнувший в ней протест пробудил потребность вцепиться ногтями в засов калитки, рвануть его, прибежать к Фелисьену и подбодрить его, чтобы он не сдавался.

Она с удивлением поняла, что машинально отвечает матушке Габе, инстинктивно пытаясь скрыть свое замешательство:

– Ах да, он ведь женится на мадемуазель Клер… Она очень красива и, говорят, очень добра…

Конечно, как только старуха уйдет, она отправится к нему. Она ждала достаточно долго, пора отбросить, как нелепое препятствие, обещание больше с ним не встречаться. По какому праву их разлучили? Все вокруг кричало об их любви: собор, прохладные воды ручья, старые вязы, под которыми они шли. Поскольку здесь росла их нежность, именно здесь она и хотела воссоединиться с ним, обнять его, а потом убежать вместе с ним далеко, так далеко, чтобы их никогда больше не нашли.

– Вот и все, – сказала наконец матушка Габе, только что развесившая на кусте последние полотенца, – через два часа все высохнет… прощевайте, мамзель, раз уж я все тут переделала.

Теперь, стоя посреди этого цветения тканей, сиявших на зеленой траве, Анжелика вспоминала тот, другой день и сильный ветер, разметавший простыни и скатерти, день, когда их неискушенные сердца соединились. Но почему он перестал искать встречи с ней? Почему не пришел на свидание в этот погожий день, посвященный веселой стирке? Однако она знала, что стоит протянуть к нему руки – и он будет принадлежать только ей. Ей даже не потребуется пенять ему на его слабость, достаточно просто появиться рядом, чтобы он вновь обрел волю бороться за их счастье. Он решится на все, нужно только встретиться с ним.

Прошел час, Анжелика медленно расхаживала между разложенными на траве простынями, одетая во все белоснежное, в слепящем солнечном свете, и смутный внутренний голос звучал в ней все сильнее, отговаривая идти туда, в епископский сад. Она страшилась начавшейся борьбы. Что это? Нечто большее, чем только ее воля? Нечто, явно заложенное извне, мешало ей, нарушая блаженную простоту ее страсти. Казалось бы, так легко побежать к любимому, но она уже не могла этого сделать, ей не давали покоя муки сомнения: ведь она поклялась, значит это дурно – нарушить клятву. Вечером, когда высохло белье и Юбертина пришла помочь ей занести его в дом, Анжелика все еще не приняла решения; она дала себе ночь на размышление. С ворохом снежно-белого белья, которое так приятно пахло, она тревожно оглянулась на уже погруженный в сумерки пустырь, словно этот прежде дружелюбный уголок природы ныне отказывал ей в помощи.

Назавтра Анжелика проснулась в полном смятении. Следующие ночи прошли, не принеся никакого решения. Она черпала успокоение только в уверенности, что ее любят. Эта уверенность оставалась непоколебимой, чудесным образом утешая ее. Раз ее любят, она сможет ждать, сможет вытерпеть все. Ее вновь настигла жажда милосердия, ее трогали людские страдания, даже самые малые, слезы то и дело наворачивались у нее на глаза. Папаше Маскару она приносила табак, супруги Шуто умудрялись выпросить у нее варенье. Но более других преуспела семейка Ламбалье: Тьенетта по праздникам отплясывала в платье, подаренном доброй барышней. И вот однажды, когда Анжелика несла мамаше Ламбалье обещанные рубашки, она увидела вдалеке эту семейку попрошаек и среди них мадам де Вуанкур и ее дочь Клер, которых сопровождал Фелисьен. Явно это он и привел их сюда. Она не стала приближаться к ним и повернула назад с заледеневшим сердцем. Спустя два дня она увидела, как они втроем входят в дом к Шуто; затем, однажды утром, папаша Маскар рассказал, что его навестил красивый молодой человек с двумя дамами. Тогда Анжелика забросила своих бедняков, ведь они уже не принадлежали ей, Фелисьен отнял их и отдал этим женщинам; она перестала выходить на улицу, боясь снова столкнуться с ними. Сердечная рана, боль от которой с каждым разом становилась все сильнее, не заживала; Анжелика чувствовала, как в ней что-то умирает, – это капля за каплей вытекала жизнь.

Однажды вечером, после такой встречи, оставшись одна в своей комнате, задыхаясь от страдания, она выкрикнула:

– Но он больше меня не любит!

Она вновь представила Клер де Вуанкур, высокую, красивую, с копной черных волос, и рядом с ней Фелисьена, стройного, с горделивой осанкой. Разве они не созданы друг для друга? Они одной породы и так гармонично смотрятся вместе, что можно подумать, они уже женаты.

– Он больше не любит меня, больше не любит!

Эти слова будто взорвались в ней, точно обрушилось что-то. Ее вера пошатнулась, все развалилось, и у нее уже не было сил, чтобы хладнокровно рассмотреть и взвесить все факты. Еще накануне она верила в его любовь, и вот теперь больше ничего нет: достаточно было дуновения, вырвавшегося невесть откуда, и она, утратив веру в любовь, тотчас погрузилась в пучину страдания. Он когда-то говорил ей об этом: это самая мучительная боль, жуткая пытка. Прежде она могла смириться, она ждала чуда. Но вместе с верой ушли силы, она была неутешна, как дитя. И началась мучительная борьба.

Сначала она взывала к чувству собственного достоинства: он больше ее не любит – тем лучше! Она слишком горда, чтобы по-прежнему любить его. И она лгала себе, делала вид, что избавилась от своего чувства, беспечно напевала, продолжая вышивать герб Откёров. Но сердцу до удушья было тесно в груди, и ей было стыдно признаться себе, что она слишком слаба, что любит его по-прежнему, любит еще сильнее. Целую неделю вышивка, рождавшаяся стежок за стежком под ее пальцами, наполняла душу мучительной скорбью. Гербы, четыре и одно поле – герб Иерусалима, два и три – Откёров; герб Иерусалима – золоченый крест с Т-образными окончаниями, на серебряном фоне четыре таких же крестика поменьше; герб Откёров – лазурный с золотой крепостью, черный щит с серебряным сердцем посредине и три золотые лилии, две в главном поле и одна в основании. Эмалевые поля были расшиты шнуром, а золотые и серебряные нитки обозначали сталь. Как мучительно дрожит ее рука, как склоняется голова, чтобы спрятать глаза, ослепленные слезами от блеска этих гербов! Она думала только о нем, она обожала его в сиянии его легендарного рыцарского рода. И, вышивая черным шелком на серебряном знамени девиз: «Если угодно Господу, угодно и мне», Анжелика понимала: она его раба и ей не изгнать из сердца эту любовь. Слезы застилали глаза, но девушка продолжала вслепую втыкать иглу.

Это и впрямь было достойно жалости; Анжелика отчаянно любила, боролась с этой безнадежной любовью, которую не могла в себе убить. Ей непрестанно хотелось кинуться к Фелисьену, чтобы вернуть его, броситься ему на шею; и борьба каждый раз возобновлялась. Иногда ей казалось, что она победила, в душе воцарялась тишина, и Анжелика словно видела себя со стороны – совсем маленькую незнакомую девочку, совершенно спокойную, преклонившую колена, как послушница, в смиренном отречении: то была уже не она, а благопристойная девушка, которую пытались вылепить из нее среда и воспитание. Но вот к лицу приливала кровь, у нее кружилась голова; ее здоровая натура и юный пыл пускались вскачь, закусив удила; и она вновь оказывалась во власти гордости и страсти, в жестокой безвестности своих корней. Так почему она должна повиноваться? Нет никакого долга, только свободное желание. Она уже готовила побег, рассчитывая подходящий момент, чтобы прорваться через калитку епископского сада. Но тут вновь возвращались страдание, глухая тревога, муки сомнения. Если она поддастся злу, ее вечно будут мучить угрызения совести. Шли часы, часы мучительной борьбы, неуверенности и колебаний, под шквальным ветром, который неизменно отбрасывал ее от бунта любви к ужасу греха. И с каждой победой, одержанной над своим сердцем, Анжелика становилась все слабее.

Однажды вечером, когда Анжелика, в полном отчаянии, была уже не в силах справиться со страстным порывом и собиралась выйти из дома, чтобы отправиться к Фелисьену, она вдруг вспомнила о книжечке, выданной Попечительским советом. Она достала ее со дна сундука, полистала, испытывая жгучую потребность в смирении. Каждая страница напоминала ей о низости ее происхождения: отец и мать неизвестны, фамилия неизвестна, нет ничего, кроме даты и номера, сорняк, пробившийся на обочине дороги! На нее нахлынули воспоминания: тучные луга Ньевра, где она пасла скот, ровная дорога Суланжа, по которой она брела босиком, мама Нини, которая давала ей оплеуху, когда она воровала яблоки. Некоторые страницы пробудили самые ранящие воспоминания: раз в три месяца в книжечке делалась запись о посещениях помощника инспектора и врача. После их подписей иногда попадались справки или заметки: запись о том, что она болела и чуть не умерла, замечание попечительницы, что башмаки у девочки совсем развалились, жалобы на своевольный характер воспитанницы. Это был дневник ее страданий. Но одна запись довела ее до слез: запись о том, что бусы, которые она носила до шести лет, с нее сняты. Она вспомнила, что инстинктивно ненавидела эти бусы, сделанные из косточек оливок, нанизанных на шелковую тесьму, к ним был прицеплен серебряный медальон с датой ее поступления в приют и номером. Она сознавала, что это рабский ошейник, и разорвала бы его своими детскими руками, если бы не ужас перед наказанием. Потом, когда Анжелика подросла, она пожаловалась, что бусы ее душат. Но бусы оставили еще на год. Какова же была ее радость, когда помощник инспектора в присутствии мэра коммуны перерезал тесьму, заменив инвентарный номер формальной записью, где уже были упомянуты глаза цвета фиалок и прекрасные золотистые волосы! И все же ей казалось, что эти бусы – клеймо, которым помечают домашний скот, что рабский ошейник по-прежнему на ее шее: он впился в ее плоть, она просто задыхалась. И теперь страница с заметкой об этом инциденте вернула ощущение жуткого унижения; осознав, что недостойна любви, Анжелика с рыданием бросилась в свою комнату. Приютская книжечка еще дважды помогала ей справиться с бунтарскими порывами. Но потом и она оказалась бессильна противостоять страсти.

Теперь искушения терзали ее по ночам. Перед тем как лечь спать, чтобы сон был спокойным, она заставляла себя перечитать несколько страниц Золотой легенды. Но, стиснув виски, она, несмотря на все усилия, переставала понимать текст: чудеса ошеломляли ее, перед ее взором метались лишь какие-то блеклые видения. Затем она проваливалась в тяжкий свинцовый сон, который внезапно прерывался во тьме приступом мучительной тоски. Она вставала со своей широкой постели в полной растерянности, опускалась на колени среди сброшенных простыней, на лбу проступала испарина, она вся дрожала. Стиснув руки, Анжелика бормотала: «Господи Боже, почему Ты оставил меня?» В такие моменты она во мраке ночи особенно страдала от одиночества. Она мечтала о Фелисьене, трепетала, боясь, что ее застигнут, если она оденется и отправится к нему, хотя никто не смог бы ей помешать. Господня благодать отступила от нее, Бога больше не было рядом, привычные спутники покинули ее. В отчаянии она взывала к незримому, вслушивалась в неведомое. Но воздух был пуст, ни шепчущих голосов, ни таинственных шорохов. Все казалось мертвым: пустырь и ручей, ивы, трава, вязы епископского сада и даже собор. Она вложила в этот мир свою мечту, но от нее ничего не осталось: светлый полет дев-мучениц исчез, оставив лишь гробницы.

Она страдала от своей беспомощности, как те верующие в ранние века христианства, которых, стоило отступить силам небесным, тотчас начинал преследовать первородный грех. И в мрачной тишине родного дома, что прежде защищал ее, она слышала, как оживает и воет это переданное ей по наследству зло, беря верх над полученным воспитанием. Если в ближайшие минуты к ней на помощь не придут неведомые силы, если что-то не пробудит и не поддержит ее, она непременно сдастся, обречет себя на верную гибель. «Боже, Боже мой, почему Ты оставил меня?» И, стоя на коленях, она, крошечная и хрупкая посреди огромной кровати, чувствовала, что умирает.

Но каждый раз, как прежде, в минуты отчаяния, облегчение приносила прохлада. Эта благодать, которая, смилостивившись, входила в нее, возвращая иллюзии. Сойдя босыми ногами на выложенный плиткой пол, она бросалась к окну и там вновь слышала голоса, ее волос касались невидимые крылья, вокруг толпились святые, вышедшие из-за деревьев и камней. Ее чистота, доброта, все, что она вкладывала в окружающий мир, возвращалось к ней и спасало. И страх уходил, она ощущала, что она в безопасности: в трепете воздуха вместе с летящими нежными девами-мученицами возвращалась и святая Агнесса. Это был далекий привет, протяжный рокот победы, донесенный ночным ветром. Анжелика долго вдыхала эту успокоительную сладость, в смертельной печали укрепляясь в уверенности, что она скорее умрет, чем нарушит клятву. Наконец, сломленная, она вновь засыпала, боясь испытаний завтрашнего дня, постоянно мучаясь мыслью, что если с каждым разом она будет становиться все слабее, то в конце концов сдастся.

Тоска действительно терзала Анжелику, ведь она больше не верила, что Фелисьен ее любит. У нее зияла рана в груди, она не жаловалась, но жизнь незаметно, час за часом покидала ее. Сначала ее вдруг настигали приступы слабости: она задыхалась, выпускала нить из рук и с минуту сидела бледная, уставившись в пустоту. Потом она перестала есть, выпивала лишь несколько глотков молока, а чтобы не волновать родителей, несъеденный хлеб тайком бросала соседским курам. Родители пригласили врача; тот, ничего не обнаружив, винил во всем монашеский образ жизни и ограничился тем, что рекомендовал больше двигаться. Но Анжелика таяла на глазах, медленно угасала. Ее тело словно парило на огромных крыльях; казалось, от ее исхудавшего, излучающего душевное горение лица исходит свет. Дошло до того, что она могла спуститься по лестнице, лишь держась руками за стены и пошатываясь. Но она упорно храбрилась, чувствуя, что за ней наблюдают. Она по-прежнему хотела закончить ту многосложную вышивку для епископского престола, но ее худые маленькие руки совсем утратили силу, и когда ломалась игла, Анжелика уже не могла вытащить ее щипцами.

Однажды утром, когда супруги отправились по делам и оставили ее одну за работой, Юбер, вернувшийся первым, обнаружил, что дочь, соскользнув со стула, лежит без сознания на полу перед станком. Работу она не доделала: один из больших золотых ангелов остался незавершенным. Юбер, растерявшись, подхватил ее и попытался поставить на ноги. Но ноги подгибались, она не приходила в себя.

– Анжелика, милая… Ответь мне, пожалуйста…

Наконец она открыла глаза и в отчаянии посмотрела на него. Зачем он звал ее вернуться к жизни? Ведь умирать так чудесно!

– Деточка, что случилось? Ты обманула нас, ты все еще любишь его?

Она не ответила, глядя на него с безмерной печалью. Тогда, отчаянно обняв дочь, он понес ее наверх, в ее комнату, и, уложив на кровать, заплакал, глядя на бледную, истаявшую Анжелику, сожалея о жестоком поступке, который он совершил, когда, сам того не желая, отнял у нее того, кого она любила.

– Я верну его тебе! Почему же ты мне ничего не сказала?

Но она молчала, веки ее закрылись, и она, казалось, снова погрузилась в сон. Он стоял и смотрел на ее тонкое нежное, как лилия, лицо, и сердце его обливалось кровью от жалости. Потом, когда она тихонько вздохнула, он спустился вниз, услышав, что жена вернулась.

В мастерской состоялось объяснение. Юбертина едва успела снять шляпу, и он тут же рассказал ей, что обнаружил девочку на полу без сознания, что сейчас она, чуть живая, забылась сном.

– Мы были не правы. Она все еще думает об этом юноше и умирает оттого, что их разлучили… Ах, если бы ты только знала, как я жалею о том, что так вышло, какие испытываю угрызения совести, ведь я все понял, пока нес ее, бедняжку, наверх! Мы совершили ошибку, мы лгали, пытаясь разлучить их… Так неужто ты допустишь, чтобы она страдала, неужто ничего не скажешь, чтобы спасти ее?!

Побледневшая от горя Юбертина, как и Анжелика, молчала, глядя на мужа со своим рассудительным видом. А он, увлекающийся и страстный человек, которого страдания Анжелики лишили привычной покорности, все не мог успокоиться, лихорадочно размахивая руками:

– Хорошо, я сам поговорю с ней, скажу, что Фелисьен любит ее, что это мы обошлись с ним жестоко, помешав ему вернуться, обманув и его… Теперь каждая ее слеза будет жечь мне сердце. Я хочу, чтобы наша дочь была счастлива, да, счастлива, несмотря ни на что… любой ценой!

Он подошел к жене; все больше раздражаясь оттого, что та хранит грустное молчание, в порыве взбунтовавшейся нежности он посмел выкрикнуть:

– Раз они любят, им и решать, любовь превыше всех законов!

Наконец Юбертина, не сдвинувшись с места, медленно выговорила:

– Значит, пусть он отнимет ее у нас, да? Пусть женится на ней против нашей воли и воли ее отца… Так ты советуешь им поступить? И думаешь, что в результате они будут счастливы, что, кроме любви, им ничего не потребуется?.. – И без перехода тем же страдальческим голосом она продолжила: – На обратном пути я проходила мимо кладбища, и надежда заставила меня снова зайти на могилу матери… Я снова встала на колени и долго молилась там, на том месте, где уже трава не растет, так мы истерли его.

Юбер побледнел, его пыл как водой смыло. Они так часто приходили на могилу несмирившейся матери Юбертины, каялись и плакали, обвиняя друг друга, чтобы покойница из-под земли ниспослала им милость. И они часами оставались там, уверенные, что если мать дарует им прощение, то они почувствуют, как на них снизойдет благодать. То, о чем они так просили, чего ждали, – это еще один ребенок, залог примирения, единственный знак того, что они наконец-то прощены. Но ничего не происходило, холодная и глухая к их призывам, мать была неумолима, она покарала смертью их первенца, она отняла его и отказывалась вернуть.

– Я долго молилась, – повторила Юбертина, – вслушивалась, вдруг что-то шевельнется во мне…

Встревоженный Юбер посмотрел на нее с немым вопросом.

– И ничего! Земля была нема, и во мне ничто не дрогнуло. Все кончено, слишком поздно, мы сами навлекли на себя несчастье.

– Ты винишь меня? – спросил Юбер дрогнувшим голосом.

– Да, это твоя вина, и я тоже виновата, что последовала за тобой… Мы ослушались матери, и вся наша жизнь пошла прахом.

– Значит, ты несчастлива?

– Да, я несчастлива… Женщина, у которой нет детей, не может быть счастливой. Мало любить, для любви нужно благословение свыше.

Измученный Юбер опустился на стул, глаза его были полны слез. Никогда прежде Юбертина не упрекала его так откровенно за незаживающую рану их существования; и если раньше, нечаянно задев его невольным намеком, она тотчас бросалась к мужу, чтобы утешить, то теперь застыла, видя, как он страдает, но ни единым жестом не выказав сочувствия. Он выкрикнул сквозь слезы:

– Стало быть, ты не хочешь, чтобы он женился на ней, как я женился на тебе, не хочешь, чтобы ей выпали твои страдания!

Она просто кивнула со всей силой и простотой своего сердца.

– Но ведь ты же сама сказала, что бедная девочка умрет… Ты что – хочешь, чтобы она умерла?

– Да, лучше смерть, чем дурная жизнь.

Он выпрямился и с трепетом обнял ее, и они оба зарыдали. Еще долго они молчали обнявшись. Он покорился ее решению, но ей пришлось опереться на плечо супруга, чтобы набраться храбрости. После этой сцены, полной отчаяния и решимости, они замкнулись в абсолютном мучительном молчании, которое, будь на то воля Божья, завершится смертью дочери, с чем они заранее смирились.

С того дня Анжелика больше не покидала свою комнату. Она так ослабла, что не могла спуститься в мастерскую: сразу кружилась голова, подкашивались ноги. Поначалу она медленно, держась за мебель, добиралась до балкона. Потом все свелось к перемещению от кровати к креслу. Это был утомительный путь, и она отваживалась проделывать его лишь утром и вечером. И все же Анжелика продолжала работать; она отказалась от рельефной вышивки, которая была слишком трудоемкой, и вышивала разноцветным шелком простой букет; она вышивала с натуры цветы, лишенные запаха и не беспокоившие ее, – гортензии и шток-розы. Она часто подолгу отдыхала, глядя на стоявший в вазе букет, потому что пальцы быстро уставали держать невесомые шелковые нити. За два дня она вышила только одну розу, ослепительно-свежую на атласе; но вся ее жизнь была в этом, она до последнего вздоха не выпускала из рук иглу. Истаявшая от страдания, совсем исхудавшая, она теперь горела прекрасным светлым пламенем.

Какой смысл продолжать борьбу, раз Фелисьен ее не любит? Теперь эта мысль убивала ее: он не любит ее, – возможно, он никогда ее и не любил. Пока у нее были силы, она сопротивлялась своему сердцу, здоровью, молодости, которые призывали ее бежать к возлюбленному. Но теперь она была пригвождена к этой комнате, ей пришлось смириться, все было кончено.

Однажды утром, когда Юбер перенес ее в кресло, поставив под ее слабые ножки подушку, она с улыбкой сказала:

– О, я уверена, что теперь буду вести себя хорошо и никуда не убегу.

Юбер поспешил вниз, задыхаясь, боясь разрыдаться.