В тот вечер, возвращаясь из церкви, Анжелика подумала: «Я скоро увижу его: он будет в саду Марии, и я спущусь к нему». Их взоры назначили эту встречу.

Обычно в доме ужинали не раньше восьми вечера на кухне. Юбер, взволнованный этим праздничным днем, говорил один. Юбертина была напряжена и едва отвечала мужу, не отрывая глаз от Анжелики; та ела с большим аппетитом, но в своей мечтательной задумчивости вряд ли сознавала, что именно она подносит ко рту. И Юбертина, глядя на чистый лоб дочери, как сквозь прозрачное стекло, ясно видела, как текут ее мысли.

В девять часов в дверь кто-то неожиданно позвонил. Юберы удивленно переглянулись. Это был аббат Корниль. Несмотря на усталость, он зашел сказать им, что монсеньор восхищен их старинными вышивками:

– Да, он говорил об этом при мне. Я знал, что это вас обрадует.

Анжелика, отвлекшаяся при упоминании епископа, снова погрузилась в размышления, как только разговор перешел к обсуждению процессии. Немного погодя она поднялась.

– Куда ты? – спросила Юбертина.

Анжелику удивил этот вопрос, как будто она сама не знала, как на него ответить.

– Матушка, я поднимусь к себе, я очень устала.

Несмотря на благовидный предлог, Юбертина угадала истинную причину – Анжелике хотелось побыть наедине со своим счастьем.

– Подойди и поцелуй меня.

Обняв дочь, Юбертина почувствовала, что та дрожит. И ее поцелуй едва коснулся щеки – в отличие от обычного. Она вгляделась в лицо Анжелики и по глазам поняла: свидание назначено и девушка лихорадочно ждет встречи.

– Будь умницей, спи спокойно.

Но Анжелика, наскоро пожелав спокойной ночи Юберу и аббату Корнилю, уже поднималась в свою комнату, в смятении опасаясь, что с ее губ вот-вот сорвется признание. Если бы мать хоть на секунду позже разжала объятия, она бы заговорила и выдала свою тайну. Она заперла дверь, дважды повернув ключ в замке, и задула свечу, глазам было больно переносить свет. Луна с каждым днем всходила все позже и позже, и ночь выдалась очень темной. Анжелика, не раздеваясь, уселась перед окном, распахнутым в темноту сада, и принялась ждать. Минуты стремительно бежали, ей не давала покоя одна-единственная мысль: как только пробьет полночь, она спустится к нему. Все очень просто, она отчетливо представляла, как идет ему навстречу, видела каждый свой шаг, каждое движение – с той легкостью, что бывает лишь во сне. Вскоре она услышала, как ушел аббат Корниль. Затем один за другим поднялись к себе родители. Дважды ей показалось, что дверь их комнаты снова открылась и кто-то крадучись поднимается по лестнице, словно прислушиваясь, все ли у нее тихо. Потом дом, казалось, погрузился в глубокий сон.

Когда пробил назначенный час, Анжелика встала.

– Пора, он ждет меня.

И она распахнула свою дверь и даже не закрыла ее за собой. На лестничной площадке, проходя мимо спальни Юберов, она прислушалась, но не услышала ничего, кроме напряженной тишины. Она держалась очень спокойно, в ее поведении не было ни неловкости, ни спешки, она не чувствовала за собой никакой вины. Ее вела какая-то сила, все казалось ей таким простым, что мысль об опасности заставила бы ее улыбнуться. Спустившись вниз, она через кухню попала в сад, снова забыв закрыть дверь. Затем Анжелика быстрым шагом направилась к калитке, ведущей в сад Марии, оставив ее открытой. На пустыре, несмотря на густую тень, она не колеблясь прошла прямо к доске, переброшенной через ручей, и перешла его, двигаясь вслепую, с легкостью ориентируясь в саду, где ей было знакомо каждое дерево. И когда она свернула направо, к иве, ей оставалось только протянуть руки навстречу тому, кто, как она знала, был там и ждал ее.

На мгновение Анжелика молча застыла, сжимая руки Фелисьена. Они не могли видеть друг друга, дневной зной затянул небо дымкой, сквозь которую еще не пробился свет взошедшего узкого месяца. Потом, в темноте, она заговорила, стремясь излить переполнявшую ее радость:

– О господин моего сердца, как я люблю вас и как я вам благодарна!

Она рассмеялась, наконец-то узнав его, благодарила за то, что он молод, красив, богат, что превзошел все ее упования. В этом звонком смехе слились удивление и благодарность за дар любви, ставший исполнением ее мечты.

– Вы король, вы мой господин, а я принадлежу вам и жалею только о том, что я так мало значу… Но я горжусь тем, что принадлежу вам, достаточно того, что вы любите меня, и тогда я в свой черед могу стать королевой… Я так и знала, что не напрасно ждала вас, но, когда увидела, кто вы, мое сердце распахнулось… Ах, как я вам благодарна и как люблю вас!

Фелисьен, нежно обняв ее за талию, повел по тропинке, сказав:

– Пойдем ко мне.

Он повел ее через заросли дикой травы в дальнюю часть сада, и теперь Анжелика поняла, почему он каждый вечер проходил через старые, прежде закрытые садовые ворота епископского дворца. Он оставил их открытыми и, взяв ее под руку, ввел в большой сад. Медленно встававшая на горизонте луна, скрытая дымкой поднимавшегося теплого воздуха, сияла молочным призрачным светом. Беззвездный небосвод, наполненный этой светящейся пылью, тихим дождем изливался на безмятежность ночи. Они неспешно следовали вдоль ручья, пересекавшего парк; но то был уже не стремительный поток, мчавшийся по каменистому склону, а спокойная дорожка воды, плавно вившаяся среди деревьев. И под светящимся облаком, меж этими посеребренными светом, парящими деревьями, она, казалось, струилась как в райском сне.

– Я горда и счастлива идти с вами рука об руку! – радостно произнесла Анжелика.

Фелисьен, восхищенный ее простотой и очарованием, слушал, как она выражает свои чувства – без смущения, открыто, говоря вслух то, что думает, от чистого сердца.

– Ах, душа моя, это я должен благодарить вас за то, что вы меня хоть немного любите, это так чудесно. Скажите мне еще раз, что вы меня любите, расскажите, что почувствовали, когда наконец узнали, кто я.

Но она прелестным порывистым жестом прервала его:

– Нет-нет, давайте говорить о вас, только о вас. Не все ли равно, кто я, что я, что я думаю? Для меня сейчас существуете только вы!

И, прижавшись к нему, замедляя шаг вдоль зачарованной речки, Анжелика без конца расспрашивала его, она хотела знать все о его детстве, юности, о тех двадцати годах, что он прожил вдали от отца.

– Я знаю, что ваша мать умерла, после того как вы родились, и что вас вырастил дядя, старый священник.

Фелисьен говорил очень тихо, приглушенным голосом, который, казалось, доносился из прошлого:

– Да, отец боготворил мать, моя же вина состояла том, что я, появившись на свет, убил ее… Дядя ничего не рассказывал мне о моей семье, он воспитывал меня сурово, как дитя бедняков, вверенное его попечению. Я узнал правду очень поздно, всего два года назад… Но меня это не удивило, я всегда чувствовал, что меня ждет богатство. Любая повседневная работа казалась мне скучной, лучше всего я себя чувствовал, когда носился по полям, ничто другое меня не привлекало. А потом во мне вдруг пробудилась страсть к витражам нашей маленькой церкви…

Анжелика засмеялась, и Фелисьен тоже.

– Я такой же работник, как и вы, я уже решил, что буду зарабатывать на жизнь, делая витражи, и тут на меня свалились все эти деньги… Дядя писал отцу, что я настоящий чертенок и никогда не стану священником! Отец был очень огорчен, ведь он твердо решил, что я приму духовный сан, – возможно, думал, что таким образом я искуплю свою вину за смерть матери. Но все же он сдался и призвал меня к себе… Ах, до чего же хорошо жить на свете! Жить, чтобы любить и быть любимым!

В этом зазвеневшем в тишине ночи возгласе Фелисьена выплеснулась вся его здоровая, чистая молодость. Он был воплощением страсти, от которой умерла его мать, страсти, с которой он отдался своей первой любви, взращенной втайне от всех. И в этом порыве слились его пыл, красота и верность, юношеское неведение и неистовая жажда жизни.

– Я – как вы, я ждал, и в ту ночь, когда вы появились в окне, тоже тотчас узнал вас… Расскажите, о чем вы мечтали, как проводили время до…

Но она снова перебила его:

– Нет, давайте говорить о вас, только о вас. Я бы хотела, чтобы для меня не осталось тайн… Хочу, чтобы вы целиком принадлежали мне, хочу любить вас безраздельно!

И она жадно слушала, как он говорит о себе, полная восторженной радости узнавания, поклоняясь ему, как святая мученица у ног распятого Христа. Вновь и вновь они неустанно повторяли, как они полюбили друг друга и как любят теперь. Слова возвращались все те же и всегда звучали по-новому, обретая неожиданный, непостижимый смысл. Они погружались в них, ощущали вкус музыки на губах, и счастье их возрастало. Он признался, что она пленила его своим волшебным голосом, настолько проникновенным, что он был готов стать ее рабом, едва услышав ее. Она призналась, какое восхитительное волнение испытывает, когда его удивительно белая кожа вспыхивает румянцем, стоит ему хоть чуточку рассердиться. И вот они уже удалились от подернутого сумеречным туманом ручья и, обнявшись, углубились под темную сень высоких вязов.

– О, этот сад, – пробормотала Анжелика, наслаждаясь прохладой листвы. – Я так давно хотела попасть сюда… И вот я здесь, с вами!

Она не спрашивала, куда он ее ведет под сенью столетних деревьев, покорная прикосновению его руки. Земля мягко стелилась под ноги, кроны вязов смыкались, теряясь где-то в вышине, как своды собора. Ни звука, ни вздоха, только биение их сердец.

Наконец он толкнул дверь коттеджа и сказал:

– Входите, здесь я и живу.

Отец счел разумным поселить его именно тут, в этом укромном уголке сада. Внизу, на первом этаже, была большая гостиная, наверху – целая квартира. Лампа освещала просторную комнату.

– Как видите, – сказал он с улыбкой, – это дом ремесленника. Здесь у меня мастерская.

Это и впрямь была мастерская, прихоть богатого юнца, который увлекся ремеслом – росписью по стеклу. Фелисьен заново открыл для себя старинные методы, применявшиеся еще в тринадцатом веке, он мог считать себя потомком тех первых мастеров-витражистов, создававших шедевры с помощью скудных средств того времени. Ему было достаточно старого белого стола, на котором он красным мелком размечал стекло, а потом резал его раскаленным ножом, пренебрегая алмазным стеклорезом. Горела небольшая муфельная печь, построенная по старинному рисунку; там завершался обжиг – реставрировался еще один витраж собора; там же, в ящиках, были разложены синие, желтые, зеленые, красные, белесые, крапчатые, дымчатые, темные, перламутровые, яркие стекла, приготовленные Фелисьеном для этого витража. Но сама комната была увешана такими восхитительными тканями, что эта дивная роскошь затмевала обстановку мастерской. В глубине, на старинном реликварии, служившем пьедесталом, стояла большая позолоченная статуя Мадонны, улыбавшейся своими пурпурными губами.

– Ах, значит, здесь вы работаете! – повторяла Анжелика с детской радостью.

Ее очень заинтересовала печь, она потребовала, чтобы Фелисьен подробно объяснил ей свой метод: по примеру старых мастеров он довольствовался однотонными цветными стеклами, на которых просто прорисовывал детали черной краской; поэтому предпочитал небольшие четкие фигуры, подчеркивая положение рук и складки одежды; он считал, что витражное искусство пришло в упадок, как только мастера начали расписывать стекло, покрывать его эмалью, рисовать все более реалистично; он был совершенно уверен, что истинный витраж должен быть прозрачной мозаикой ярких красок, расположенных самым гармоничным образом, всей нежной и сверкающей палитры цветов. Но Анжелике совершенно не было дела до витражного искусства! Все это имело значение лишь потому, что было связано с ним, давало возможность узнать о нем что-то новое, было как бы производным от его личности.

– Ах! – сказала она. – Мы будем счастливы. Вы будете рисовать, а я делать свои вышивки.

Он снова взял ее за руки; здесь, в роскошной обстановке этой просторной гостиной, Анжелика была в своей естественной среде, подчеркивавшей ее красоту и изящество. На мгновение они замолчали. Затем она заговорила снова:

– Так что, все решено?

– Что? – спросил он, улыбаясь.

– Наша свадьба.

Он замешкался на секунду. Его бледное лицо вдруг залилось краской. Она забеспокоилась:

– Вы сердитесь на меня?

Но он уже стиснул ее руки, будто хотел заключить в объятия.

– Решено. Вам достаточно высказать желание, и это будет исполнено, несмотря на все препятствия. Для меня жить – значит повиноваться вам.

Анжелика с сияющей улыбкой сказала:

– Мы поженимся, будем любить друг друга вечно и никогда больше не расстанемся.

Она не сомневалась, что все сбудется на следующий же день, с той же легкостью, с какой свершались чудеса Золотой легенды. Мысль о малейшей помехе или задержке даже не приходила ей в голову. К чему разлучаться, раз уж они встретились? Они любят друг друга, стало быть, они поженятся, все очень просто. Она была счастлива и спокойна.

– Что ж, ударим по рукам, – сказала она шутливо.

Он поднес к губам ее маленькую руку.

– Решено.

И когда она собралась уходить, боясь, что ее застигнет рассвет, и к тому же ей не терпелось открыть свою тайну родителям, Фелисьен хотел проводить ее.

– Нет-нет, а то мы будем прощаться до утра. Я найду дорогу назад… До завтра.

– До завтра.

Фелисьен повиновался, довольствуясь возможностью проводить Анжелику взглядом, а та бежала под темными вязами сада, вдоль залитого светом ручья. Вот она уже миновала калитку и мчится средь высокой травы. На бегу она думала о том, что не сможет дождаться рассвета, что лучше всего прямо сейчас постучать в спальню, разбудить родителей и все им рассказать. Ей не терпелось поскорее открыть секрет, который она так долго хранила, и упрочить тем самым свое счастье, она чувствовала, что не в силах выдержать и пяти минут. Она вошла в садик Юберов и закрыла за собой калитку.

И тут, у собора, Анжелика увидела Юбертину, всю ночь поджидавшую ее, сидя на каменной скамье под тонкими ветками сирени. Проснувшись в мучительной тревоге, та поднялась к дочери, и, увидев, что дверь открыта, все поняла. Вне себя от беспокойства, она ждала, не зная, куда идти, и боясь навредить своим вмешательством.

Анжелика без тени смущения тотчас бросилась ей на шею, сердце ее учащенно билось, она смеялась, радуясь, что ей не нужно больше ничего скрывать:

– Ах, мама, все решено! Мы поженимся, я так счастлива!

Прежде чем ответить, Юбертина пристально посмотрела на нее. Но перед этой цветущей юной невинностью, с ясным взглядом и чистыми губами, все ее страхи отступили. Осталось только ощущение огромного горя, по ее щекам заструились слезы.

– Бедное дитя мое! – прошептала она, как шептала накануне в соборе.

Анжелика, удивленная тем, что видит всегда спокойную, никогда прежде не плакавшую Юбертину в слезах, воскликнула:

– Матушка, что с вами? Чем вы опечалены? Это правда, я вела себя скверно, у меня была от вас тайна. Но если бы вы только знали, как меня это тяготило! Я не смогла рассказать вам сразу, а потом никак не могла решиться… Вы уж простите меня.

Она присела рядом с Юбертиной и ласково обняла ее за талию. Старая скамья, казалось, вросла в замшелый угол собора. Над их головами сирень отбрасывала тень, а рядом рос шиповник, на который Анжелика когда-то пыталась привить розы; но ныне, заброшенный, он совсем одичал.

– Матушка, сейчас я все вам расскажу на ухо!

И девушка вполголоса пересказала матери историю своей любви, она рассказывала с лихорадочным воодушевлением, заново переживая мельчайшие подробности. Она ничего не упускала, припоминая каждую мелочь, ничего не скрывая, будто на исповеди. И ее это не смущало, кровь страсти прилила к щекам, в глазах сверкало пламя гордости, она пылко нашептывала свои признания.

Юбертина наконец прервала ее.

– Ну-ну, с тобой вечно так! – тихо заговорила она. – Как ты ни стараешься исправиться, достаточно малости, и твое благоразумие тут же улетучивается… Ах, гордячка, какие в тебе бушуют страсти! Ты так и не выросла – все та же маленькая девочка, которая отказывалась мыть полы на кухне и целовала себе руки.

Анжелика не могла удержаться от смеха.

– Нет, не смейся, скоро тебе не хватит слез, чтобы плакать… бедное мое дитя, ведь этот брак невозможен.

Внезапно веселье Анжелики вырвалось наружу, она громко расхохоталась:

– Матушка, что вы говорите? Вы, верно, хотите подразнить и наказать меня? Нынче же вечером Фелисьен все расскажет своему отцу. А завтра он придет, чтобы все обговорить с вами.

Она что – правда верит в это?! Юбертина поняла, что ей придется забыть про жалость. Маленькая нищая вышивальщица без роду-племени выходит замуж за Фелисьена Откёра! Молодого человека, располагающего состоянием в пятьдесят миллионов франков! Единственного отпрыска одного из старейших родов Франции!

Но на каждый новый довод Анжелика спокойно отвечала:

– Почему бы и нет?

Да ведь это брак, нарушающий все мыслимые условности, он обернется невероятным скандалом. Все восстанут против такого союза. Значит, она намерена бороться против всех и вся?

– Почему бы и нет?

Говорили, что епископ гордится своим незапятнанным именем и совсем не склонен одобрять любовные авантюры. Она что – надеется уломать его?

– Почему бы и нет?

Анжелика непоколебимо стояла на своем:

– Матушка, как забавно, что вам все видится в дурном свете! А я говорю вам, что все будет хорошо. Помните, два месяца назад вы меня ругали, посмеивались надо мной, и все же я оказалась права, все, о чем я говорила, сбылось.

– Но, несчастная ты моя, дай мне договорить!

Юбертина была подавлена, ее мучили угрызения совести из-за того, что она воспитывала Анжелику в неведении. Ей хотелось рассказать дочери о суровых уроках реальной жизни, о жестокости и мерзости мира, но она смущалась и не могла подобрать нужные слова. Как печально, если однажды ей придется винить себя в том, что она стала причиной несчастья бедной девочки, воспитанной в затворничестве, в мире обманчивой мечты!

– Но, моя дорогая, ты ведь не можешь выйти замуж за этого молодого человека против нашей воли и против воли его отца.

Анжелика, согнав с лица улыбку, посмотрела на мать и серьезным тоном возразила:

– Почему не могу? Я люблю его, и он любит меня.

Мать обхватила ее руками и привлекла к себе; она смотрела на дочь молча, с трепетом. Месяц, подернутый дымкой, спрятался за собор, летучие гроздья тумана слабо розовели в небе, предвещая рассвет. Юбертина и Анжелика купались в этой утренней чистоте и свежести, тишину которой нарушал лишь щебет пробудившихся птиц.

– О, дитя мое, счастье приносят только исполненный долг и послушание. За единственный час страсти и гордыни человек страдает всю жизнь. Если хочешь быть счастливой, покорись, откажись от него, исчезни…

Но Юбертина почувствовала, что дочь протестующе дернулась в ее объятиях, и тогда с ее губ сорвалось то, о чем она никогда не говорила ей, что до сих пор не решалась сказать:

– Послушай, ты думаешь, что мы с отцом счастливы. Да, мы были бы счастливы, если бы нашу жизнь не омрачило страдание…

Она заговорила еще тише, с дрожью в голосе рассказала Анжелике их историю: свадьба вопреки воле матери, смерть младенца, бесплодные усилия родить еще одного, расплата за юношескую провинность. И все же они с мужем обожают друг друга, трудятся вместе, не испытывая нужды; но если бы не их работа, его доброта, ее благоразумие, они были бы несчастны и непременно начались бы ссоры, кромешный ад и, возможно, дошло бы до жестокого разрыва.

– Подумай, дитя мое, не вноси в свою жизнь ничего такого, от чего потом будешь страдать… Будь смиренна, повинуйся, заставь свое сердце замолчать.

Побледневшая Анжелика слушала ее, чуть не плача.

– Мама, ты причиняешь мне боль… Я люблю его, и он любит меня.

Из глаз Анжелики струились слезы. Она была потрясена и растрогана признанием матери, однако на лице ее промелькнул испуг, словно проблеск истины жестоко ранил ее. Но она не сдавалась. Она охотно пожертвовала бы жизнью ради своей любви!

Тогда Юбертина решилась:

– Я не хотела причинять тебе столько горя. Вчера вечером, когда ты поднялась к себе, я спросила отца Корниля, почему монсеньор решил призвать сына в Бомон, хотя столько лет противился этому… Его крайне огорчала горячность юноши, лихорадочное стремление жить, не подчиняясь никаким правилам. Он с горечью отказался от мысли сделать из сына священника и оставил надежду, что удастся приохотить его к какому-либо занятию, соответствующему его происхождению и состоянию. Фелисьен всегда будет необузданным и безрассудным, не приспособленным к жизни художником… И именно тогда, опасаясь, что сын наделает глупостей, он вызвал его сюда, с тем чтобы сразу женить.

– Ну и?.. – спросила Анжелика, все еще не понимая.

– Свадьбу запланировали еще до его приезда, и теперь, кажется, все решено, аббат Корниль утверждает, что осенью Фелисьен женится на мадемуазель Клер де Вуанкур… ты видела этот особняк Вуанкуров, рядом с епископским дворцом. Члены этого семейства очень близки с монсеньором. Для обеих сторон это наилучший вариант: и знатность, и деньги. Аббат очень одобряет этот союз.

Анжелика больше не слушала доводов матери. Перед ее глазами возник образ Клер. Она представила, как та проходит мимо, она несколько раз видела ее зимой в парке или в соборе, во время больших церковных праздников: высокая темноволосая барышня, ступающая с королевским достоинством, ее ровесница, очень красивая и куда более яркая и эффектная, чем она сама. Все признавали, что, несмотря на внешнюю холодность, она очень хороша собой.

– Эта высокая барышня, такая красивая, такая богатая… Он женится на ней…

Она пробормотала это как во сне. Затем почувствовала, что у нее разрывается сердце, и крикнула:

– Он солгал! Он ничего не сказал мне!

Ей вспомнилась краткая заминка Фелисьена, его зардевшиеся щеки в тот момент, когда она заговорила о свадьбе. Потрясение было так велико, что она, побледнев как смерть, уронила голову на плечо матери.

– О моя милая, моя дорогая малютка… Я понимаю, это жестоко. Но если бы ты ждала и верила ему, это было бы еще хуже. Так что вырви нож из раны и каждый раз, в трудную минуту, повторяй себе, что никогда монсеньор, грозный Иоанн Двенадцатый, чья неукротимая гордость хорошо известна всему свету, не отдаст своего сына, последнего потомка династии Откёров, найденному на паперти подкидышу, простой вышивальщице, удочеренной такими бедняками, как мы.

Анжелика, почти лишившаяся чувств, услышала это и больше не противилась матери. Может быть, она ощутила на своем лице холодную волну, дохнувшую на нее издалека. Было ли это отзвуком людских несчастий, той печальной правды реальной жизни, о которой ей рассказывали, как рассказывают неразумным детям о страшном волке? Это мимолетное соприкосновение причинило ей боль. Однако она уже пыталась оправдать Фелисьена: ведь он не солгал, а просто промолчал. Если отец хочет женить его на этой девушке, то он наверняка от нее откажется. Просто он еще не решился вступить в открытую борьбу; и раз ничего не сказал Анжелике, возможно, он так и сделает. Даже после этого постигшего ее впервые краха надежд, бледная, получив тяжелый удар от беспощадной жизни, она упорствовала, она верила в свою мечту, в то, что все еще уладится, однако ее гордость была задета, Анжелика вновь впала в смирение и покорность.

– Матушка, вы правы, я согрешила, но больше этого не допущу… Я обещаю вам не бунтовать и покориться небесной воле.

Это был глас благодати: среда, в которой выросла Анжелика, образование, которое она получила, взяли верх. Стоит ли сомневаться в своем будущем, ведь до этого момента все вокруг были так добры и ласковы к ней. Она хотела, чтобы ей передалась мудрость Екатерины, скромность Елизаветы, целомудрие Агнессы; утешенная поддержкой святых, Анжелика уверилась, что только они помогут ей победить. Разве ее старые друзья – собор, сад Марии, ручей, прохладный родительский дом, сами Юберы – все, что любят ее, не смогут защитить, даже если она покорится и не станет ничего предпринимать?

– Так ты обещаешь мне, что никогда не сделаешь ничего против нашей воли и особенно против воли монсеньора?

– Да, матушка, обещаю.

– Ты обещаешь, что никогда больше не станешь встречаться с этим молодым человеком и навсегда выбросишь из головы эту безумную мысль о замужестве?

В этот момент сердце Анжелики сжалось. Она в последний раз попыталась восстать, взывая к любви. Затем склонила голову, окончательно сломленная:

– Я обещаю ничего не делать, чтобы снова увидеть его, обещаю оставить мысль о свадьбе.

Растроганная Юбертина в благодарность за послушание крепко обняла дочь. Ах, какое несчастье! Желая добра, заставлять страдать тех, кого любишь! Она встала со скамьи, совершенно подавленная, с удивлением заметив, что уже рассвело. Птичий гомон усилился, но небо было по-прежнему чистым. Лишь облачная дымка расползалась в прозрачной синеве.

И тут Анжелика, рассеянно поглядев на шиповник, наконец обратила внимание на его чахлые цветы. Она грустно рассмеялась:

– Ты была права, мама, роза тут не прижилась.