Через день, проспав восемь часов тем сладким и глубоким сном, который является источником великого блаженства, Анжелика, проснувшись, подбежала к окну. Небо было ясное, после сильной грозы, что так встревожила ее накануне, установилась теплая погода; она радостно крикнула Юберу, который внизу открывал ставни:

– Отец, отец! Солнце взошло! Ах! Как я счастлива, будет прекрасная процессия!

Она быстро оделась, чтобы спуститься вниз. Именно в этот день, 28 июля, процессия во славу Чуда должна была пройти по улицам Бомона. И каждый год в этот день вышивальщики отмечали свой праздник: они не брали в руки иголку, а целый день украшали дом в соответствии с традицией, которая вот уже четыреста лет передавалась от матери к дочери.

Анжелика пила кофе с молоком, спеша заняться украшениями.

– Мама, нужно достать их, посмотреть, в порядке ли они.

– Спешить некуда, – отвечала Юбертина своим безмятежным голосом. – Мы вывесим их ближе к полудню.

Речь шла о семейной реликвии – трех замечательных старинных вышивках, которые Юберы бережно хранили и доставали раз в год, в день, когда проходила процессия. Накануне, согласно обычаю, аббат Корниль обошел дом за домом, чтобы сообщить жителям, по каким улицам понесут статую святой Агнессы и пройдет епископ со Святыми Дарами. Вот уже более четырех столетий этот маршрут оставался неизменным: статую выносили через врата Святой Агнессы, потом шли по улице Орфевр, через Главную и Нижнюю улицы; затем, обойдя новый город, возвращались по улице Маглуар на Соборную площадь к главному входу в собор. На пути следования этой процессии жители усердно украшали окна домов, вывешивали наружу богатейшие ткани, усыпали мощенную булыжником мостовую лепестками роз.

Анжелика успокоилась, только когда ей разрешили достать вышивки из ящика, где они пролежали весь год.

– С ними ничего не случилось, всё в порядке! – в восторге шептала она.

Она осторожно сняла тонкую бумагу, в которую были завернуты вышивки, все три сцены были посвящены Мадонне: Дева Мария встречает Ангела; плачет у подножия креста Господня; возносится на Небо. Вышивки, созданные в пятнадцатом веке, были сделаны разноцветным шелком на золотом фоне, они прекрасно сохранились, и семья вышивальщиков, очень гордившаяся ими, не раз отказывалась от предложений продать их за большие деньги.

– Матушка, можно я сама их повешу?!

Это было непростое дело. Юбер все утро очищал старый фасад. Он насадил метлу на длинную палку и смел пыль с деревянных щитов цокольного этажа, обложенных кирпичом, и выше, вплоть до балок мансарды; затем с помощью губки вымыл каменный фундамент, а также все секции лестничной башенки, до которых смог дотянуться. Теперь можно было повесить вышивки на привычные места. Анжелика прицепила их за кольца на издавна предназначенные для этого гвозди: Благовещение – под левым окном, Успение – под правым; что касается Голгофы, то ее место было над большим окном первого этажа, и ей пришлось принести лестницу, чтобы повесить это панно. Она уже украсила окна цветами, и с золотом и шелком вышивок, сияющих в лучах солнца прекрасного праздничного дня, старое жилище словно вернулось в далекие дни своей молодости.

После обеда на улице Орфевр царило оживление. Чтобы переждать сильную жару, процессия проходила после пяти вечера; но уже с полудня город прихорашивался. Напротив Юберов золотых дел мастер украсил стены своего дома небесно-голубыми драпировками, обшитыми серебряной бахромой; тогда как владелец расположенной по соседству свечной лавки позаимствовал хлопчатобумажные занавеси, снятые с алькова, которые в ярком свете дня казались кроваво-красными. У каждого дома были свои цвета, в ход шли любые ткани вплоть до прикроватных ковриков, и все это разноцветье трепетало в утомленном дыхании жаркого дня. Приодетая таким образом улица в своем ярком веселом обличье превратилась в праздник под открытым небом. Повсюду люди сталкивались друг с другом, громко переговариваясь, тащили кипы тканей, карабкались на стремянки, забивали гвозди, кричали. Особенно шумно было возле установленного на углу Главной улицы временного алтаря, вокруг которого сновали местные женщины, стремясь поскорее расставить вазы и канделябры.

Анжелика побежала туда, чтобы предложить два подсвечника в стиле ампир, которые обычно украшали камин в гостиной. С самого утра она трудилась не покладая рук, но, переполненная внутренней радостью, ощущала не усталость, а подъем. Когда она с развевающимися на ветру волосами примчалась обратно, чтобы наполнить корзину лепестками роз, Юбер в шутку заметил:

– Ты так хлопочешь, будто это день твоей свадьбы. Так это ты, что ли, выходишь замуж?

– Ну да, я! – весело ответила она.

Юбертина, в свою очередь, с улыбкой предложила:

– Что же, раз дом уже украшен, нам не мешало бы подняться наверх и одеться.

– Сейчас, матушка… Ну вот, я наполнила корзинку.

Она обрывала последние лепестки с роз, которые приберегла, чтобы разбрасывать перед епископом. Дождь благоуханных лепестков сыпался с ее тонких пальцев в легкую корзинку. Анжелика скрылась в проеме узкой лестницы, ведущей в башенку, со смехом бросив:

– Бегу! Сейчас я стану прекрасной, как звезда!

День клонился к вечеру. Теперь лихорадочное оживление в верхнем городе утихло, улицы, где наконец все было готово, замерли в ожидании, приглушенно переговариваясь. Полуденная жара на закате уменьшилась, и с бледных небес меж тесными рядами домов спадали лишь теплые прозрачные тени, исполненные нежной безмятежности. Весь старый город погрузился в созерцание, словно став продолжением собора. Только за рекой шумели станки: в кварталах нового города, выросших на берегу реки Линьоль, фабрики не прекращали работу, пренебрегая старинным церковным праздником.

В четыре часа на северной башне зазвонил большой колокол, тот самый, звон которого отдавался эхом в доме Юберов; и в тот же момент на пороге появились Анжелика и Юбертина. Последняя была в платье из небеленого льна со скромной кружевной отделкой, но ее фигура с плавными окружностями бедер выглядела так молодо, что она казалась старшей сестрой своей приемной дочери. Анжелика надела платье из белого шелка; и больше ничего – никаких украшений, ни серег, ни браслетов на запястьях, только обнаженные руки и шея, только ее атласная кожа в обрамлении легкой ткани. Она напоминала распускающийся бутон. Незаметный гребень, которым она наспех закрепила волосы на затылке, едва удерживал завитки ее непокорных, высвеченных солнцем белокурых волос. Анжелика, чистая и горделивая в своей прелестной простоте, была прекрасна, как утренняя звезда.

– Ой, уже звонит колокол, – сказала она, – значит монсеньор покинул епископский дворец.

Колокол продолжал звонить, и его раскаты возносились ввысь, в дивную чистоту неба. Юберы сидели у распахнутого настежь окна на первом этаже, женщины облокотились на подоконник, а глава семьи стоял позади них. Это были их привычные места, отсюда они могли первыми увидеть зажженные свечи процессии, покидающей собор.

– А где моя корзинка? – спохватилась Анжелика.

Юбер передал ей корзинку с лепестками роз, и она прижала ее к груди.

– О этот звон… – снова пробормотала она. – Кажется, он нас раскачивает!

Домик Юберов вибрировал в раскатах колокольного звона; улица и весь квартал, охваченные этой дрожью, застыли в ожидании – лишь драпировки на стенах домов лениво колыхались в вечернем воздухе, пропитанном удивительно нежным ароматом роз.

Прошло полчаса. И вдруг обе створки врат Святой Агнессы распахнулись, открыв темные глубины собора, усеянные блестящими огоньками свечей. И первым показался иподиакон с крестом, в сопровождении двух служек с высокими подсвечниками для крестного хода. За ними поспешал распорядитель церемонии, аббат Корниль, который, оглядев празднично убранную улицу, остановился под сенью портала, наблюдая за ходом процессии, чтобы убедиться, что все следуют в нужном порядке. Шествие открывали мирские братства, объединения прихожан и учебные заведения по старшинству. Там были совсем маленькие ребятишки: девочки в нарядных белых платьицах, кудрявые мальчуганы с непокрытой головой, разодетые как принцы; в восторге от происходящего, они высматривали в толпе своих матерей. В центре процессии шел девятилетний мальчик, одетый как святой Иоанн Креститель, в овечьей шкуре, накинутой на худенькие голые плечи. Четыре девочки с розовыми бантами в волосах несли на щите под кисейным пологом сноп спелой пшеницы. За ними двигались девушки, сопровождая хоругвь с изображением Девы Марии, женщины в черных платьях, которые тоже несли хоругвь малинового шелка с вышитым на ней святым Иосифом, за ними виднелись всё новые бархатные и атласные хоругви на золоченых древках. Мужские братства были не менее многочисленны, среди групп кающихся в одеждах всех цветов выделялись кающиеся в серых полотняных накидках с капюшонами. Представленная ими символическая композиция привлекала всеобщее внимание: огромный крест с прибитым к нему колесом, к которому были прицеплены орудия пыток, – символ страстей Господних.

При виде детей Анжелика умиленно воскликнула:

– Ах, какие ангелочки! Вы только посмотрите!

Малыш, которому едва исполнилось три года, этакий мальчик-с-пальчик, горделиво переваливался на крошечных ножках, он выглядел так забавно, что Анжелика осыпала его пригоршней розовых лепестков. Он двинулся дальше с лепестками в волосах и на рубашечке. Завидев малыша, люди в домах начинали радостно смеяться, из каждого окна на него сыпались цветы. В гулкой уличной тишине слышалась лишь глухая поступь процессии, горсти цветочных лепестков бесшумно взлетали и падали на мостовую, покрывая ее бело-розовым ковром.

Но, убедившись, что миряне в полном порядке, аббат Корниль стал проявлять нетерпение, обеспокоенный тем, что процессия уже две минуты стоит на месте. Он поспешил вперед, по пути улыбкой поприветствовав Юберов.

– Что такое? Почему они стоят? – спросила Анжелика; ее лихорадило, будто там, на том конце шествия, ее ждало счастье.

Юбертина ответила со свойственным ей спокойствием:

– А к чему спешить?

– Какая-то заминка – возможно, доделывают переносной алтарь, – объяснил Юбер.

Девушки из церковного хора начали петь гимн, их высокие, кристально чистые голоса звенели в воздухе. Группы одна за другой пришли в движение, и процессия двинулась дальше.

Теперь, вслед за мирянами, из собора показались священнослужители, начиная с младших в иерархии причта. Все они были в стихарях. Проходя под порталом врат, они надевали на голову биретты[83]; каждый держал зажженную свечу, шедшие справа несли свечу в правой руке, шедшие слева – в левой, так что их окружал двойной ряд трепещущих огоньков, совсем бледных при дневном свете. За семинарией шествовали представители церковных приходов, причт коллегиальных церквей; затем клирики и бенефициары[84] собора, за ними каноники в белых стихарях. Среди них были певчие в красных шелковых рясах, которые в полный голос начали антифон, а причт ответил им негромким псалмом. Гимн Pange lingua[85] звучал удивительно светло; промчавшийся по улице ветер вздымал легкий муслин, полы стихарей развевались, а горящие свечи роняли на них бледно-золотые звездочки воска.

– О, вот святая Агнесса!.. – прошептала Анжелика.

Она улыбнулась святой, которую четверо священнослужителей несли на носилках, покрытых синим бархатом и украшенных кружевом. Каждый год Анжелика удивлялась, видя, как статуя, окутанная длинными золотыми волосами, выходит из тени собора, где пребывала на протяжении веков, – в ярком солнечном свете она выглядела совершенно иначе. Древняя и в то же время такая юная, с ее маленькими ручками, тонкими негнущимися ножками и продолговатым девичьим лицом, потемневшим от времени.

Но пора было показаться епископу. В глубине сбора уже разносилось позвякивание раскачивающихся кадил.

Услышав перешептывание, Анжелика выдохнула:

– Монсеньор… Монсеньор…

И в этот момент, глядя, как удаляется статуя святой Агнессы, она вспомнила старинные предания о том, как благодаря вмешательству Агнессы Бомон спасали от чумы Иоанн V и его потомки, высокородные маркизы Откёр, истово поклонявшиеся этой святой; и ей представилось, что все эти вельможные господа один за другим проходят перед ней царственной поступью.

Возникла пауза, в уличном шествии образовался разрыв. Затем показался капеллан, он нес епископский посох, держа его прямо, загнутой рукояткой к себе. Затем появились два кадильщика, они шли, пятясь, помахивая кадильницами, рядом шли причетники с сосудами, где хранился ладан. Массивный балдахин из лилового бархата, обшитый золотой бахромой, застрял в дверном проеме. Но вскоре порядок был восстановлен, и специальные носильщики подняли его и понесли. Под балдахином, между почетными дьяконами, шел монсеньор с непокрытой головой, белый палантин закрывал его плечи и высоко воздетые руки, в которых он держал дароносицу, прикасаясь к ней через ткань. Кадильщики тотчас двинулись вперед, с тихим серебристым шумом раскачивая в такт висящие на цепочках кадила.

Однако почему Анжелике знакомо лицо монсеньора? Все почтительно склонились перед ним. Но она смотрела на него, слегка наклонив голову. Высокий, стройный, с аристократической внешностью, для своих шестидесяти лет он выглядел удивительно молодо. Его ясные, зоркие глаза сияли, орлиный нос подчеркивал властное выражение лица под шапкой густых волнистых седых волос; Анжелике показалось, что его бледное лицо вдруг зарделось, будто к нему на мгновение прилила кровь. Быть может, это было лишь отражение золотого солнца, которое он нес в своих покрытых шарфом руках, сообщавшего ему таинственное сияние.

Конечно, из глубин ее памяти всплыло похожее лицо. Уже на первых шагах монсеньор низким голосом поочередно с дьяконами начал читать псалом. И она вздрогнула, увидев, что он перевел взгляд на их окно, настолько суровым показался ей этот пастырь, с надменной холодностью осуждавший суету страстей. Его взгляд остановился на трех старинных вышивках, украшавших дом: Мария и Ангел, Мария у подножия креста, Мария, возносящаяся на небо. В глазах его промелькнуло одобрение, потом он устремил взгляд на нее, причем Анжелика в своем смятении не могла понять, почему его глаза вдруг изменили цвет – от суровости или от нежности. Вот он уже снова устремил свой взор на дароносицу со Святыми Дарами, и в его глазах сверкнуло отражение огромного золотого солнца. Кадильницы взлетали и опускались с серебряным звоном цепей, а в воздух поднималось маленькое облачко – дымок ладана.

Но сердце Анжелики бешено колотилось. За балдахином она вдруг увидела свою митру, святую Агнессу, возносимую на небеса двумя ангелами, – творение, стежок за стежком вышитое ее любовью; капеллан, обернув пальцы кисеей, благоговейно нес митру как святыню. И там, среди шедших за ним мирян, в потоке чиновников, военных и судейских, в первом ряду она увидала Фелисьена, стройного, в сюртуке, с вьющимися белокурыми волосами, прямым, чуть крупноватым носом, с горделивым и нежным взором темных глаз. Анжелика ждала его и не удивилась, увидев, что он наконец-то превратился в принца. На тревожный взгляд, которым он просил прощения за свою ложь, она ответила лучезарной улыбкой.

– Смотрите! Разве это не тот самый молодой человек? – в изумлении пробормотала Юбертина.

Она тоже узнала Фелисьена. Повернув голову, она увидела преобразившееся лицо дочери и встревожилась.

– Значит, он солгал нам? Но почему?.. Ты знаешь, кто этот молодой человек?

Да, Анжелика, кажется, знала. Какой-то внутренний голос отвечал на эти вопросы. Но она не осмеливалась, да и не хотела гадать. Придет время, и все станет ясно. Полная гордости и страсти, она чувствовала, что этот миг уже близок.

– В чем дело? – спросил Юбер, наклонившись к жене.

Он, как всегда, пребывал в отрыве от реальности. И когда она указала ему на молодого человека, он засомневался:

– Глупости! Это не он.

Тогда Юбертина сделала вид, что ошиблась. Благоразумнее не настаивать, она все выяснит позже.

Тем временем процессия вновь сделала остановку, на углу улицы монсеньор воскурил ладан перед дароносицей, водруженной на переносной алтарь, украшенный цветами и зеленью; теперь шествие должно было возобновиться, и Анжелика, которая в своем зачарованном смятении стиснула в руке последнюю горсть розовых лепестков из корзинки, поспешила бросить их. Фелисьен как раз в этот момент двинулся вместе со всеми. Цветы дождем падали на процессию, и два лепестка, медленно паривших в воздухе, запутались в его волосах.

Это был конец. Балдахин скрылся за углом, хвост процессии уплыл, оставив опустевшую Главную улицу погруженной в мечтательно-молитвенное забытье, навеянное терпким ароматом растоптанных на мостовой роз. А вдали с каждым взлетом кадильниц затихало серебристое позвякивание цепей.

– О матушка, – вскричала Анжелика, – давайте пойдем в собор и посмотрим, как они возвращаются!

Сначала Юбертина порывалась ответить отказом. Потом ей так сильно захотелось проверить свою догадку, что она согласилась:

– Ладно, пойдем, раз уж тебе так хочется.

Но они пошли не сразу. Анжелика, поднявшаяся наверх, чтобы надеть шляпку, не могла усидеть на месте. Она поминутно возвращалась к окну, смотрела вдаль, вытягивала шею, вглядываясь в пространство; она мысленно следила за ходом процессии, приговаривая:

– Они идут по Нижней улице… Ах! Наверное, сейчас они выходят на площадь перед префектурой… Какие длинные улицы в Бомоне. Они идут там, чтобы все эти суконщики увидели святую Агнессу!

В небе висело прозрачное розовое облако, изящно пересеченное золотым лучом. По безмолвию воздуха чувствовалось, что вся мирская жизнь приостановилась, Бог покинул свою обитель, и все ждут Его возвращения, чтобы возобновить повседневные занятия. Напротив, голубые драпировки золотых дел мастера и красные занавеси свечной лавки по-прежнему закрывали дома напротив. Улицы, казалось, спали, все замерло, лишь церковная процессия медленно проходила по городу, и ее движение ощущалось даже на окраинах.

– Матушка, матушка, уверяю вас, они уже поворачивают на улицу Маглуар. Они собираются подняться по склону.

Анжелика лукавила, была только половина шестого, а процессия никогда не возвращалась раньше четверти седьмого. Она прекрасно знала, что в это время балдахин проносят вдоль нижнего речного порта. Но она так торопилась!

– Матушка, давайте поторопимся, а то мы не успеем занять место.

– Ну хорошо, пойдем, – наконец сказала Юбертина, невольно улыбаясь.

– Я остаюсь, – сказал Юбер. – Уберу вышивки и накрою на стол.

Собор показался им пустым, там не было Бога. Все двери были распахнуты, как в доме, где ждут возвращения хозяина. Людей было мало, в глубине центрального нефа возвышался освещенный свечами главный алтарь, суровый саркофаг в романском стиле, а все остальное пространство огромного корабля-собора, боковые нефы и капеллы с наступлением сумерек погрузились во тьму.

Анжелика и Юбертина медленно обошли собор. Здание было как бы придавлено собственной тяжестью, округлые арки боковых нефов опирались на приземистые колонны. Они шли вдоль темных капелл, напоминавших погребальные склепы. Миновав центральный проход, под трибуной органа, они ощутили чувство освобождения при виде высоких готических окон центрального нефа, которые устремлялись ввысь над тяжелой кладкой романского основания. Но когда они продолжили путь вдоль южного нефа, вновь возникло ощущение, что им не хватает воздуха. На крестообразной площадке трансепта по четырем углам стояли четыре огромные колонны; вверху ребра арок сходились, поддерживая свод; а в окнах-розах боковых фасадов трансепта все еще царил розовато-лиловый свет, прощальный привет уходящего дня. Поднявшись по трем ступенькам, ведущим на хоры, они обогнули апсиду, самую старую часть здания, с ее надгробными плитами. Остановившись на мгновение напротив старинной, богато украшенной решетки, опоясывавшей со всех сторон хоры, они посмотрели, как мерцает главный алтарь, как крошечные огоньки отражаются в старом полированном дубе чудесных высоких кресел, украшенных фигурной резьбой. И вот они вернулись в исходную точку, снова подняли головы, стремясь ощутить дыхание парящего свода, в то время как сгущающаяся тьма отступала, выявляя контуры древних романских стен с поблекшей позолотой и фресками.

– Я так и знала, что еще слишком рано, – заметила Юбертина.

Анжелика ничего на это не ответила, прошептав:

– Как это величественно!

Ей казалось, что она не узнаёт собор, что видит его впервые. Ее взгляд блуждал по неподвижным рядам кресел, уходил в глубину капелл апсиды, где можно было различить только надгробные плиты, отбрасывавшие тень. Но вот ее взгляд привлекла капелла Откёров, она узнала отреставрированный витраж со святым Георгием, слабо проступавшим в закатном свете, словно видение, и очень обрадовалась.

В этот момент собор ожил, вновь зазвонил большой колокол.

– Ну вот! – сказала она. – Теперь они идут по улице Маглуар.

На этот раз она была права. В боковые нефы хлынул поток прихожан, и чувствовалось, что процессия с каждой минутой приближается. Это ощущение нарастало вместе с раскатами колокольного звона, с широким дыханием толпы, доносившимся снаружи сквозь широко распахнутые двери. Бог возвращался.

Анжелика, опираясь на плечо Юбертины, приподнявшись на цыпочки, смотрела на этот закругленный дверной проем, очертания которого врезались в белесые сумерки Соборной площади. Сначала появился иподиакон, несший крест, за ним служки с высокими подсвечниками, а за ними поспешал запыхавшийся и усталый распорядитель церемонии аббат Корниль. На пороге собора на секунду высвечивался четкий, резко очерченный силуэт каждого входящего в собор, а затем тонул в темноте. Входили миряне, целые школы, ассоциации, братства, чьи хоругви, надувшись парусом, внезапно погружались в тень. Вновь показалось бледное пятно – группа Дочерей Девы Марии, вошедших с ангельским пением. Всё новые группы вливались в собор, центральный неф медленно заполнялся, мужчины справа, женщины слева. Но вот окончательно стемнело, вдали на площади засверкали искры, сотни движущихся огоньков, и настал черед духовенства, несшего зажженные свечи – собор вбирал в себя двойной ряд желтоватых огоньков. Шествие казалось бесконечным, свечи несли семинаристы, отдельные приходы, соборный причт, певчие, затянувшие антифон, каноники в белых стихарях. И вот мало-помалу засветился весь собор, наводненный этим пламенем, усеянный сотнями звезд, как августовское небо.

Два стула были свободны, и Анжелика встала с ногами на один из них.

– Слезай, – сказала Юбертина, – это запрещено.

Но Анжелика не собиралась уступать.

– Но почему нельзя? – спокойно возразила она. – Я хочу посмотреть… О, как красиво!

В конце концов она убедила мать, и та встала на другой стул.

Теперь уже весь собор пылал огнями. Это скопление движущихся свечей отражалось под приземистыми сводами боковых нефов, в капеллах, вспыхивая в стекле раки или в золоте скинии. Лучи даже проникали и в обход апсиды, и в склепы крипты. Сияние охватило хоры и пылающий алтарь, резные дубовые кресла, подчеркивая темные узоры старинной решетки. А неф взмывал еще выше, от тяжелых приземистых колонн, поддерживающих арочные своды, к пучкам мелких, утончавшихся кверху колоннок, расцветавших среди остроконечных сводов стрельчатых арок, разлетом веры и любви, подобным самому сиянию света.

Но к шороху шагов и скрипу стульев добавилось тихое позвякивание кадил. И тут загремели трубы органов, мелодия перелилась через край, взметнувшись громовым раскатом к сводам. Монсеньор все еще оставался на площади, а статую святой Агнессы в этот момент клирики внесли в апсиду, ее лицо в сиянии свечей предстало умиротворенным, она словно радовалась, что может вновь погрузиться в четырехсотлетнюю грезу. Наконец появился епископ, по-прежнему державший в накрытых палантином руках дароносицу со Святыми Дарами, перед ним несли посох, а за ним митру. По центральному нефу проплыл балдахин, остановившись перед узорной решеткой хоров. Возникла заминка, и епископ на мгновение приблизился к сопровождавшим.

С тех пор как вслед за причетником, несшим митру, вновь показался Фелисьен, Анжелика не сводила с него глаз. Он стоял справа от балдахина; и в этот момент в ее поле зрения одновременно попали седая голова монсеньора и белокурая – юноши. Она зажмурилась от яркой вспышки и, стиснув руки, воскликнула:

– О монсеньор, сын монсеньора!

Она нечаянно выдала свою тайну. Этот возглас вырвался у нее непроизвольно, неожиданно обретенная уверенность пришла вместе с внезапным осознанием их сходства. Возможно, в глубине души она уже знала это, но не осмелилась бы сказать, тогда как сейчас догадка вырвалась наружу, ошеломив ее. Воспоминания множились и, столкнувшись с реальностью окружающего, возвращались, вторя ее возгласу.

Юбертина, захваченная врасплох, пробормотала:

– Этот мальчик – сын монсеньора?..

Люди вокруг них переглядывались. Они знали Юберов, восхищались ими – матерью, все еще очаровательной в своем простом льняном платье, и грациозной, прелестной как ангел дочерью, в белом шелковом платье. Они стояли на стульях, привлекая к себе внимание, и обе были так прекрасны, что глаз не отвести.

– Ну конечно, голубушка, – сказала матушка Ламбалье, оказавшаяся рядом в толпе, – это сын монсеньора! Такой красивый молодой человек, и притом богатый, о, настолько богатый, что, если бы захотел, мог бы купить весь город. У него миллионы, миллионы!

Юбертина побледнела.

– Вы слышали эту историю? – продолжала старая нищенка. – Его мать умерла в родах, и именно тогда маркиз Откёр принял сан. А теперь он решил призвать сына к себе… Фелисьен Седьмой, маркиз Откёр, ну вылитый принц!

Юбертина скорбно прижала руки к груди. А Анжелика сияла, радуясь сбывшейся мечте. Она совсем не удивилась, ведь она знала, что он и должен быть самым богатым, самым красивым, самым знатным; но ее радость была безудержной и неподдельной, ее не тревожили возможные препятствия, ей даже в голову не приходило, что они могут возникнуть. Наконец-то он открылся ей, тоже вверяя себя. Струился золотой свет свечей, орган воспевал пышность их обручения, из глубины легенд царственно воскресал род маркизов Откёр: Норберт I, Иоанн V, Фелисьен III, Иоанн XII; и, наконец, последний, Фелисьен VII, повернувший к ней свою белокурую голову. Это потомок братьев Девы Марии, владетельный сеньор, прекрасный Иисус, явивший себя во славе, рядом со своим отцом.

Фелисьен улыбался ей, и она не заметила гневного взгляда монсеньора, недовольного тем, что она стоит на стуле, возвышаясь над толпой, раскрасневшаяся, гордая и страстная.

– Ах, бедное дитя мое, – выдохнула в отчаянии Юбертина.

Но капелланы и причетники уже выстроились справа и слева, и протодиакон, приняв из рук монсеньора Святые Дары, возложил их на алтарь. Это было заключительное благословение, певчие затянули Tantum ergo mugi[86], в кадильницах курился ладан. Внезапно воцарилась молитвенная тишина. И вот посреди пылающего огнями собора, переполненного духовенством и мирянами, под парящими в вышине сводами, монсеньор вернулся к алтарю, взял в обе руки большое золотое солнце и троекратно взмахнул им в воздухе, медленно осеняя присутствующих крестным знамением.