Вечером того же дня, сразу после ужина, Анжелика сказалась больной и поднялась к себе в комнату. Утренние эмоции, внутренняя борьба лишили ее сил. Забравшись в кровать, она снова разрыдалась, зарылась c головой под одеяло, в отчаянном стремлении исчезнуть, навсегда скрыться.

Шли часы, наступила ночь, знойная июльская ночь, душный покой которой проникал сквозь распахнутое настежь окно. На черном небе сияли россыпью звезды. Было, должно быть, около одиннадцати часов, луна, в последней своей четверти превратившаяся в тонкий серп, взойдет лишь к полуночи. Анжелика в темноте все еще не могла унять поток слез, когда скрип у двери заставил ее поднять голову. Наступила тишина, потом чей-то голос ласково позвал ее:

– Анжелика… Анжелика… моя дорогая…

Она узнала голос Юбертины. Несомненно, та, ложась спать, только что услышала приглушенные звуки рыданий и, взволнованная, полураздетая, пришла узнать, в чем дело.

– Анжелика, тебе плохо?

Затаив дыхание, девушка не ответила. Она чувствовала безмерное желание оставаться одной, только одиночество могло облегчить ее страдания. Утешение, материнская ласка причинили бы ей боль. Она представила, как та стоит за дверью, босая, судя по еле слышным шагам по плиточному полу. Прошло две минуты, а она все еще стояла там, наклонившись и приложив ухо к двери, придерживая своими красивыми руками капот на груди. Поскольку за дверью царила полная тишина, Юбертина не осмелилась снова окликнуть дочь. Она была уверена, что слышала ее плач, но раз девочка наконец заснула, что толку ее будить? Она выждала еще минуту, огорченная тем, что дочь скрывает от нее какое-то горе, смутно догадываясь о причине, сама охваченная нежностью, и решила спуститься так же, как поднялась, в темноте на ощупь, ведь ей были знакомы все закоулки дома, тишину нарушал лишь шорох ее босых ног. Теперь уже Анжелика, сидя в кровати, прислушивалась к звукам. В доме царила такая тишина, что она слышала, как Юбертина спускается со ступеньки на ступеньку. Внизу открылась, потом закрылась дверь спальни, и девушка уловила едва слышный шепот, ласковый и грустный, ее родители явно говорили о ней, о своих страхах и надеждах; они долго еще перешептывались, хотя, должно быть, уже улеглись и погасили лампу. Никогда еще она так явственно не различала ночные шумы старого дома. Обычно Анжелика спала крепким сном, как спят в юности, и даже не слышала поскрипывания мебели, но теперь, в бессоннице, борясь со своими чувствами, ей казалось, что весь дом пронизан любовью и печалью. Быть может, Юберы тоже сдерживают слезы, с отчаянной нежностью сожалея о своем бесплодии? Анжелика ничего об этом не знала, она только чувствовала, что там, внизу, в теплой ночи супруги бодрствуют в великой любви, великой печали и долгих целомудренных объятиях все еще свежего чувства. И, прислушиваясь к дрожащему и вздыхающему дому, Анжелика не могла сдержаться, слезы еще текли, но теперь они текли беззвучно, теплые и яркие, как кровь в ее жилах. Один-единственный вопрос с самого утра неотступно терзал ее: права ли она, ввергнув Фелисьена в отчаяние, отослав его вот так, внушив ему, что она его не любит, вонзив ему в сердце нож? Ведь она любит его и, причинив ему страдание, сама ужасно страдает. К чему вся эта боль? Нужны ли святым эти слезы? Разве святая Агнесса прогневалась бы, узнав, что Анжелика счастлива? Теперь ее терзали сомнения. Раньше, когда она ждала неведомого принца, ей все представлялось куда проще: он появится, она узнает его, и они уйдут рука об руку очень далеко, навсегда. И вот он пришел, и теперь они оба страдают в разлуке. Какой в этом смысл? Что же случилось? Кто потребовал от нее дать этот жестокий обет: любить, не сказав ему об этом?

Но больше всего Анжелику мучил страх оказаться виноватой, выглядеть недоброй в его глазах. Возможно, именно это оттолкнуло его. Она с удивлением вспомнила, как притворялась равнодушной, с какой насмешливостью приветствовала Фелисьена, вспомнила и то злорадное удовольствие, с которым создавала превратное представление о себе. Слезы еще обильнее заструились из глаз, сердце таяло от безмерной, бесконечной жалости к страданиям, которые она ненамеренно причинила. Она вспомнила, как он, бледный, смертельно раненный ею, теряя кровь капля за каплей, уходил прочь, видела его опустошенное лицо, встревоженные глаза, дрожащие губы; мысленно брела за ним по улицам к его дому. Где он в этот час? Быть может, дрожит в лихорадке? Анжелика до боли стиснула руки, ее мучала мысль, что она не знает, как исправить причиненное зло. Как ужасно, что она заставила его страдать! Ей хотелось немедленно перемениться, чтобы сделать счастливыми тех, кто ее окружает.

Близилась полночь, высокие вязы епископского сада еще закрывали встававшую на горизонте луну, и в комнате было темно. Откинувшись на подушку, Анжелика лежала, пытаясь прогнать горькие мысли и заснуть, но не могла, слезы по-прежнему катились из-под смеженных век. И тут она вспомнила о фиалках, которые в последние две недели находила перед сном на своем балконе. Каждый вечер под ее окном появлялся букетик фиалок. Конечно, это Фелисьен бросал их из сада Марии, она точно помнит, как сказала ему, что фиалки, и только они, удивительным образом успокаивают ее, тогда как от запаха других цветов у нее, напротив, начинается страшная мигрень; и он таким образом дарил ей спокойные ночи, напоенные благотворным ароматом, прекрасные сновидения. И нынче вечером она вновь нашла букетик и поставила его у кровати. Теперь ей пришла счастливая мысль, она положила фиалки на подушку, у щеки, и их аромат навевал покой. Фиалки окончательно осушили ее слезы. Она все еще не спала, лежала с закрытыми глазами, купаясь в их запахе, отрешившись от проблем, в счастливом упоении отдыхом и ожиданием.

Но тут Анжелику охватил сильный озноб. Колокол пробил полночь, она открыла глаза и с удивлением обнаружила, что комната наполнена ярким светом. Над вязами медленно поднималась луна, гася звезды на бледном небе. В окне она видела ярко-белую апсиду собора. И казалось, что именно отражение этой белизны заливает комнату молочно-белой свежестью рассвета. Белые стены, белые балки – вся эта белая нагота набирала силу, разрасталась и отступала, как во сне. И все же она узнавала старинную мебель темного дуба: шкаф, сундук, стулья с поблескивавшей резьбой. Ее поразила лишь кровать, старинная огромная квадратная кровать, с балдахином и драпировками из розового персидского шелка, залитая таким глубоким лунным светом, что казалось, девушка парит на облаке, в небесах, вознесенная полетом бесшумных, невидимых крыльев. На мгновение она ощутила их широкий размах; затем, когда глаза свыклись со светом, оказалось, что кровать стоит на своем привычном месте. Анжелика лежала неподвижно, обводя взглядом это озеро лунного света, прижав к губам букетик фиалок. Чего она ждала? Отчего не могла уснуть? Теперь она была уверена: кто-то направляется к ней. И если перестала плакать, то лишь потому, что он уже где-то рядом. Об этом возвестил утешительный свет, разгоняющий тьму дурных снов. Он придет, ему предшествует вестница-луна, чтобы осенить их белизной рассвета. Комнату затянуло белым бархатом, они смогут увидеть друг друга. Поэтому она встала и надела простое белое муслиновое платье, которое надевала в день прогулки к руинам замка Откёр. Она даже не завязала волосы, которые рассыпались по плечам. На босые ноги обула мягкие тапочки. Анжелика ждала.

Теперь она не знала, с какой стороны он придет. Конечно, он не сможет подняться наверх, они увидят друг друга, как раньше: она – облокотившись на перила балкона, он, стоя внизу, в саду Марии. Однако она не стала подходить к окну, словно решив, что это бесполезно.

Почему бы ему не пройти сквозь стену, как святые из Золотой легенды? Анжелика ждала. Но в своем ожидании она не была одинока, ей казалось, что вокруг нее собрались девы-мученицы, чей светлый полет сопутствовал ей всю юность. Они проникали с лунным лучом, слетались с темно-синих крон высоких таинственных деревьев епископского сада, из затерянных уголков собора с обступившим его каменным лесом. Девушка слышала, как из знакомого и любимого мира, от ручья, от ив и зарослей диких трав, к ней слетаются ее мечты, надежды, желания – все то, что она изо дня в день посылала вещественному миру, ныне возвращалось к ней. Никогда еще голоса незримого не звучали так отчетливо, она вслушивалась в потусторонний мир, различая в глубине знойной ночи, без единого дуновения ветра, легкий трепет, – она узнала шорох платья своей покровительницы святой Агнессы, та была рядом. Какая радость, что Агнесса здесь вместе с другими девами! И Анжелика ждала.

Время шло незаметно. Анжелика совсем не удивилась, когда наконец появился Фелисьен, перешагнув через балюстраду балкона. Его высокий силуэт обрисовался на фоне светлого неба. Он не стал входить в комнату, а остался стоять в светящейся раме окна.

– Не бойтесь… Это я, я пришел.

Она не боялась, ведь так и должно было случиться.

– Вы забрались по наружным балкам, не так ли?

– Да, по балкам.

Столь легкий способ рассмешил ее. Сначала он взобрался на козырек над входом, а затем, поднявшись по консоли, которая упиралась в карниз первого этажа, без труда добрался до ее балкона.

– Я ждала вас, подойдите ко мне поближе.

Фелисьен, который шел сюда в яростном отчаянии, во власти безумных решений, не двинулся с места, ошеломленный столь внезапной счастливой переменой собственной участи. И теперь Анжелика совершенно уверилась, что святые не запрещают ей любить его, ведь она слышала, как они приветствуют их ласковым смехом, легким, как дыхание ночи. Отчего она была настолько глупа, решив, что Агнесса прогневается? Но та сияла от радости. Анжелика чувствовала, как радость опускается ей на плечи, нежно обнимая огромными крыльями. Все те, кто умер от любви, сочувствуют горестям влюбленных, жаркими ночами они возвращаются, чтобы незримо внимать умиротворенным слезам и разлитой в воздухе нежности.

– Идите же сюда ко мне, я ждала вас.

И, пошатнувшись, Фелисьен вошел. Он внушил себе, что хочет, чтобы Анжелика принадлежала ему, он стиснет ее в объятиях, несмотря на протесты, и у нее перехватит дыхание. И вот, войдя в эту белую, чистую комнату, увидев, с какой милой радостью его встретили, он почувствовал себя простодушнее и слабее ребенка. Сделав три шага, он задрожал и упал на колени, не приближаясь к ней.

– Если бы вы только знали, какое это мучение! – воскликнул он. – Я никогда раньше так не страдал, так больно сознавать, что тебя не любят! Я готов потерять все до последнего гроша, быть нищим, умирать с голоду, болеть. Но я не могу провести еще день, испытывая эту всепожирающую боль в сердце, твердя себе, что вы меня не любите… Будьте же милосердны, пощадите меня…

Она слушала его молча, преисполненная жалости, но счастливая.

– Как вы прогнали меня сегодня утром! Мне казалось, что вы стали лучше относиться ко мне, что вы поняли. А вы повели себя так же равнодушно, как в первый день, – вы обращались со мной как с первым встречным, сурово напоминая о низменных житейских делах… Спотыкаясь, я спустился по лестнице и выбежал на улицу, боясь разрыдаться. Потом, когда я уже добрел до дома, мне показалось, что стоит закрыть за собой дверь, и я задохнусь… И я бежал куда глаза глядят, не разбирая дороги, бродил по полям, по каким-то тропинкам. Уже стемнело, а я все шел и шел. Но страдание не отпускало, оно глодало меня изнутри. Тот, кто любит, беззащитен перед любовью… Видите?! Именно сюда вы вонзили нож, и он погружался все глубже.

Он долго жаловался, вспоминая свои горькие переживания:

– Я несколько часов лежал в траве, поверженный горем, как вырванное с корнем дерево… И ничто, кроме вас, не существовало. Мысль о том, что у меня не будет вас, убивала меня. Я не чувствовал ни рук ни ног, мной овладело безумие… И именно поэтому я вернулся. Я не понимал, куда иду, как очутился в этой комнате. Простите меня, я мог бы не сдержаться и выломать двери, мог бы средь бела дня влезть к вам в окно…

Лицо Анжелики было в тени. Он стоял на коленях в лунном свете, поэтому не мог видеть ее, побледневшую от раскаяния и нежности, растроганную до такой степени, что она не могла вымолвить ни слова. Он подумал, что она по-прежнему равнодушна к нему, и молитвенно сложил руки:

– Это было так давно… Однажды вечером я увидел вас здесь, у этого окна. Мне трудно было рассмотреть ваше лицо, виделось лишь смутное белесое пятно, и все же я увидел вас, смог представить, какая вы есть. Но я очень боялся, бродил по городу ночами, не находя в себе смелости встретиться с вами средь бела дня… И потом, мне нравилась эта таинственность, какое счастье – мечтать о вас как о незнакомке, с которой я никогда не встречусь. Позже я узнал, кто вы, – и я больше не мог противиться желанию знать, обладать своей мечтой. И вот тогда у меня словно началась горячка. И с каждой встречей усиливалась. Вы помните первую нашу встречу – на пустыре, в то утро, когда я осматривал витраж? Я никогда еще не чувствовал себя так неловко, вы смеялись надо мной и были правы, я был смешон… А потом я напугал вас, моя неуклюжесть лишь усиливалась, я зачем-то преследовал вас, когда вы посещали бедняков. Но я уже был не волен над собой, я сам изумлялся своим поступкам и страшился их… Когда я появился у вас, чтобы заказать митру, меня будто толкала какая-то сила, потому что сам я ни за что не посмел бы, я был уверен, что не нравлюсь вам… Если бы вы только знали, как я страдаю! Пусть вы меня не любите, но позвольте мне любить вас. Можете быть какой угодно – холодной, злой, я буду любить вас такой, какая вы есть. Я молю: позвольте лишь видеть вас, не питая никаких надежд, ради единственной радости быть здесь, у ваших ног!

Он молчал, дрожа, теряя мужество от мысли, что не может подыскать никаких доводов, способных тронуть ее. И не видел, что она улыбается, не может сдержать улыбку. Ах, милый юноша, как он наивен и увлечен, в его мольбе звучит голос возрожденного страстного сердца, в преклонении перед ней как перед самой заветной мечтой своей! Подумать только, а ведь она силилась заставить себя больше не встречаться с ним, а потом поклялась тайно любить его, чтобы он даже не узнал об этом!

Воцарилась тишина; святые не могут запретить такую любовь. За спиной Фелисьена по плиточному полу пробежала чуть дрогнувшая волна лунного света. Невидимый палец прижался к губам Анжелики, чтобы снять с нее клятву, – несомненно, это была ее святая покровительница. Теперь она могла говорить – то, что витало вокруг нее, нашептывало ей сильные и нежные слова:

– Ах да, я помню, помню…

Фелисьена тотчас захватила музыка этого голоса, чье очарование так сильно действовало на него, что его любовь возрастала от одних этих звуков.

– Да, я помню, как вы появились ночью… Первые несколько вечеров вы были так далеко, что я не могла понять, откуда доносится едва слышный звук ваших шагов. Потом я поняла, что это вы, увидела вашу тень, и вот наконец однажды, в дивной ночи, такой как эта, вы показались в ярком свете луны. На темном фоне медленно возник ваш силуэт, вы оказались именно таким, каким я столько лет мечтала вас видеть… Помню, я не могла сдержать смех, когда вы бежали, пытаясь спасти унесенную ручьем рубашку. Помню, как сердилась на вас, вы отнимали у меня бедняков, я пыталась им помочь, а вы давали им столько денег, что я выглядела просто скупердяйкой. Я помню, как мне было страшно в тот вечер, когда пришлось убегать от вас босиком по траве… Да, я помню, все помню…

Ее хрустальный голос чуть дрогнул от волнения, вызванного этим последним воспоминанием, будто вновь прозвучало «Я люблю вас», овеяв ее лицо. И он с восторгом слушал ее.

– Да, это правда, я вела себя гадко. Но когда не знаешь, что делать, ведешь себя так глупо! Делаешь то, что положено, боишься, что стоит повиноваться своему сердцу, и ты окажешься виновной. Но как я потом раскаивалась, как мне было больно, что вы страдаете! Если бы я попыталась объяснить это, то, наверное, не смогла бы. Когда вы принесли свой рисунок святой Агнессы, я так обрадовалась, что смогу выполнять работу для вас. Я понимала, что смогу видеть вас каждый день, но изображала равнодушие, будто пытаясь прогнать вас. Может, нам просто хочется быть несчастными? Я была бы рада приветствовать вас с распростертыми объятиями, но во мне живет другая женщина, которая бунтует, боится и не доверяет вам, которой нравится мучить вас неопределенностью, словно испытывает к вам какую-то непонятную давнюю претензию, а в чем причина, она забыла. Порой я веду себя скверно, а все потому, что она возбуждает во мне самые низкие инстинкты… И страшнее всего, конечно, то, что я говорила с вами о деньгах. Ах, деньги, да я вообще никогда о них не задумывалась; если бы на меня свалилась куча денег, я приняла бы их лишь для того, чтобы осыпать ими всех, кого захочется. Не понимаю, отчего мне пришла в голову дурацкая мысль оклеветать себя подобным образом? Сможете ли вы простить меня?

Фелисьен был у ее ног. Он опустился перед Анжеликой на колени. Для него все это было неожиданно и безгранично прекрасно. Он прошептал:

– Ах, душа моя, бесценная, прекрасная и милосердная! Ваша невероятная доброта мгновенно исцелила меня! Я уж и не знаю, страдал ли я вообще… И ныне только от вас зависит, простите ли вы меня, ибо я должен открыться вам, должен сказать, кто я такой.

Он пришел в смятение при мысли о том, что теперь, когда Анжелика так бесстрашно доверилась ему, он больше не может таиться. Это было бы бесчестно. Однако он колебался, боясь потерять ее, ведь, узнав наконец, кто он, она испугается будущего. А Анжелика с невесть откуда взявшимся беспечным лукавством смотрела на него в ожидании.

– Я солгал вашим родителям, – тихо выговорил он.

– Да, я знаю, – сказала она улыбаясь.

– Нет, вы не знаете, не можете знать, это слишком трудно себе представить… Я занимаюсь витражами лишь по собственной прихоти, и вы должны это знать…

Но Анжелика быстрым движением призвала его замолчать, остановив признания:

– Я не хочу знать… Я ждала вас, и вы пришли. Вот и все.

Фелисьен не пытался договорить, он задыхался от счастья, ощущая губами прикосновение этой маленькой руки.

– Придет время, и все откроется… И потом, уверяю вас, я и так все знаю. Вы можете быть только самым красивым, богатым, благородным, ибо это моя мечта. Я спокойно жду, я уверена, что все сбудется… Вы – тот, кого я так ждала, и я принадлежу вам…

Анжелика вновь смолкла, вслушиваясь в отзвук произнесенных слов. Они исходили не только от нее, они доносились от дивной ночи, огромного светлого неба, от старых деревьев и камней, дремлющих в саду и готовых поведать всем свои мечты; эти слова нашептывали внутренние голоса, голоса ее спутников из Золотой легенды, чьи тени витали в воздухе. Но оставалось сделать еще одно признание, то самое, после которого все растает: и ожидание вдали от него, и медленное появление возлюбленного, и лихорадочный жар первых встреч. И вот оно вырвалось, впорхнув в девственной белизне комнаты светлым взлетом утренней птицы, стремящейся настичь зарю:

– Я люблю вас!

Анжелика, раскинув руки, опустилась на колени, вверяя себя Фелисьену. А он вспомнил тот вечер, когда она бежала босиком по траве, такая очаровательная, что он помчался вдогонку, чтобы шепнуть ей на ухо: «Я люблю вас». И он слышал, что она только что ответила ему тем же возгласом: «Я люблю вас!» – вечными словами, вырвавшимися из ее сердца.

– Я люблю вас… Возьмите, заберите меня к себе, я принадлежу вам.

Она отдавала всю себя без остатка. Извечное пламя страсти возгорелось в ней. Она ощупывала руками пустоту, голова запрокинулась, открывая нежную шею.

Если бы он протянул руки, она бы упала в его объятья, забыв обо всем, поддавшись зову крови, стремясь всецело раствориться в нем. Но именно он, собиравшийся овладеть ею, дрогнул перед этой страстной невинностью. Он, нежно взяв ее за запястья, целомудренно скрестил их у нее на груди. Какое-то мгновение он смотрел на нее, противясь искушению поцеловать ее золотистые волосы.

– Вы любите меня, и я люблю вас… Какое счастье знать наверняка, что тебя любят!

Но какое-то особое волнение вывело их из этого восторженного состояния. Что это было? Они вдруг увидели себя в ослепительно-белом свете, им показалось, что луна светит все ярче, сияя как солнце. Рассветало, над вязами епископского дворца зависло розовеющее облачко. Как? Уже настает день! Они пришли в замешательство, не в силах поверить, что провели вместе уже несколько часов. Но она еще ничего не успела рассказать ему, а ему нужно было еще столько всего поведать!

– Одну минуту, всего одну минуту!

Но уже вставала заря с ее лучащейся улыбкой, теплый рассвет жаркого летнего дня. Одна за другой гасли звезды, а вместе с ними по лунной дорожке уходили невидимые спутницы Анжелики, блуждающие тени. Теперь, в дневном свете, белыми казались лишь стены и балки просторной комнаты со старинной мебелью темного дуба. Видна была незаправленная кровать, полускрытая опущенным с балдахина пологом персидского шелка.

– Минуту, еще минуту!

Анжелика отказывалась медлить, она поднялась, уговаривая Фелисьена уйти. С наступлением утра ее охватило смятение, а вид незастеленной кровати окончательно смутил ее. Ей померещился шорох где-то справа. Ее волосы разметались, хотя не было ни малейшего дуновения ветра. Может быть, это Агнесса ушла последней, подгоняемая солнцем?

– Нет, оставьте меня, прошу вас… Сейчас так светло, и мне страшно.

Фелисьен послушно удалился. Он любим, а ведь он даже не мечтал об этом. Однако уже на балконе он обернулся и долго смотрел на нее, как будто хотел унести с собой хотя бы частицу. Они улыбались друг другу, лаская взглядом, купаясь в рассветных лучах. В последний раз он сказал ей:

– Я люблю вас.

И она повторила:

– Я люблю вас.

Вот и все, гибкий и ловкий, он уже спускался по балкам, а она, откинувшись назад, стояла на балконе, провожая его взглядом. Взяв букетик фиалок, она нюхала цветы, чтобы унять внутренний жар. А когда он пересек пустырь и поднял голову, то увидел, что она целует цветы. Едва Фелисьен скрылся за ивами, как Анжелика услышала, что внизу отворились двери дома, и забеспокоилась. Колокол отзвонил четыре часа; в доме обычно просыпались около шести. Когда она увидела Юбертину, ее удивление возросло, ведь первым обычно спускался Юбер. Анжелика видела, как та медленно, опустив руки, бредет по дорожке сада; в утреннем свете лицо выглядело бледным, словно после ночи, проведенной совсем без сна, Юбертине захотелось глотнуть свежего воздуха. Даже в простом капоте, с наспех заколотыми волосами, она казалась очень красивой, но усталой, счастливой и в то же время отчаявшейся.