Два дня Анжелику переполняли угрызения совести. Всякий раз, оставаясь одна, она плакала, будто провинилась в чем-то. И вновь ее мучил тревожный вопрос: не согрешила ли она с этим юношей? Не погибла ли она, как те скверные женщины из Легенды, которые поддались искушениям дьявола? Слова «я люблю вас», сказанные шепотом, звучали в ее ушах с таким звоном, словно их провозгласила какая-то страшная сила, сокрытая в глубинах незримого мира. Но выросшая в неведении и одиночестве, она не знала этого, не могла знать.

Согрешила ли она с этим юношей?.. Она пыталась как следует все припомнить, ища подтверждение сомнениям в собственной невиновности. Так в чем же грех? Греховно ли видеться, болтать, скрывая это от родителей? Но это не может быть таким уж злом. Так почему же у нее перехватывает дыхание? И если она невиновна, отчего чувствует, что стала совсем другой, почему ей кажется, что и душа у нее совсем изменилась? Может быть, грех прорастает там, в той глухой тревоге, лишающей ее сил. Анжелику переполняли смутные, беспорядочные мысли, путались невысказанные слова и намерения, которые ей было страшно осознать. Она вновь слышала вырвавшееся у него пугающее признание: «Я люблю вас», кровь волной заливала щеки, и она уже не рассуждала, а снова принималась рыдать, сомневаясь в очевидных фактах, боясь, что ошибка ее лежит где-то глубже, в том, что не имеет ни имени, ни формы.

Больше всего ее мучило то, что она скрывала все от Юбертины. Если бы та сумела расспросить ее, то Анжелика несомненно открыла бы ей свою тайну. Ей казалось, что она излечится, стоит рассказать кому-нибудь о своем недуге. Но тайна была слишком серьезной, и если она кому-то доверится, то просто умрет со стыда. И она шла на хитрость, напускала на себя притворно безмятежный вид, тогда как в душе бушевала буря. Когда ее спрашивали, о чем она задумалась, она удивленно поднимала глаза и отвечала, что ни о чем. Прилежно сидя перед станком, механически втыкая иглу, она с утра до вечера была поглощена одной только мыслью. Быть любимой, быть любимой! А она-то сама любит его?.. Это был еще один непонятный вопрос, на который не могла дать ответа ее неискушенность. Она повторяла его про себя, пока у нее не начинала кружиться голова, слова теряли привычный смысл, все сливалось в затягивающий круговорот. Сделав над собой усилие, она снова брала себя в руки. Оказывается, она сидела, как обычно, с иглой в руках, вышивая будто в полусне. Возможно, ее настигла какая-то тяжкая болезнь?.. Однажды вечером в кровати, ее охватила дрожь; она вдруг решила, что завтра не сможет встать с постели. Сердце колотилось, в ушах стоял оглушительный звон. Что это – любовь или смерть? Но когда Юбертина, вощившая нить, бросала на нее встревоженный взгляд, девушка отвечала ей спокойной улыбкой.

Впрочем, Анжелика поклялась не видеться с Фелисьеном. Она больше не осмеливалась появляться на заросшем травой пустыре и даже перестала навещать бедняков. Она боялась, что, если они с юношей встретятся лицом к лицу, произойдет что-то страшное. В этом решении было заложено еще и покаяние, наказание за совершенный грех. Так, по утрам Анжелика выносила себе жестокий приговор: нельзя бросать ни единого взгляда в окно, иначе она увидит на берегу ручья того, кого так боится увидеть. И если, не выдержав искушения, она все-таки смотрела, а Фелисьена там не было, то она грустила до следующего утра.

Однажды утром, когда Юбер расправлял на станке далматик, в дверь постучали. Должно быть, пришел какой-то заказчик, потому что Юбертина и Анжелика услышали на лестнице голоса, доносившиеся через открытую дверь. Потом они с удивлением переглянулись: шаги приближались, Юбер вел заказчика в мастерскую, что противоречило обычаю. Девушка была поражена, узнав в заказчике Фелисьена. Он был одет просто, как ремесленник, только, в отличие от них, руки у него были белые. Поскольку Анжелика больше нигде не появлялась, то после нескольких дней напрасного ожидания и тревоги при мысли о том, что она его не любит, он сам пришел к ней в дом.

– Ну, дитя мое, это по твоей части, – пояснил Юбер. – Этот господин только что сделал нам исключительный заказ. И право слово, чтобы спокойно обсудить его, я предпочел принять его здесь… Сударь, вы должны показать свой рисунок моей дочери.

Ни у него, ни у Юбертины не возникло ни малейших подозрений. Они с любопытством подошли к Фелисьену, чтобы взглянуть на рисунок. Но Фелисьен, как и Анжелика, задыхался от волнения. У него дрожали руки, когда он разворачивал свернутый лист. Чтобы скрыть волнение, он старался говорить медленно:

– Это митра для монсеньора… Здешние дамы решили преподнести ему этот подарок, они попросили меня сделать подробную прорисовку и проследить за исполнением. Я занимаюсь починкой витражей, но меня всегда интересовало старинное искусство… Видите, я просто воспроизвел готическую митру…

У Анжелики, склонившейся над большим листом бумаги, который он разложил перед ней, вырвался легкий возглас:

– О, святая Агнесса!

Это в самом деле была тринадцатилетняя мученица, нагая, укрытая собственными волосами, так что видны были лишь маленькие ручки и ножки. Такой она стояла на столпе у врат собора, но в самой церкви имелось еще одно, особенно похожее на это изображение – старинная деревянная статуя, прежде раскрашенная, а теперь выцветшая, позолоченная временем. На рисунке Фелисьена фигура святой занимала всю переднюю часть митры: Агнессу торжественно возносили на небо два ангела, а вдали простирался прекрасный пейзаж. Задняя часть митры и отвороты были украшены тонким орнаментом с копьевидными трезубцами.

– Эти дамы, – сказал Фелисьен, – хотят преподнести митру перед началом процессии во славу Чуда, и я, естественно, решил выбрать святую Агнессу…

– Идея отличная, – подхватил Юбер. – Монсеньор будет очень тронут.

Процессия во славу Чуда, совершавшаяся каждый год 28 июля, восходила к Иоанну V, маркизу Откёру, в благодарность за способность исцелять от чумы, которой Господь наделил маркиза и его потомков, чтобы спасти Бомон от эпидемии. Легенда гласила, что Откёры обязаны этой чудесной силой вмешательству святой Агнессы, которой они поклонялись; отсюда пошел древний обычай в годовщину спасения города от чумы выносить из собора старинную статую святой и торжественно проходить с ней по улицам в благочестивом уповании, что она по-прежнему сможет отвратить от горожан все беды.

– Для шествия во славу Чуда, – пробормотала наконец Анжелика, не отрывая глаз от рисунка. – Но ведь осталось всего двадцать дней, мы не успеем.

Юберы согласно кивнули. Действительно, это была чрезвычайно кропотливая работа. Юбертина, однако, повернулась к Анжелике и сказала:

– Я могу тебе помочь, займусь орнаментом, а тебе нужно будет сделать только саму фигуру.

Анжелика в замешательстве все еще рассматривала рисунок. Нет-нет! Она не возьмется за работу, она должна оградить себя от радости согласия. Становиться соучастницей Фелисьена грешно, ведь он наверняка лжет, он отнюдь не бедный ремесленник, рабочая блуза всего лишь маскировка; и эта разыгранная простота, и вся эта история – лишь предлог, чтобы подобраться к ней поближе, усыпить ее бдительность. Это ее настораживало и забавляло, но в глубине души она была даже счастлива; он переоделся специально ради нее, а на самом деле потом преобразится в прекрасного принца, ведь она по-прежнему жила в уверенности, что ее мечта непременно сбудется.

– Нет, – вполголоса повторила она, – времени не хватит. – И, не поднимая глаз, продолжила, как бы говоря сама с собой: – Для фигуры святой мы не можем использовать ни прошву, ни гипюр. Это было бы недостойно… Нужна вышивка чистым золотом.

– Именно, – сказал Фелисьен, – я тоже так считаю, я знал, что мадемуазель владеет приемами старых мастеров… В ризнице до сих пор хранится дивный фрагмент такой вышивки.

– Да-да, – с воодушевлением вставил Юбер, – ее еще в пятнадцатом веке сделала одна из моих прабабушек… Чистым золотом! Ах, сударь, я не встречал работы прекраснее. Но это требует слишком много времени, стоит слишком дорого, и для этого нужны настоящие художники. Так уже лет двести не работают… И если моя дочь не возьмется, вам придется отказаться от этой затеи, потому что ныне только она одна с ее острым глазом и сноровкой способна сделать такую вышивку, других я не знаю.

Как только речь зашла о чистом золоте, Юбертина тотчас прониклась почтением. Она добавила убежденно:

– За двадцать дней и впрямь ничего не успеть… Тут нужно ангельское терпение.

Но, пристально вглядевшись в рисунок, Анжелика вдруг сделала открытие, от которого ее сердце радостно сжалось. Агнесса похожа на нее. Рисуя старинную статую, Фелисьен, конечно, думал о ней, Анжелике; и мысль о том, что она всегда рядом с ним, что он видит ее повсюду, смягчила ее решимость держаться от него подальше. Наконец она перевела взгляд на Фелисьена и с изумлением увидела, что он взволнован до дрожи, его глаза полны горячей мольбы. И все же из лукавства, с тем инстинктивным пониманием, которое приходит к девушкам, даже когда они ничего не знают о любви, она не хотела сразу соглашаться.

– Это невозможно, – повторила она, возвращая рисунок. – Я ни за что не возьмусь.

Фелисьен в отчаянии прижал руку к груди. Он решил, что она отказывает именно ему. Уже на пороге он сказал Юберу:

– Что касается денег, то вы могли бы назначить любую сумму… Эти дамы готовы выложить до двух тысяч франков…

Конечно, корысть была несвойственна Юберам. И все же столь крупная сумма произвела на них впечатление. Юбер посмотрел на жену. Как можно упустить такой выгодный заказ?!

– Две тысячи франков, – сказала Анжелика своим мягким голосом, – две тысячи франков, сударь…

Она, для которой деньги не имели никакого значения, еле сдерживала улыбку – лукавую улыбку, чуть тронувшую уголки рта, радуясь тому, что может поддаться желанию видеться с ним, внушив ему ложное представление о себе.

– О! За две тысячи франков, сударь, я, пожалуй, возьмусь… Я бы не стала этого делать ни для кого, но раз вы готовы платить… Если понадобится, я буду работать даже по ночам.

Тут уж Юберы хотели, в свою очередь, отказаться от заказа, опасаясь, что Анжелика слишком утомится.

– Нет-нет, как можно, если деньги сами идут в руки… – возразила Анжелика. – Можете рассчитывать на меня, сударь. Ваша митра будет готова за день до процессии.

Фелисьен оставил рисунок и удалился, убитый горем, он не отважился задержаться, чтобы дать дальнейшие разъяснения. Все ясно, она его не любит, она сделала вид, что не узнала его, и отнеслась к нему как к обычному богатому заказчику. Сначала он рассердился, решив, что она меркантильна. Тем лучше! Все кончено, он больше не будет думать о ней. Но она не выходила у него из головы, и в итоге он начал оправдывать девушку: она ведь живет лишь за счет вышивания, ей нужно зарабатывать на жизнь. Через два дня он совсем упал духом и принялся вновь бродить по пустырю, ему необходимо было видеть Анжелику. Но она больше не выходила из дома, даже не показывалась в окне. А он твердил себе: пусть она равнодушна к нему, пусть думает лишь о выгоде, но он-то любит ее с каждым днем все сильнее, как любят в двадцать лет, без причины, по случайной прихоти сердца, ради одной лишь радости и боли любить. Стоило однажды вечером увидеть ее, и все было решено: только она и никто больше; какая бы она ни была, плохая или хорошая, красивая или невзрачная, бедная или богатая, он умрет, если не добьется ее. На третий день его страдания стали невыносимыми, и, несмотря на клятву забыть Анжелику, он вернулся к Юберам.

Он позвонил в дверной колокольчик, ему вновь открыл Юбер и, выслушав сбивчивые объяснения юноши, решил снова отправить его в мастерскую.

– Дочь моя, этот господин хочет разъяснить тебе некоторые вещи, которые я не очень хорошо понял.

Тогда Фелисьен, запинаясь, выдавил:

– Если вас не затруднит, мадемуазель, я бы хотел сам посмотреть… Дамы рекомендовали мне лично проследить за работой… Если, конечно, я не помешаю…

Анжелика при виде юноши почувствовала, как сердце бешено забилось, у нее перехватило дыхание. С трудом она успокоилась; кровь даже не прилила к щекам, и очень спокойно, с безразличным видом она ответила:

– О, я не возражаю, сударь. Я могу работать что одна, что на людях… Рисунок – ваш; естественно, вам и следить за его исполнением.

Смущенный Фелисьен не решился бы сесть, если бы не поощрительный знак Юбертины, которая вежливо улыбнулась хорошему заказчику. Она тут же вернулась к работе, склонившись над станком, где вышивала готический орнамент на задней части митры. Юбер только что снял со стены готовую, проклеенную хоругвь, которая сохла там два дня, и теперь собирался убрать распялку. Никто не произносил ни слова, вышивальщики работали, как будто в мастерской не было посторонних. И молодой человек немного успокоился в этой тишине. Пробило три часа, тень от собора уже вытянулась, в настежь распахнутое окно проникал мягкий полусвет. В этот час для маленького прохладного и зеленого домика у подножия колосса уже начинались сумерки. Донесся легкий звук шагов по мостовой – девочек из монастырского пансиона вели к исповеди. В мастерской и старинные инструменты, и старые стены – все, что оставалось там неизменным, казалось, спало вековым сном и излучало прохладу и спокойствие; ровный свет падал из окна на станок, над которым склонились тонкие профили вышивальщиц в желтовато-коричневом отблеске золота.

– Мадемуазель, я хотел сказать вам, – начал Фелисьен, смущаясь и чувствуя, что нужно как-то оправдать свой приход, – я хотел сказать вам, что для волос лучше выбрать золото, а не шелк.

Она подняла голову. Смешинка в ее глазах дала понять: если он пришел лишь с этим советом, то не стоило беспокоиться. И она снова склонилась над работой, ответив с нежной усмешкой:

– Ну конечно, сударь.

Как глупо, он только теперь заметил, что она как раз вышивает волосы Агнессы. Перед ней лежал сделанный им рисунок, но уже подкрашенный акварелью, оттененный золотом, с мягкостью тона выцветших старинных миниатюр из Часослова. И она копировала это изображение с терпением и мастерством художника, вооружившись лупой. Наметив приблизительный контур на туго натянутом белом атласе, подбитом полотном, Анжелика плотно покрыла изображение золотыми нитями слева направо, просто закрепляя их по краям. Затем, используя эти нити в качестве утка, расправляла их кончиком иглы, отыскивая под ними рисунок, и, следя за этими линиями, поперек простегивала золотые нити шелковыми стежками, подбирая нужные оттенки. В затененных местах шелк полностью скрывал золото; в полутени стежки располагались все реже и реже; а блики были сделаны из одного только золота, оставленного непокрытым. Это и была вышивка чистым золотом, золотая основа, расшитая шелком, картина из переливающихся красок, словно согретая изнутри таинственным свечением.

– Ах! – вдруг заговорил Юбер, который начал освобождать хоругвь, распуская стягивавшие ее веревочки. – Тот давний шедевр тоже был из чистого золота… Как записано в уставе гильдии, вышивальщица должна была сделать «единую фигуру из чистого золота, в половину трети высоты…». Анжелика, вас приняли бы в гильдию.

И вновь воцарилась тишина. Анжелике пришла в голову та же идея, что и Фелисьену: чтобы вышить волосы Агнессы, следовало отступить от правил и не использовать шелк, а вышивать золотом по золоту; и она пустила в ход десять иголок с золотыми нитями разных оттенков, от темно-красного, как тлеющие угли, золота до бледно-желтого золота осенних лесов. От ворота до лодыжек Агнесса была окутана потоком золотых волос. Он струился от затылка, плотно закрывал поясницу, переливался впереди, через плечи, двумя волнами, которые, соединяясь на шее, стекали к ногам. Чудо-волосы, сказочное руно, с огромными локонами, теплое и живое платье, благоухающее целомудренной наготой.

Целый день Фелисьен смотрел, как Анжелика вышивает локоны, двигаясь по направлению завитков, он неотрывно наблюдал, как под ее иглой растут и вспыхивают волосы Агнессы. Этот водопад вьющихся волос производил на него глубокое впечатление. Юбертина, пришивая пайетки, прикрепляла сверху крупинку золота; время от времени она поворачивалась, чтобы бросить поврежденную пайетку в шлифовку, и окидывала Фелисьена спокойным взглядом. Юбер выдернул бечевки и, развернув хоругвь, аккуратно сложил ее. Все молчали, что усиливало смущение Фелисьена. Наконец он понял, что следует проявить благоразумие и удалиться, поскольку он не мог припомнить ни единого заготовленного замечания насчет вышивки.

Он встал, пробормотав:

– Я вернусь… Мне не удалось как следует передать на рисунке все очарование ее лица, так что вам могут понадобиться мои указания.

Анжелика спокойно посмотрела на него своими большими ясными глазами:

– Нет-нет, вы хорошо нарисовали… Но возвращайтесь, сударь, возвращайтесь, если вас беспокоит, как получается митра.

Он ушел, радуясь полученному разрешению и разочарованный ее холодностью. Она не любит его и никогда не полюбит, это совершенно ясно. Тогда какой смысл возвращаться? Но и назавтра, и в последующие дни он продолжал наведываться в прохладный дом на улице Орфевр. Часы, проведенные вне мастерской, были для него ужасными, наполненными опустошительной внутренней борьбой, терзаниями и сомнением. Он обретал покой только рядом с юной вышивальщицей, мирясь с тем, что не угоден ей, готовый стерпеть все, лишь бы она была рядом. Он приходил каждое утро, говорил о работе, садился у станка, как будто его присутствие было необходимо; и ему было приятно видеть тонкий, неподвижный профиль Анжелики, купающийся в светлом ореоле ее волос, следить за проворной работой ее маленьких, гибких рук, ловко управляющихся с длинными иглами. Она держалась очень просто, теперь она относилась к нему как к товарищу. И все же он всегда чувствовал между ними то, о чем она не говорила, и от этого у него щемило сердце. Иногда она с насмешливым видом поднимала голову, и в глазах ее читались нетерпение и вопрос. Но, заметив его испуг, она снова устанавливала дистанцию.

Однако Фелисьен нашел способ заставить ее оживиться и слегка злоупотреблял им. Он разговаривал с нею о ее искусстве, о шедеврах старинной вышивки, хранящихся в сокровищницах соборов или виденных им на гравюрах в книгах: великолепные ризы, риза Карла Великого из красного шелка, где были вышиты большие орлы с распростертыми крыльями; Сионская риза, украшенная множеством изображений святых; далматик, считающийся самым красивым из известных произведений, – имперский далматик, где изображен Иисус Христос во славе земной и небесной; Преображение и Страшный суд, многие символы которого вышиты разноцветным шелком, золотом и серебром; также Древо Иессеево – орнамент на шелке и атласе, который кажется скопированным с витража пятнадцатого века: Авраам внизу, Давид, Соломон, Дева Мария, затем Иисус вверху; и восхитительные шазюбли: мантия с изображением распятия удивительной простоты, Христос на кресте, истекающий кровью (брызги, шитые красным шелком на золотой парче), у его ног Дева Мария, которую поддерживает святой Иоанн; и, наконец, шазюбль из Нантре, где мы видим величественно восседающую Богоматерь, которая держит на коленях нагого Младенца Иисуса, при этом ноги ее обуты. И многие-многие иные чудеса искусства вышивки почтенной древности, роскошно выполненные с утраченными в наши дни верой и наивностью, хранящие в реликвариях запах ладана и таинственное мерцание бледного золота.

– Ах! – вздохнула Анжелика. – Все эти прекрасные вещи давно в прошлом. Ныне даже такие тона непросто подобрать.

И когда он принимался рассказывать ей истории великих мастеров и мастериц прошлого – Симонны де Голь, Колена Жоли, чьи имена сохранились в веках, – глаза Анжелики загорались и она прекращала работу. Затем, снова взявшись за иглу, преображалась, ее лицо излучало страсть. Никогда еще она не казалась ему такой прекрасной, восторженной, девственно-чистой, ее лицо светилось в сиянии золота и шелка, она работала с глубоким усердием и тщательностью, мелкими стежками, вкладывая всю душу. Он молчал, глядя на нее, пока она, встревоженная тишиной, не заметила, как взволнована. Анжелика застыдилась, словно потерпела поражение, и тотчас вернулась к спокойному безразличию, но в голосе ее сквозила досада:

– Ну вот, опять мои нитки перепутались! Матушка, осторожнее!

Юбертина, которая сидела неподвижно, тихо улыбнулась. Поначалу ее беспокоили регулярные визиты молодого человека, и однажды вечером, перед сном, она заговорила об этом с Юбером. Но оба они не имели ничего против Фелисьена, весьма приличный юноша: к чему возражать против встреч, которые могли составить счастье Анжелики? Поэтому Юбертина позволила событиям идти своим чередом и наблюдала за молодыми людьми с умудренным видом. Кроме того, вот уже несколько недель у нее было тяжело на сердце, несмотря на нежность мужа. Это был месяц, когда много лет назад они потеряли ребенка; и каждый год в эти дни к ним возвращались те же сожаления и желания: Юбер с трепетом склонялся перед ней, сгорая от желания наконец-то заслужить прощение; она, любящая и опустошенная, отвечала на его ласки, отчаявшись переломить судьбу. Они не говорили об этом, не обменивались поцелуями на глазах у посторонних, но из тишины их комнаты вырывался разгоравшийся все сильнее любовный пыл, давая знать о себе выражением лица, легкими касаниями и тем, как они не могли оторвать друг от друга взгляд.

Прошла неделя, работа над митрой продвигалась. Ежедневные беседы стали непринужденными и окрасились привычной нежностью.

– Лоб слишком высокий, не так ли? Она совсем безбровая.

– Да, высоковат, к тому же на старинных миниатюрах он не затенен.

– Передайте мне белый шелк.

– Подождите, я вдену нитку.

Он помогал ей, и совместная работа умиротворяла обоих. Это приобщало их к реальности повседневной жизни. Не было сказано ни единого слова любви, лишь их пальцы случайно соприкасались, но связь с каждым часом крепла.

– Отец, что ты делаешь? Тебя совсем не слышно.

Анжелика обернулась и увидела, что Юбер наматывает нить на шпульку, а глаза его с нежностью смотрят на жену.

– Я готовлю золото для твоей матери.

От принесенной шпульки, от безмолвной благодарности Юбертины, от постоянной заботы, которой Юбер окружал жену, исходило теплое дыхание ласки, обволакивающее Анжелику и Фелисьена, снова склонившихся над станком. Сама мастерская, комната старинного дома со старинными инструментами, этот мир, принадлежащий другой эпохе, – все способствовало этому. Казалось, что они удалились от городских улиц, погрузившись в какой-то сон, в той стране добрых душ, где царят чудеса, где легко сбываются обещания радости. Через пять дней митра должна была быть передана заказчику. Анжелика, уверенная в том, что закончит в срок и даже на сутки раньше, вздохнула и с удивлением обнаружила, что Фелисьен сидит так близко, прислонившись к основе станка. Значит, они успели подружиться? Она больше не сопротивлялась его всепобеждающей силе, не улыбалась лукаво тому, что он скрывал и о чем она догадывалась. Что же усыпило ее настороженность? И вновь всплыл вечный вопрос, который она задавала себе каждую ночь перед сном: любит ли она его? Часами, лежа в своей большой кровати, она перебирала слова, ища ускользнувший от нее смысл. Вдруг ночью она почувствовала, что ее сердце разрывается, и разрыдалась, уткнувшись в подушку, чтобы никто ее не услышал. Она любит его, любит до смерти. Почему? Как? Она не знала и никогда не узнает ответа; но она любила его, об этом кричало все ее существо. Наступила ясность, и любовь вспыхнула, как солнечный свет. Анжелика долго плакала, полная невыразимого смятения и счастья, и сожалела о том, что не доверилась Юбертине. Тайна тяготила ее, и она дала обет – обращаться с Фелисьеном еще холоднее, чем прежде, вытерпеть все, лишь бы не дать ему заметить ее нежности. Любить его тайно, молча – вот наказание, и если она вынесет это испытание, то оно должно будет искупить ее вину. Ей было приятно страдать, она думала о мученицах Золотой легенды, ей казалось, что она – их сестра, бичующая себя, а ее покровительница Агнесса смотрит на нее печальными и нежными глазами.

На следующий день Анжелика закончила митру. Она вышила раздернутыми шелковыми нитками, тоньше, чем осенние паутинки, что носятся в воздухе, маленькие ручки и ножки, единственные кусочки белой наготы, выступающие из-под царственного потока золотых волос. Она вышила лицо лилейной нежности, где, как кровеносные сосуды, под покровом шелка проступало золото. И этот солнечный образ поднимался к синему горизонту, несомый двумя ангелами. Вошедший в мастерскую Фелисьен восхищенно воскликнул:

– О! Она похожа на вас!

То было невольное признание, признание сходства, которое он вложил в свой рисунок. Он понял это и сильно покраснел.

– Это правда, девочка, у нее твои красивые глаза, – сказал подошедший Юбер.

Юбертина ограничилась улыбкой, поскольку давно уже подметила сходство; она, казалось, удивилась, даже опечалилась, когда услышала, как Анжелика ответила:

– Мои прекрасные глаза? Неужто вы смеетесь надо мной! – В ее голосе, как в прежние времена, зазвучали капризные нотки. – Я безобразна, уж я-то знаю. – Затем, встав и отряхнувшись, она решила вновь войти в роль равнодушной девушки, жадной до денег. – Ах! Вот и все! С меня довольно, с плеч долой! Знаете, я бы ни за что не взялась за это снова за ту же цену.

Фелисьен был потрясен. Как? Опять деньги! Еще мгновение назад Анжелика казалась ему такой нежной, такой увлеченной своим искусством! Неужто он ошибался? Неужто ее и впрямь интересует лишь выгода, она настолько равнодушна, что рада закончить работу и больше не видеть его? Сколько дней он отчаивался, тщетно ища предлог, чтобы вернуться. Но она не любит его и никогда не полюбит! Его сердце пронзила такая боль, что его глаза потускнели.

– Мадемуазель, вы сами соберете митру? – спросил он.

– Нет, мама сделает это намного лучше… Я так рада, что больше к ней не прикоснусь.

– Значит, вам не нравится ваша работа?

– Мне?.. Мне ничего не нравится.

Юбертине пришлось строго приказать ей замолчать. Она с умоляющим видом попросила Фелисьена извинить девочку, у нее сдали нервы, завтра рано утром митра будет в его распоряжении. Все было кончено, но он не уходил, смотрел на полную тени и покоя старую мастерскую, как будто его изгоняли из рая. Здесь у него сохранялась иллюзия нежности, и так мучительно было сознавать теперь, что сердце его, вырванное из груди, останется в этих стенах! Но сильнее всего его мучила невозможность объясниться, ему придется уйти, унося страшную неуверенность. Наконец он нехотя удалился.

Едва за ним закрылась дверь, Юбер спросил:

– Что с тобой, дитя мое? Может, ты нездорова?

– А-а, нет, просто этот юнец надоел мне. Я больше не хочу его видеть.

– Что ж, больше ты его не увидишь, – заметила Юбертина. – Но в любом случае не мешает быть любезной.

Анжелика под каким-то предлогом поднялась к себе и расплакалась. Ах! до чего она была счастлива и как теперь страдает! Бедный, дорогой, любимый, должно быть, ему очень грустно, что пришлось уйти! Но она поклялась всеми святыми, что будет любить его до самой смерти, а он никогда не узнает об этом.