Раз в три месяца Юбертина устраивала стирку. Это было целое событие. В помощь нанимали матушку Габе. На целых четыре дня можно было забыть о вышивках, и Анжелика с удовольствием стирала и полоскала белье в чистых водах Шеврота, воспринимая это занятие как отдых. Белье кипятили с золой, а потом на тачке через калитку вывозили на пустырь, и там, на свежем воздухе, под палящим солнцем проводили дни напролет.

– Матушка, в этот раз стирка за мной, мне это так нравится!

И хохочущая Анжелика с закатанными по локоть рукавами, размахивая вальком, колотила белье, радуясь здоровому, хоть и нелегкому труду, обрызгивая себя мыльной пеной.

– Руки у меня окрепнут, и это хорошо!

Ручей пересекал пустырь наискосок, сначала медлительно и сонно, а потом разлетался стремительным каскадом на каменистом склоне. Он вытекал из сада епископского дворца через специально проделанный проем под стеной, а на другом краю пустыря, возле особняка Вуанкуров, скрывался под сводчатой аркой, уходя под землю, чтобы вынырнуть метрах в двухстах; он струился по Нижней улице, впадая затем в Линьоль. Так что за бельем следовало хорошенько присматривать, любая упавшая в поток вещица уплывала бесследно.

– Матушка, подожди, подожди!.. Я прижму полотенца тяжелыми камнями. Посмотрим, сможет ли этот воришка-ручей их утащить!

Анжелика опустила камень и вернулась к развалинам старой мельницы, чтобы принести другой, наслаждаясь физическим трудом и усталостью; она ушибла палец, но тут же потрясла рукой в воздухе, утверждая, что ничего страшного.

Днем семьи бедняков, приютившиеся среди этих развалин, отправлялись просить милостыню на дорогах. На пустынном, заброшенном поле с куртинами бледных ив и высокими тополями было восхитительно прохладно, оно поросло сорной травой, доходившей до самых плеч. В соседних садах тихо трепетали высокие деревья, заслонявшие горизонт. После трех часов дня тень собора начинала плавно удлиняться, донося легкий аромат ладана.

Анжелика изо всех сил орудовала вальком, только мелькали ее белые руки.

– Мама, а что у нас на ужин? Ты помнишь, что обещала мне клубничный пирог?

Но на этот раз полоскать белье Анжелике пришлось в одиночку. У матушки Габе прихватило поясницу, она не пришла, а Юбертина хлопотала по хозяйству. Опустившись на колени на выстланных соломой мостках, девушка брала одну вещь за другой и старательно полоскала белье, пока мутная вода не становилась кристально чистой. Она не спешила, ее терзало тревожное любопытство; еще поутру Анжелика с изумлением заметила перед окном капеллы Откёров пожилого мастера в серой блузе, который сколачивал легкие подмостки. Неужто решили починить витраж? Давно пора было: в фигуре святого Георгия выпало несколько цветных фрагментов; в других местах утраченные за столетия цветные стекла были заменены прозрачными. И все же Анжелика была недовольна. Она так привыкла к прорехам на фигурах святого, пронзающего дракона, и царской дочери, обвязавшей его пояском, чтобы вести его за собой, что уже заранее оплакивала их, будто кто-то вздумал причинить им вред. Это святотатство – пытаться переделать старинный витраж. Но когда она возвращалась после обеда, гнев ее вдруг рассеялся: на мостках стоял другой работник, молодой, в такой же серой блузе. И она узнала его, то был он.

Весело, без смущения, Анжелика вернулась к ручью и опустилась на колени на солому, настеленную на мостках. Затем принялась вручную полоскать белье в прозрачной воде. Да, то был он, высокий, худощавый, светловолосый, с красивой бородкой и вьющимися волосами, как у молодого бога, такой же белолицый, каким она видела его в свете луны. И поскольку это он, за витраж можно было не опасаться: раз прикоснувшись, он украсит его. И она не разочаровалась, увидев на нем эту блузу: такой же работник, как она, наверное, мастер по стеклу. Это, как ни странно, заставило ее улыбнуться, ведь она была абсолютно уверена, что ее мечта о богатстве сбудется. Рабочая блуза – это всего лишь внешняя оболочка. Какой смысл знать все? Однажды он станет тем, кем должен быть. Золотой дождь струился с крыши собора, дальним рокотом двух церковных органов грянул триумфальный марш. Анжелика не задавалась вопросом, каким путем молодой человек днем или ночью попадает на пустырь. Если он живет в одном из соседних домов, то он мог пройти лишь по переулку Гердаш, вдоль стены епископского дворца до улицы Маглуар.

И вот прошел чудесный час. Склонившись, Анжелика полоскала белье, едва не касаясь лицом прохладной воды; но всякий раз, протягивая руку за новой вещью, она поднимала голову и бросала на юношу взгляд, в котором сквозь смятение сердца пробивалась лукавая нотка. А он, стоя на помосте и с очень занятым видом отмечая дефекты витража, искоса поглядывал на нее, смущенный тем, что она застала его врасплох. Удивительно, как быстро он краснел: его лицо мгновенно покрывалось румянцем. При малейшем волнении, вспышке гнева или нежности вся кровь приливала к его лицу. Стоило им встретиться взглядом, он, почувствовав, что она разглядывает его, так робел, что превращался в мальчугана, застигнутого за шалостью: он смущенно разводил руками и бормотал какие-то указания старику-помощнику. Анжелика, с наслаждением окунавшая кисти рук в прохладный ручей, догадывалась, что он так же невинен, как она, совсем не искушен в жизни, но страстно жаждет познать эту жизнь. Нет нужды вслух произносить то, что приносят невидимые посланцы и повторяют немые уста. Она поднимала голову, видела, как он отворачивается; текли минуты, и это было восхитительно.

Внезапно она заметила, что он спрыгнул с помоста, а потом, пятясь, пошел по траве, как бы отдаляясь от мостков, чтобы лучше охватить взглядом витраж. Анжелика чуть не рассмеялась, ведь он явно хотел приблизиться к ней, и только к ней. В этом прыжке была яростная решимость человека, который рискнул всем, и было трогательно и забавно, что он остановился в нескольких шагах от нее, встав спиной к ней и не смея обернуться, до смерти смущенный своим импульсивным поступком. На мгновение ей показалось, что он, так и не оглянувшись на нее, вернется к витражу, от которого отошел. Однако, приняв отчаянное решение, он обернулся; и как только она с озорной улыбкой подняла голову, их взгляды встретились и соединились. Это повергло обоих в чрезвычайное смятение: они утратили самообладание и никогда бы не выпутались из этой ситуации, если бы не драматическое происшествие.

– Ой! О боже! – в отчаянии воскликнула Анжелика.

В волнении она упустила рубашку, которую машинально продолжала полоскать, та выскользнула у нее из рук, и ее понесло быстрым потоком. Еще минуту, и рубашка исчезла бы у стены особняка Вуанкуров, под сводчатой аркой, куда нырял ручей. После мучительных секунд промедления юноша опомнился и спешно кинулся за рубашкой. Но в бурном потоке, сбегавшем по камешкам склона, беглянку уносило течением куда скорее. Юноша нагнулся за ней; казалось, она вот-вот окажется у него в руках, но ему удалось захватить только пригоршню пены. Рубашка еще дважды ускользнула от него. Наконец взволнованный юноша с видом храбреца, рискующего жизнью, ступил в воду и спас рубашку как раз в ту минуту, когда она уже почти уплыла под землю.

Анжелика, которая до тех пор с тревогой следила за спасательной операцией, рассмеялась с радостным облегчением. Ах! Вот оно, приключение, о котором она так давно мечтала, встреча на берегу озера, страшная опасность, от которой ее избавил молодой человек, прекрасный, как божий день! Святой Георгий, трибун, воин оказался не кем иным, как художником по стеклу, молодым работником в серой блузе. Когда она увидела, что он возвращается с промокшими ногами, неуклюже прижимая к себе мокрую рубашку, смущенный нелепым и страстным порывом, заставившим его ринуться спасать белье, ей пришлось закусить губу, чтобы сдержать вспыхнувшее веселье, которое рвалось из груди.

Он забылся, заглядевшись на Анжелику. Она была так очаровательна в своей детской свежести, в этом с трудом сдерживаемом смехе, в котором трепетала ее юность! В брызгах воды, с заледенелыми руками, она источала чистоту и свежесть родника, пробивающегося средь лесного мха. В ярком солнечном свете вся она светилась здоровьем и радостью. Ее можно было принять за добропорядочную домохозяйку, и все же даже в домашнем платье Анжелика с ее тонкой талией, слегка удлиненным овалом лица напоминала принцессу из древних преданий. И он не знал, как вернуть ей рубашку, так прекрасна была она, воплощение красоты искусства, которому он поклонялся. Еще больше он был растерян потому, что она выглядела такой невинной, хотя, очевидно, с трудом сдерживала смех. Наконец он решился и протянул ей рубашку.

Но Анжелика понимала, что стоит разжать губы, и она расхохочется. Бедный юноша! Он выглядел так трогательно; но желание смеяться было неодолимо, она была слишком счастлива, ей хотелось смеяться, смеяться взахлеб, и этот смех переполнял ее.

Наконец она решила, что сможет заговорить, и хотела сказать просто: «Спасибо, сударь». Но смех прорвался, она осеклась, так и не закончив фразы; и смех посыпался дождем звонких нот, которые разлетелись под хрустальный аккомпанемент ручья. Юноша растерялся и не нашелся, что сказать. Бледное лицо вдруг залилось краской; по-детски застенчивые глаза сверкнули орлиным блеском. Он ушел, а вместе с ним исчез и пожилой работник, а Анжелика, склоняясь над ручьем, продолжала полоскать белье, и все смеялась ослепительному счастью этого дня.

Назавтра с шести утра принялись расстилать чистое белье из вчерашнего узла, с которого все еще капала вода. Как раз поднялся сильный ветер, который поможет его просушить. Однако, чтобы вещи не разлетелись, пришлось их прижать камнями по краям. Белье, разложенное на зеленой, сочной траве, сияло белизной, и казалось, что луг вдруг покрылся белоснежными дорожками маргариток.

Вернувшись после обеда, Анжелика пришла в отчаяние: сохнущее белье грозило разлететься – так силен был ветер, могучими порывами расчистивший небесную синь; и вот уже вырвалась из-под камней простыня, а несколько полотенец зацепились за ветви ивы. Анжелика подхватила полотенца. Но позади нее уже разлетались платки. И вокруг никого, кто мог бы прийти на помощь! Девушка совсем растерялась. Она попыталась заново расстелить простыню, но ветер упорствовал, окутывая ее с головой развевающимся полотнищем. Сквозь оглушительный шум до нее донеслось:

– Мадемуазель, разрешите, я помогу вам?

Это был он, и тут же она выкрикнула, беспокоясь лишь о том, чтобы ветром не унесло белье:

– Конечно помогите! Держите конец, вот так! Держите крепче!

Простыня, которую они растягивали своими сильными руками, надулась, как парус. Они разложили ее на траве и придавили по углам тяжелыми камнями. И теперь, когда задача была решена, оба они по-прежнему стояли на коленях, разделенные огромным полотном ослепительно-белой ткани.

Наконец она улыбнулась, но благодарной улыбкой уже без лукавой насмешки. Он, осмелев, представился:

– Меня зовут Фелисьен.

– А я – Анжелика.

– Я художник по стеклу, мне поручили починить этот витраж.

– Я живу с родителями вон там, я вышивальщица.

Сильный ветер уносил их слова, обдавая своей животворной чистотой под жарким солнцем, затопившим все вокруг. Они говорили о чем придется, просто ради удовольствия что-то рассказать друг другу.

– Вы ведь не собираетесь полностью заменить старый витраж?

– Нет-нет, только подправлю. Заменю некоторые стекла, но это будет совсем незаметно… Я, как и вы, люблю этот витраж.

– Это правда, я его люблю. Там такие мягкие краски!.. Однажды я вышила святого Георгия, но получилось совсем не так красиво.

– Не так красиво? Что вы… Я видел его, если это тот святой Георгий на красной бархатной ризе, которая была на аббате Корниле в воскресенье. Просто чудо!

Анжелика, покраснев от удовольствия, крикнула:

– Прижмите камнем край простыни слева, иначе ее унесет ветром!

Он торопливо ухватил за угол простыню, которая трепетала, как пойманная птица, пытающаяся снова взлететь. На этот раз ее удалось надежно закрепить, и они оба поднялись на ноги.

Анжелика принялась расхаживать по узким полоскам травы между разложенным бельем, внимательно все осматривая, а он следовал за ней, казалось крайне обеспокоенный возможной потерей фартука или кухонного полотенца. Они не чувствовали неловкости, поэтому она продолжала говорить, рассказывая о своих повседневных занятиях и привычках:

– Я люблю, чтобы все было на своем месте… По утрам в мастерской ровно в шесть бьют часы с кукушкой; еще не рассвело, и когда я одеваюсь, то чулки должны лежать здесь, мыло там, просто настоящая мания. О, я не всегда была так аккуратна, поначалу кругом был беспорядок! Сколько раз мама выговаривала мне за это!.. И в мастерской от меня не было бы никакого прока, если бы мой стул не стоял всегда на том же месте, лицом к свету. К счастью, я не левша и не правша, могу вышивать обеими руками, мне повезло, ведь такое не у всех получается… а еще я обожаю цветы, но стоит поставить рядом букет, и у меня начинает ужасно болеть голова. Я переношу только фиалки, удивительно, но их запах меня скорее успокаивает. При малейшем недомогании нюхаю фиалки, и мне сразу легче.

Он слушал ее, восхищаясь. Его пьянила нежность ее голоса, его необыкновенная чарующая проникновенность; должно быть, он был особенно чувствителен к музыке человеческого голоса, потому что от певучих интонаций Анжелики у него на глаза наворачивались слезы.

– Ах! – спохватилась она. – Эти рубашки почти высохли. – Затем в наивной и бессознательной потребности откровенно рассказать о себе она продолжила: – Белый всегда красив, не так ли? Синий, красный, разные другие цвета меня порой утомляют, а вот белый доставляет чистую радость, от него я никогда не устаю. В нем нет ничего резкого, ранящего, в нем хочется затеряться… У нас был белый кот с желтыми пятнами, так я забелила эти пятна. Было очень здорово, но белила на нем долго не продержались… Да, кстати, матушка не знает, что я храню все лоскутки белого шелка, у меня их целый ящик, – просто ради удовольствия время от времени смотрю и перебираю… И у меня есть еще один секрет, большой секрет! Когда я просыпаюсь по утрам, у моей кровати всегда что-то витает, что-то белое.

Юноша не сомневался в ее словах; казалось, он твердо верил каждому ее слову. Ведь это так просто и естественно. Даже юная принцесса среди великолепия своего двора не смогла бы покорить его так быстро. А у Анжелики, стоявшей среди этого белого белья на зеленой траве, был такой величественный, чарующий, радостный и властный вид, что сердце его тотчас смирилось. Вот и все, есть лишь она, и он будет следовать за ней до конца своей жизни. Она продолжала идти быстрым шагом, изредка поворачивая голову, с улыбкой; и он шел за ней, задыхаясь от счастья, не надеясь когда-либо прикоснуться к ней.

Но вот новый внезапный порыв ветра взметнул тонкое белье, воротнички и манжеты из перкаля, батистовые шейные платки и манишки, они, как стая белых птиц, подхваченная бурей, взвились в воздух и разлетелись по сторонам. Анжелика сорвалась с места с криком:

– О боже! Помогите же мне!

Анжелика и Фелисьен бросились за бельем. Она поймала воротничок у самого ручья. Он уже держал две манишки, залетевшие в заросли крапивы. Поштучно собрали манжеты. Но трижды, пробегая мимо, она задевала его развевающимися складками юбки, и каждый раз у него замирало сердце, а лицо заливалось краской. В свою очередь, он столкнулся с Анжеликой, подпрыгнув, чтобы поймать последний платок, который ускользнул от нее. Она остановилась, пытаясь отдышаться. Смех сменился смятением, она больше не смеялась, не подшучивала над этим высоким, наивным и неуклюжим парнем. Что изменилось, почему веселье вдруг сменилось слабостью и блаженной истомой? Когда он протянул ей платок, их руки случайно соприкоснулись. Они вздрогнули и растерянно посмотрели друг на друга. Она отпрянула и несколько секунд медлила в смятении, не зная, что предпринять в постигшей ее необычайной катастрофе. И вдруг в панике обратилась в бегство, прижимая к себе собранные мелочи и бросив все остальное белье.

Фелисьен попытался удержать ее.

– О, пожалуйста… Прошу…

Ветер усиливался, перехватывая дыхание. В отчаянии он смотрел, как она бежит, словно ее уносит вихрем. Анжелика бежала, бежала среди белых простыней и скатертей, под косыми лучами заходящего бледно-золотого солнца. Тень собора, казалось, накрыла ее. Девушка не оглядываясь направилась к садовой калитке. Но, открывая ее, она порывисто обернулась, не желая, чтобы он подумал, будто она рассердилась на него. И, смутившись, крикнула:

– Спасибо! Спасибо!

Неужто она благодарила его за то, что он помог ей собрать белье? Она исчезла, закрыв калитку. И он остался один посреди пустыря, под сильными порывами бодрящего ветра, разогнавшего облака на небе. Вязы епископского дворца шумно раскачивались, чей-то голос гулко разносился по террасам и контрфорсам собора. Но Фелисьен различал лишь легкий трепет чепчика, зацепившегося за ветку сирени, как белый букетик, – это был ее чепчик.

С этого дня каждый раз, когда Анжелика открывала окно, она видела Фелисьена внизу, в саду Марии. У него был прекрасный предлог – починка витража, он дневал и ночевал там, но работа не продвигалась ни на йоту. Он проводил целые часы, пристроившись за кустом или лежа в траве, сквозь листья наблюдая за происходящим. Как приятно было утром и вечером обмениваться с ним улыбками. Анжелика была счастлива, больше ей ничего и не надо было. Следующая стирка предстояла лишь через три месяца, и до тех пор вход в сад оставался закрытым. Но раз они могут видеть друг друга каждый день, то эти три месяца пролетят так быстро! И потом, разве может быть большее счастье, чем такая жизнь: весь день ждать вечерней улыбки, всю ночь утренней? При первой встрече Анжелика поведала ему все: свои привычки, вкусы, маленькие сердечные тайны. Ее молчаливого собеседника звали Фелисьен, больше она о нем ничего не знала. Может, так и должно быть: женщина отдает себя, а мужчина хранит свою тайну?.. Ее не терзало нетерпение и любопытство, она улыбалась при мысли о том, что все обязательно сбудется. Поэтому то, чего она не знала, не имело значения – важно было только видеть его. Она ничего не знала о нем, и знала его настолько, что во взгляде читала его мысли. Он пришел, она тотчас узнала его, и они полюбили друг друга.

Теперь они молча наслаждались этим обладанием. Они постоянно совершали все новые открытия. Ему так нравились ее длинные, исколотые иголкой пальцы. Она заметила, что у него стройные ноги, ей нравилось, что ступни у него маленькие. Все в нем восхищало ее, она была благодарна Фелисьену за то, что он красив, радовалась в тот вечер, когда разглядела, что бородка у него пепельного оттенка, темнее, чем волосы, что придавало его улыбке необычайную нежность. Как-то утром, когда Анжелика наклонилась и Фелисьену открылась коричневая родинка на ее нежной шее, он опьянел от восторга. Их сердца также были совершенно открыты друг другу, и они постоянно обнаруживали нечто новое. Конечно, та простодушная и горделивая грация, с которой она распахивала окно, свидетельствовала о том, что у этой маленькой вышивальщицы душа королевы. Она тоже ощущала прилив радости, видя его легкую походку. Так с первого часа их встречи вокруг них разливалось сияние красоты и душевной чистоты. Каждая встреча приносила новое очарование. Им казалось, что они никогда не исчерпают счастья видеть друг друга.

Однако вскоре Фелисьен начал проявлять нетерпение. Он больше не лежал часами у куста в недвижности абсолютного счастья. Теперь, стоило Анжелике появиться на балконе, он в волнении пытался подойти к ней поближе. И это немного сердило ее, потому что она боялась, что его заметят. Однажды они едва всерьез не поссорились: он подошел совсем близко к дому, и ей пришлось уйти с балкона. Это была катастрофа, Фелисьен выглядел расстроенным, его лицо так красноречиво выражало покорность и мольбу, что она простила его, на следующий день, как обычно, выйдя на балкон. Но он уже пресытился ожиданием и взялся за старое. Теперь он, казалось, был везде одновременно, сад Марии был наводнен его лихорадочным оживлением. Он маячил за каждым деревом, за каждым кустом. Казалось, он, как дикие голуби, свил гнездо поблизости, в ветвях вязов. Шеврот тоже не был обделен; склонившись над ручьем, Фелисьен, казалось, следил за тем, как отражаются в воде облака. Однажды Анжелика увидела его среди развалин мельницы; он забрался на стропила полуразрушенного сарая, довольный тем, что немного приблизился к ней, сожалея, что не может взлететь и опуститься на ее плечо. В другой раз она с трудом подавила крик, увидев его непривычно высоко, между двумя окнами собора, на террасе верхней капеллы. Но как он мог попасть на хоры, в закрытую галерею, ключ от которой хранился у причетника? Несколько раз она видела его силуэт на фоне неба, среди аркбутанов нефа и пинаклей. Оттуда он мог свободно заглядывать в ее комнату, как ласточки, взлетевшие на колокольню. Прежде ей и в голову не приходило прятаться. Но с тех пор она плотно задергивала занавески; ее охватывала растерянность, которая с этим вторжением дополнилась чувством, что она никогда не бывает одна. Но если она не спешит пойти ему навстречу, то почему ее сердце бьется так громко, как церковный колокол в разгар престольного праздника?

Прошло три дня, а Анжелика не показывалась, напуганная растущей дерзостью Фелисьена. Она поклялась, что никогда больше не увидит его, она возбуждала в себе неприязнь к юноше. Но снедавшая его лихорадка уже передалась ей, она не могла усидеть на месте, пользуясь любым предлогом, чтобы отложить ризу, которую вышивала. Так, узнав, что матушка Габе, жившая в глубочайшей нужде, все еще не встает с постели, она каждое утро отправлялась навестить ее. Старушка жила совсем рядом, на улице Орфевр, через три дома. Анжелика приносила ей бульон и сахар, ходила за лекарствами в аптеку на Главной улице. И вот однажды, когда она поднялась наверх со свертками и пузырьками, она с изумлением увидела у постели больной Фелисьена. Он сильно покраснел и неловко выскользнул из комнаты. На следующий день, когда она уже собиралась уходить, он снова объявился, и она недовольно уступила ему место. Он что – хочет помешать ей навещать бедняков? Анжеликой овладел один из тех приступов милосердия, когда она раздавала неимущим все подряд. При мысли об их страданиях все ее существо проникалось ощущением братской общности. Она бежала на Нижнюю улицу к парализованному и незрячему папаше Маскару и сама кормила его с ложки принесенным супом; жившим в подвале на улице Маглуар супругам Шуто, которым перевалило за восемьдесят, она отдала старую мебель с чердака Юберов; она тайком поддерживала и других бедняков их квартала, жертвуя им свои вещи, счастливая оттого, что может удивить их и увидеть, как радуются люди, получив остатки вчерашнего ужина. И вот в этих домах она теперь тоже встречала Фелисьена! И хотя она старалась не подходить к окну, боясь снова его увидеть, она то и дело натыкалась на него повсюду. Ее замешательство росло, ей казалось, что она крайне сердита на юношу.

Хуже всего было то, что Анжелика вскоре разочаровалась в своем милосердии. Из-за этого юноши вся радость для нее была отравлена. Вероятно, он и прежде навещал бедных, но каких-то других, тут он бывал впервые; должно быть, он следил за ней, ходил по пятам, чтобы узнать, кого она навещает, и отобрать у нее подопечных одного за другим. Теперь каждый раз, приходя к Шуто с корзинкой снеди, она замечала у них на столе серебряные монеты. А когда она прибежала к папаше Маскару, который вечно жаловался, что ему не на что купить табака, и принесла десять су, которые копила целую неделю, то увидела у него золотую монету в двадцать франков, сиявшую, как солнце. А когда однажды вечером она заглянула к матушке Габе, та попросила ее сбегать и разменять ей банкноту. И как горестно было Анжелике сознавать собственное безденежье, когда Фелисьен с такой легкостью опустошал свой кошелек! Конечно, она была рада, что беднякам нежданно повезло; но у нее отняли радость делиться, было грустно давать так мало, когда другой может дать так много. Неловкий юноша ничего не понял, он думал, что сможет покорить ее, поддавшись похвальной потребности проявлять душевную щедрость, но тем самым уничтожил все ее благодеяния. К тому же все бедняки наперебой расхваливали его: такой приятный молодой человек, такой деликатный и хорошо воспитанный! Они говорили только о нем, демонстрируя его дары, как бы пренебрегая ее собственными. Но хотя она поклялась забыть его, она, не удержавшись, расспрашивала о нем: что он им оставил, что сказал? А ведь правда, он хорош собой? И такой деликатный и застенчивый! Быть может, он даже заговаривал о ней? «Ах да! Конечно, он всегда говорит о вас!» Так что она определенно возненавидела его, потому что от всего этого слишком тяжело становилось у нее на сердце.

Наконец стало ясно, что так не может больше продолжаться; и однажды майским теплым вечером в сумерках разразилась катастрофа. Это произошло из-за Ламбалье, семейки бедняков, которые ютились в развалинах старой мельницы. Там были только женщины: матушка Ламбалье, рано состарившаяся, с лицом как печеное яблоко, старшая дочь Тьенетта, высокая дикарка лет двадцати, две ее младшие сестры, Роза и Жанна, рыжеволосые, с дерзким взглядом. Все четверо просили милостыню по обочинам дорог, в башмаках, перевязанных бечевкой, и возвращались затемно, падая от усталости. И как раз в тот вечер Тьенетта бросила свои совсем развалившиеся ботинки где-то среди камней и вернулась домой, стерев ноги в кровь. Усевшись перед дверью, в высокой траве на пустыре, она вытаскивала из ступней занозы и колючки, а стоявшие рядом мать и младшие сестры причитали в голос.

В этот момент пришла Анжелика, спрятав под передником хлеб, который приносила им каждую неделю. Она выскочила через садовую калитку и оставила ее открытой, потому что собиралась сразу же вернуться назад. Но при виде семейки, заливающейся слезами, остановилась:

– Что случилось?

– Ах, добрая госпожа! – простонала матушка Ламбалье. – Вы только посмотрите, что эта дурища с собой сотворила! Ведь завтра она не сможет ходить, день насмарку… Ей нужны башмаки.

Роза и Жанна, сверкая глазами из-под гривы нечесаных волос, пронзительно вопили:

– Ей нечего на ноги надеть!

Тьенетта подняла худое смуглое лицо. Затем, не сказав ни слова, она с такой силой вонзила в ногу булавку, стараясь вынуть занозу, что у нее потекла кровь.

Растроганная, Анжелика вручила свое подаяние:

– Вот, как всегда, принесла вам хлеб.

– Ох, хлеб, хлеб-то нам пригодится, – откликнулась мать. – Но хлеб обувку не заменит. А ведь завтра ярмарка в Блиньи, Тьенетта там каждый год зарабатывает сорок су, а то и поболе… Господи! Что с нами теперь будет?

От жалости и смущения Анжелика замолчала. В кармане у нее было всего пять су. На пять су едва ли можно купить обувь, даже подержанную. Каждый раз отсутствие денег останавливало ее порывы. И в этот момент ее огорчение усугубилось тем, что, повернувшись, в нескольких шагах в сгущающейся темноте она увидела Фелисьена. Должно быть, он стоял здесь уже давно и все слышал. Вечно он выныривает откуда ни возьмись.

«Конечно, уж он-то их обует», – подумала она.

Он и впрямь подошел ближе. На фиолетовом небе загорались первые звезды. Оттуда нисходил теплый покой, накрывая и убаюкивая сад Марии, чьи ивы тонули в тени. На фоне заката собор выглядел темной полосой.

Анжелика совсем отчаялась. Тут ничего не поделать, ей ни за что не взять над ним верх! Сердце ее колотилось; как бы она хотела вдруг разбогатеть, чтобы показать ему, что тоже может осчастливить людей.

Но семейство Ламбалье уже узрело благодетеля, мать бросилась к нему, младшие сестры с хныканьем тянули ладони, а высокая Тьенетта, оставив в покое занозы, уставилась на него своими раскосыми глазами.

– Послушайте, голубушка, – сказал Фелисьен, – отправляйтесь на Главную улицу, там, на перекрестке с Нижней…

Анжелика поняла, что он имеет в виду сапожную мастерскую. Она резко перебила его, в волнении не подбирая слова:

– Что толку туда идти? Это бесполезно!.. Все гораздо проще…

Но она не успела придумать, что именно проще. Что же делать, что выдумать, чтобы опередить его? Прежде она и представить не могла, что способна так его возненавидеть.

– Скажите, что пришли от меня, – продолжал Фелисьен. – Вы спросите…

Она опять перебила его, взволнованно повторяя:

– Все гораздо проще… все гораздо проще… – Вдруг, успокоившись, она села на камень, расстегнула туфли, сбросила их, быстро стащила чулки. – Держите! Это так просто! К чему куда-то ходить?

– Ах, как вы добры, сударыня, благослови вас Господь! – воскликнула матушка Ламбалье, разглядывая почти новые туфли. – Я подпорю их сзади, чтобы у нее нога влезла… Тьенетта, дурища, скажи спасибо!

Тьенетта, так и не сказав ни слова, выхватила из рук Розы и Жанны чулки, которые те хотели присвоить. И в этот момент Анжелика сообразила, что осталась босой и Фелисьен теперь видит ее ноги. Она растерялась. Она не смела пошевелиться, понимая, что если встанет, то ноги откроются еще больше. Потом она встрепенулась и, окончательно потеряв голову, припустила бегом. В траве мелькали ее маленькие, очень белые ножки. Уже совсем стемнело, сад Марии превратился в озеро теней между высокими вязами соседнего сада и черной громадой собора. И на фоне темной земли был различим лишь полет белых ножек, их атласная голубиная белизна.

Напуганная Анжелика, боясь ступить в воду, бежала вдоль ручья, чтобы добраться до досок, перекинутых через Шеврот. Но Фелисьен нагнал ее, пробившись напрямик, сквозь заросли. До сих пор он держался так застенчиво, к тому же смутился сильнее, чем Анжелика, увидев эти маленькие ступни; однако теперь в порыве страсти, которая полностью овладела им с первого дня их знакомства, из-за переполнявшего его юношеского пыла ему хотелось высказать свои чувства. Но, столкнувшись с Анжеликой, он смог лишь пробормотать жегшее губы признание:

– Я люблю вас.

Анжелика в растерянности остановилась. На мгновение она застыла, в упор глядя на него. И гнев, и надуманная ненависть исчезли, слившись с ощущением томительного блаженства. Что такого он сказал, что вмиг так потрясло ее? Он любит ее, теперь она знала это, и слова, которые он шепнул ей, породили в ней изумление и страх. А осмелевший Фелисьен, открыв ей сердце, ощутив близость, рожденную их тайной благотворительностью, повторил:

– Я люблю вас.

И в страхе перед возлюбленным, она снова обратилась в бегство. Ручей ее больше не страшил, она понеслась, как гонимая охотником лань; ее белые ножки промчались по камням, разбрызгивая ледяную воду. Садовая калитка захлопнулась. Анжелика исчезла.