Несмотря на присущую ей живость и веселый задор, Анжелика любила одиночество; и, оставаясь одна в своей комнате утром и вечером, она действительно отдыхала душой, уходя от повседневности и укрываясь в мире своих грез. Иногда, в течение дня, когда ей удавалось улучить минутку, она с радостью заглядывала к себе, будто обретая полную свободу.

Просторная комната занимала половину пространства под крышей, рядом находился чердак. Стены, балки, даже открытые стропила здесь были полностью побелены, и в этой белой пустоте старинная дубовая мебель казалась особенно темной. Когда внизу, в гостиной и спальне, обновляли обстановку, то наверх снесли мебель всех эпох: сундук времен Ренессанса, стол и стулья в стиле Людовика XIII, огромную кровать эпохи Людовика XIV и изящный шкаф в стиле Людовика XV. Среди этих почтенных старинных вещей выделялись лишь белая фаянсовая печь и маленький туалетный столик, покрытый вощеным ситцем. Огромная кровать ввиду почтенного возраста выглядела особенно внушительно, она была задрапирована розовой персидской тканью с пучками вереска, настолько выцветшей, что рисунок почти стерся.

Но больше всего Анжелика любила балкон. Из двух французских окон одно, левое, ныне было заколочено обычными гвоздями; а балкон, который когда-то тянулся во всю ширину комнаты, теперь остался лишь перед правым окном. Поскольку балки под ним были все еще прочными, на место старых, прогнивших досок положили паркет и прикрутили железные перила. Получился очаровательный уголок, своеобразная ниша под коньком крыши, зашитым досками в начале девятнадцатого века. Перегнувшись через перила, можно было увидеть весь довольно обветшавший садовый фасад дома: основание, сложенное из плоских камней, фахверковые стены с выступающей кирпичной кладкой и высокие окна, заметно уменьшившиеся после переделок. Внизу дверь кухни защищал цинковый навес. А на самом верху крайние стропила, выдвинутые, как и конек крыши, на метр вперед, опирались на массивные консоли, которые поддерживал карниз первого этажа. В результате балкон оказался окружен лесом балок и старой деревянной обшивкой, заросшей мхом и матиолой.

С тех пор как Анжелике отвели эту комнату, она много часов проводила на балконе, облокотившись на перила. Внизу простирался сад, где темнел вечнозеленый высокий самшит; у собора в одном углу несколько тощих кустов сирени окружали старую гранитную скамью; в другом – в стене, почти полностью затянутой плющом, была незаметная дверца, ведущая на пустырь, именуемый садом Марии, огромный участок земли, ныне оставленный невозделанным, некогда там был монастырский фруктовый сад. Через пустырь протекал бурный ручей Шеврот, женщинам из соседних домов разрешалось стирать там белье, а среди развалин старой мельницы нашли приют семьи бедняков; на самом пустыре никто не жил, оттуда через переулок Гердаш, пролегавший между высокими стенами епископского дворца и особняком графов Вуанкур, можно было попасть на улицу Маглуар. Летом пышные кроны столетних вязов заслоняли узкий горизонт, который с юга замыкался громадой собора. Огражденный со всех сторон сад Марии дремал в тиши своего запустения, заросший сорной травой, которую посеял ветер, и редкими тополями и ивами. Лишь певучее журчание ручья, сбегавшего по камушкам к реке, откликалось несмолкаемой хрустально-чистой музыкой.

Анжелике никогда не надоедало смотреть на этот затерянный уголок. И все же целых семь лет каждое утро она видела там то же, что и вчера. Деревья особняка Вуанкуров, выходившего фасадом на Главную улицу, росли так густо, что только зимой она могла разглядеть, как там прогуливается ее сверстница Клер, дочь графа. В епископском саду, где кроны деревьев образовывали плотную завесу, она тщетно высматривала сутану епископа; а старая калитка, что вела в обнесенный стеной сад, должно быть, давно была заколочена, потому что Анжелика никогда не видела ее приоткрытой, даже садовник не пользовался ею. Зато на пустыре женщины часто стирали белье, а ребятишки в лохмотьях валялись на траве.

Весна в этом году была необычайно мягкой. Анжелике исполнилось шестнадцать лет. Прежде только ее глазам была ведома радость наблюдать, как зеленеет под апрельским солнцем сад Марии. Нежность распускающихся листьев, прозрачность теплых вечеров, благоухающее обновление земли – все это обычно лишь забавляло ее. Но в этом году, с первой раскрывшейся почкой, ее сердце вдруг забилось. При виде растущих трав, с каждым порывом ветра, доносившего крепнущий запах зелени, в ней нарастало беспокойство. Внезапная беспричинная тоска теснила грудь. Однажды вечером она, расплакавшись, бросилась в объятия Юбертины, хотя у нее не было никаких причин для печали, – напротив, она была очень счастлива. Ночами ей снились восхитительные сны, она видела проплывающие мимо тени, почти теряла сознание от восторга, о котором не смела вспоминать при пробуждении, смущенная этим счастьем, подаренным ангелами. Иногда она просыпалась, вздрагивая, прижимая стиснутые руки к груди; вскакивала со своей громадной кровати и, прыгая босиком по плиточному полу, задыхаясь, бежала открывать окно. Она долго стояла, дрожа, не понимая, что с ней, пока ее не успокаивал поток свежего воздуха. Она постоянно испытывала изумление, не узнавая себя, с удивлением чувствуя, будто она переполнена радостью и страданием, о которых прежде не подозревала, переполнена волшебным созреванием женщины.

О, неужто невидимая сирень и ракитник и в самом деле источают такой нежный аромат, от которого неизменно рдеют румянцем щеки? Никогда прежде она не замечала теплоты запахов, чье живое дыхание коснулось ее теперь. А как в прежние годы она могла не обращать внимания на высокую цветущую павловнию, огромным лиловым букетом раскинувшуюся между двумя вязами в саду Вуанкуров? А в этом году, стоило взглянуть на нее, как глаза Анжелики туманились от волнения, настолько этот бледно-лиловый цвет трогал ее сердце. Точно так же она не помнила, чтобы прежде Шеврот так громко журчал среди камешков и камыша. Он явно о чем-то говорил, она слышала, как он что-то лепечет, постоянно повторяя одно и то же. И это приводило ее в замешательство. Переменился ли пустырь, и теперь все там вызывает удивление, обретая тем самым новый смысл? Или, скорее, меняется она, чтобы чувствовать, видеть, слышать, как прорастает новая жизнь?

Но еще больше девушку удивлял собор, эта огромная масса, перекрывавшая справа полнеба. Каждое утро Анжелике представлялось, что она видит его впервые, и, взволнованная своим открытием, она чувствовала, что эти старые камни любят и размышляют так же, как она. За этим чувством не стояло ни рассуждений, ни точного знания, она просто проникалась мистическим взлетом великана-собора, рождение которого длилось три столетия, впитавших верования поколений. Здесь, внизу, церковь будто стояла на коленях, придавленная молитвой, а вокруг тянулись романские капеллы с закругленными окнами, нагие, украшенные под архивольтами лишь тонкими колоннами. Затем она возносилась к небесам, поднимая лицо и руки ввысь, к остроконечным окнам нефа, построенного восемьдесят лет спустя, к высоким, светлым, ажурным окнам со стрельчатыми арками и розетками. Затем в восторженном порыве она отрывалась от земли, поддержанная контрфорсами и аркбутанами, которые два века спустя, в полном блеске пламенеющей готики, украсили собор различными колоколенками, шпилями и пинаклями, горгульями, изливающими воду с крыши к подножию контрфорсов. К площадке над капеллой апсиды был добавлен ажурный парапет, отделанный трилистниками. Крышу украсил растительный орнамент. И все здание расцветало, приближаясь к небесам, в непрерывном взлете освобождаясь от древнего священного ужаса, стремясь раствориться в лоне Бога прощения и любви. Анжелика почти физически чувствовала это, в ней рождалось ощущение новой легкости и счастья; будто теряясь где-то там, в вышине, звучал гимн редкой прелести и чистоты.

Собор тоже был полон жизни. Сотни ласточек свили гнезда под рядами трилистников и даже в углублениях вимпергов и пинаклей, и их полету внимал приютивший их храм. Дикие голуби, поселившиеся на вязах в саду епископского дворца, ворковали, расхаживая мелкими шажками по краю террас, как прохожие на бульваре. Иногда ворон, казавшийся отсюда размером с муху, усевшись на шпиле, чистил перья, теряясь в небесной сини. Целый растительный мир – всевозможные травы и лишайники – пробивались в трещинах стен, оживляя старые камни невидимым упорством своих корней. В дождливые дни вся апсида с грохотом просыпалась, ливень с ревом ударял по свинцовым пластинам крыши, лился по желобам карнизов, перекатывался с этажа на этаж, как горный поток, вышедший из берегов. А грозные октябрьские и мартовские ветра, проносясь сквозь лес пиньонов и аркад, колонн и розеток[73], пробуждали душу собора, и оттуда доносились гневные и жалобные голоса. Наконец солнце оживляло его подвижной игрой золотых лучей, с самого утра, молодившего его светлым весельем, и до вечера, медленно растущей тенью погружавшего в безгласную тьму. И собор жил своей особой жизнью, в его жилах пульсировала кровь, он весь сотрясался во время торжественных обрядов с их колокольным звоном, величественным звучанием органов, песнопением священнослужителей. Внутри всегда трепетала жизнь: угасающий шум далекой мессы, легкий шорох платья женщины, опускающейся на молитвенную скамью, едва различимый трепет, набожный пыл безмолвной молитвы.

Теперь, когда дни становились длиннее, Анжелика утром и вечером подолгу стояла на балконе, прислонившись плечом к своему великому другу – собору. Еще больше он нравился ей по вечерам, когда на фоне звездного неба виднелась лишь мощная громада. Детали сливались, она едва могла различить стрельчатые аркбутаны – мосты, перекинутые в пустоту.

Она чувствовала, как он просыпается во тьме, полный сновидений, длившихся семь столетий, и молитв бесчисленных прихожан, преклонивших колени перед алтарем в надежде или отчаянии. Это было непрерывное бдение, исходящее из бесконечности прошлого и уходящее в вечность будущего, таинственное и страшное бдение Господней обители, где Бог не мог забыться сном. И в этой темной недвижной и живой громаде взгляд Анжелики был прикован к окну капеллы на хорах, вровень с кустами сада Марии, к единственному окну, которое светилось, будто глаз, пристально вглядывающийся в туманную ночь. За окном у колонны горела лампада. Это была та самая капелла Святого Георгия, которую прежние аббаты передали Иоанну V, маркизу Откёру, и его потомкам в награду за щедрость, с правом покоиться здесь. В капелле сохранился витраж двенадцатого века, запечатлевший житие этого святого. С наступлением сумерек легенда, подобно видению, выступала из тени в сияющем ореоле; вот почему мечтательную Анжелику так зачаровывало это окно.

Фон витража был синим, обрамление – красным. На темном насыщенном фоне красочные фигуры, чьи развевающиеся легкие одежды рельефно обрисовывали тело, каждая деталь была выполнена из цветного стекла, обведенного черными свинцовыми перемычками. Три сцены из легенды, выложенные одна над другой, занимали все окно до самого архивольта. Внизу царская дочь, которую собираются принести в жертву дракону, выходит из города в роскошных одеждах и встречает святого Георгия у пруда, а из воды высовывается голова чудовища; на ленте начертаны такие слова: «Добрый рыцарь, молю, не иди на гибель ради меня, ибо ты не в силах помочь мне и избавить меня от напасти, а лишь найдешь свою кончину». Затем в центральной сцене изображалась битва: святой на коне пронзает дракона, что поясняется следующей фразой: «Георгий так мощно метнул свое копье, что поразил дракона и тот рухнул наземь». Наконец еще выше дочь царя ведет плененное чудовище в город: Георгий изрекает: «Красавица, обвяжи его своим поясом вокруг шеи и ничего не страшись». И когда она сделала, как он велел, дракон последовал за ней, как покорный пес. В прежние времена витраж в полукруглой арке, должно быть, дополнялся орнаментом. Но позже, когда капелла перешла к Откёрам, они заменили этот орнамент собственными гербами. И вот во тьме ночной над сюжетами древнего витража засиял более современный и яркий мотив. Тут были гербы Иерусалима и рода Откёров. Первый разбит на четыре и одно поле; второй – на два и три. В полях Иерусалимского золотого креста с Т-образными окончаниями на серебряном фоне четыре таких же крестика поменьше. В гербе рода Откёров на голубом поле золотая крепость, черный щит с серебряным сердцем посредине и три золотые лилии – две в главном поле и одна в основании. Гербовый щит dexter и sinister[74] поддерживают две золотые химеры, а сверху он увенчан голубым султаном и серебряным, с золотыми узорами шлемом, разрубленным спереди и замыкающимся решеткой в одиннадцать прутьев, – то был шлем герцогов, маршалов Франции, дворян и предводителей суверенных княжеств. А девиз звучал так: «Если угодно Богу, угодно и мне».

Раз за разом, всматриваясь в сцену, где святой Георгий разит копьем чудовище, а царская дочь короля воздевает молитвенно сложенные руки, Анжелика проникалась образом этого святого. На таком расстоянии ей было трудно различить фигуры, но она дорисовывала их в своих грезах: стройная белокурая девушка, похожая на саму Анжелику, и простосердечный и великолепный рыцарь, прекрасный, как ангел. Он придет вызволить ее из неволи, и она в знак благодарности поцелует его руки. И это приключение, о котором она смутно мечтала, встреча на берегу озера с прекрасным, как сон, юношей, который спасет ее от смертельной опасности, смешалось с воспоминанием о замке Откёр, с образами донжона средневековой крепости, подпирающего небесный свод, и могущественных правителей былых времен. Гербы витража сияли, как звезды в летней ночи; Анжелике была знакома каждая деталь, она с легкостью читала звучные девизы, ей нередко приходилось вышивать их на гербах. Иоанн V, маркиз Откёр, ходил из дома в дом в городе, опустошенном чумой, целовал в уста умирающих и исцелял их со словами: «Что угодно Богу, угодно и мне». Фелициан III, узнав, что король Филипп Красивый[75] из-за болезни не может совершить паломничество в Палестину, двинулся туда вместо него, босой, со свечой в руке, и за это деяние обрел право на одно из полей Иерусалимского креста. Рассказывали и другие истории, особенно о дамах из замка Откёр, счастливых покойницах. Как гласило предание, в этом роду женщины умирали в расцвете молодости и счастья. Иногда смерть щадила два или три поколения, а затем появлялась вновь и с нежной улыбкой забирала дочь или супругу главы семейства; самой старшей ее жертве едва исполнилось двадцать, и она скончалась в момент высшего любовного блаженства. Лоретта, дочь Рауля I, в вечер обручения со своим двоюродным братом Ришаром, жившим в этом замке, стоя у окна в башне Давида, вдруг увидала своего жениха в окне башни Карла Великого; ей показалось, что он зовет ее, и, когда лунный луч перекинул между ними мостик света, она устремилась на зов. Но, дойдя до середины, оступилась и, соскользнув с луча, упала и разбилась у подножия башен; так что с тех пор каждую ночь, когда луна проглядывает сквозь тучи, невеста по воздуху обходит замок, и белый, невероятно длинный шлейф ее платья с едва слышным шелестом ниспадает на стены. Бальбина, жена Эрве VII, целых шесть месяцев была уверена, что ее супруг погиб на войне; а однажды утром, когда она, как обычно, смотрела на дорогу, стоя на верхней площадке донжона, в путнике, бредущем к замку, вдруг узнала своего мужа. Исполнившись неслыханной радости, Бальбина стремглав кинулась вниз и испустила дух на последней ступени лестницы; и по сей день, едва стемнеет, она вновь спускается с башни, и видно, как мечется среди развалин замка, мелькая то тут, то там, кружит по коридорам и комнатам, тенью скользит за зияющими провалами слепых окон. Все они возвращаются: Изабо, Гудула, Ивонна, Остреберта – все счастливые покойницы, которых возлюбила смерть, лишив их жизни, унеся единым взмахом крыла совсем юных красавиц, в упоении впервые испытанного счастья. И порой в ночи над замком, точно голубиная стая, проносится их белая вереница. Последнюю из этих дам, подарившую сына нынешнему монсеньору, нашли бездыханной перед колыбелью новорожденного: она в изнеможении, добрела до нее, чтобы в прощальный смертный час сжать сына в объятиях, и, прикоснувшись к младенцу, упала замертво, познав счастье быть матерью. Все эти предания не давали покоя Анжелике: она говорила о них так, будто все это случилось вчера; она находила имена Лоретты и Бальбины на старых надгробных плитах, вмурованных в стены капеллы. Так почему бы и ей не умереть юной и счастливой? Герб Откёров сиял, святой оживал, отделяясь от витража, и она возносилась на небеса дуновением поцелуя.

Золотая легенда научила ее и тому, что чудеса могут стать частью повседневной жизни, привычного хода вещей. Они совершаются в самые тяжелые моменты, непрерывно, с чрезвычайной легкостью и в любых ситуациях, множатся, проявляют себя, наводняют жизнь даже без особой необходимости, только ради удовольствия вступить в противоречие с законами природы. Бог и человек существуют рядом. Так Абгар[76], царь Эдессы, пишет Иисусу, а тот отвечает ему. Святой Игнатий[77] получает письма от Девы Марии. Мать и Сын повсеместно появляются в различных обликах и собеседуют с людьми с благостной улыбкой. Святой Этьен[78] при встрече запросто общается с ними. Все девы-мученицы становятся Христовыми невестами, а мученики возносятся на небо, чтобы соединиться с Богородицей. Что касается ангелов и святых, то они всегда сопровождают людей, возникают и исчезают, проходят сквозь стены, являются в снах, вещают с облаков, помогают в рождении и смерти, поддерживают в страданиях, вызволяют из темниц, дают ответы, исполняют поручения. По примеру ангелов творят чудеса и святые. Сильвестр[79] обвязывает пасть дракона шелковой нитью. Земля возвысилась и подняла Илария вровень с другими епископами, хотевшими его унизить, и стала ему престолом. Драгоценный камень падает в потир святого Лупа[80]. Упавшее дерево сокрушает врагов святого Мартина, собака по его слову отпускает пойманного зайца, пожар по его велению тут же затухает. Мария Египетская идет по воде как посуху, пчелы вылетают из уст новорожденного Амвросия[81]. Святые постоянно исцеляют слепоту, парализованные или усохшие конечности, проказу и особенно чуму. Ни один недуг не может противостоять крестному знамению. В толпе святые выделяют страждущих и болящих, дабы мановением руки исцелить всех разом. Смерть побеждена, воскрешения случаются так часто, что становятся обыденностью. И когда испускают дух сами святые, чудеса не только не прекращаются, но даже происходят еще чаще, подобно не вянущим цветам на их могилах. Из ног и главы святого Николая[82] вытекают струи целебного масла. Когда открывают гроб святой Цецилии, оттуда веет ароматом роз. Гроб мученицы Доротеи полон манны небесной. Мощи святых дев и мучеников посрамляют лжецов, заставляют воров вернуть украденное, приносят детей бесплодным женщинам, возвращают здоровье умирающим. Нет больше ничего невозможного, незримое торжествует, и единственным законом является прихоть сверхъестественного. В языческих храмах орудуют жрецы и чародеи, мы видим, как жнет серп в незримой руке, как ползут медные змеи, слышим, как смеются бронзовые истуканы и затягивают песнь волки. Святые тотчас принимают вызов и сокрушают жрецов: освещенные облатки превращаются в живую плоть, иконы Христа мироточат; посохи, воткнутые в землю, начинают цвести, из скал бьют ключи; дерево преклоняется пред Иисусом; и снова вещают отрубленные головы, склеиваются разбитые чаши, дождь обходит храм стороной, затопляя ближние дворцы, одежда отшельников не изнашивается, а каждый год обновляется, как шкуры животных. В Армении гонители сбрасывают в море свинцовые гробы с телами пяти мучеников, и тот, в котором покоятся останки апостола Варфоломея, плывет впереди, а остальные плывут вслед за ним, воздавая ему честь, и эти гробы, выстроившись, как эскадра, медленно по воле ветра направляются по бескрайнему морю к берегам Сицилии.

Анжелика свято верила в чудеса. В своем неведении она воспринимала как чудо восход звезд и цветение обычных фиалок. Ей казалось безумием представлять мир как механизм, управляемый неизменными законами. Столько всего ускользало от нее, она чувствовала себя такой потерянной, такой слабой среди таинственных сил, чью мощь она не могла измерить и о существовании которых даже не подозревала бы, если бы не ощущала порой на лице их дыхание! Так же как первые христиане, она, проникнувшись чтением Золотой легенды, безропотно предалась в руки Божьи, дабы очиститься от первородного греха; она не располагала свободой, лишь Господь Бог мог спасти ее, ниспослав благодать; и эта Божественная милость должна была привести ее в дом супругов Юбер, под сень собора, чтобы жить в смирении, чистоте и вере. Где-то глубоко внутри нее восставал демон зла, унаследованный от неизвестных родителей. Кто знает, что стало бы с ней, останься она в отчем доме? Она, несомненно, пошла бы по дурной дороге; тогда как в этом благословенном уголке с каждым годом крепло ее душевное здоровье. Разве не благодатью была эта среда, сотканная из преданий, которые она знала наизусть, из усвоенной там веры, из погружения в таинство запредельного, среда незримого, где чудо казалось естественным, будучи частью повседневного существования? И как небесная благодать становилась оружием мучеников, все это становилось ее оружием в борьбе за жизнь. Поэтому Анжелика безотчетно создавала такую среду, в которой рождались чудеса: она возникала из ее воображения, разбуженного Легендой, из бессознательных порывов взросления; она ширилась от неведомого, опираясь на то таинственное, что было в самой Анжелике и в ее окружении. Все исходило от нее, чтобы вернуться к ней обратно, все было лишь мечтой. Так человек создал Бога, чтобы спасти человека. Иногда она в изумлении и тревоге закрывала лицо руками, сомневаясь в реальности собственного существования. Что, если она всего лишь видение, которое исчезнет, оставив только иллюзию своего существования?

Однажды вечером в мае на балконе, где было проведено столько часов, Анжелика разрыдалась, но не оттого, что ей было грустно, ее переполняло ожидание, хотя никто не должен был прийти. Было очень темно, сад Марии под усыпанным звездами небом выглядел черным провалом, можно было различить только темные очертания старых вязов у епископского дворца и особняка Вуанкуров. Светилось лишь витражное окно верхней капеллы. Но если никто не должен прийти, то почему ее сердце бьется так сильно? Это было ожидание, оно возникло еще в годы отрочества, с возрастом нарастало и вылилось в тревожную лихорадку девичьего созревания. Она бы уже ничему не удивилась, вот уже несколько недель в этом таинственном уголке, населенном ее воображением, ей мерещились голоса. Там оживал сверхъестественный мир Легенды, мир святых и дев-мучениц, чудо было готово расцвести. Анжелика чувствовала, как все оживает; там, где прежде царило молчание, звучали голоса, листья деревьев, река, камни собора вступали с ней в разговор. Но кто доносит этот шепот незримого, чего добиваются неведомые силы, проникающие извне и парящие в воздухе? Она неотрывно вглядывалась в темноту, будто явилась на свидание, которого ей никто не назначал, и ждала, постоянно чего-то ждала, пока не засыпала с ощущением, что неведомые силы помимо ее воли решают, какой будет ее жизнь.

Целую неделю Анжелика проплакала вот так, в ночной тьме. Она вновь возвращалась на балкон и ждала. Ее окутывала странная пелена, с каждым вечером становившаяся все плотнее, будто горизонт сжимался и давил на нее. Все ее тяготило, голоса теперь перекликались в ее голове, но разобрать, что именно они говорят, было невозможно. Природа, земля с бескрайним небом медленно проникали в ее существо. При малейшем шорохе у нее горели ладони, а глаза напряженно всматривались в темноту. Что это – долгожданное чудо? Нет, опять померещилось, скорее это был трепет крыльев ночной птицы. И Анжелика вновь прислушивалась, замечая, как по-разному шелестят листья вязов и ив. Сколько раз ее била дрожь, когда камешек скатывался в ручей или под домом пробегал какой-то зверек. Она, слабея, перегибалась через перила. Ничего, пока ничего.

Наконец однажды вечером, когда с безлунного неба опустилась теплая тьма, что-то началось. Она боялась, что ошиблась, это был такой легкий, почти неразличимый, тихий звук, не такой, как привычные звуки. Он не повторился, и она затаила дыхание. Затем этот звук усилился, но по-прежнему раздавался не слишком отчетливо. Он напоминал далекий, едва различимый шум шагов, словно трепет воздуха, возвещающий о чьем-то приближении, не уловимом ни зрением, ни слухом. То, чего она ждала, пришло из царства незримого, медленно отделяясь от трепещущего воздуха. Это постепенно возникало из ее мечты, как воплощение смутных желаний юности. Может быть, это святой Георгий с витража беззвучно ступает своими нарисованными ногами по высокой траве, чтобы подняться к ней? Но окно померкло, и она больше не могла различить святого; изображение расплылось и испарилось словно маленькое багровое облачко. В тот вечер больше ничего не произошло. Но на следующий день, в то же время, в той же темноте, шум усилился, раздался немного ближе. Это явно были шаги, шаги призрака, едва касавшегося земли. Они то затихали, то звучали снова, и она никак не могла определить, откуда именно они исходят. Возможно, звук шагов доносился из сада особняка Вуанкуров, где под вязами затаился какой-нибудь ночной гуляка. Или, скорее, это там, в епископском саду, у куста огромной сирени, от буйного запаха которой замирает сердце. Но сколько бы она ни всматривалась во тьму, о приближении долгожданного чуда свидетельствовал только слух, а еще обоняние: к сгустившемуся аромату цветов, казалось, примешивалось чье-то дыхание. И ночь за ночью круг шагов смыкался под балконом, она слушала, как они продвигаются к стене, к ее ногам. Шаги остановились, и наступило долгое молчание, а затем медленно сжимающееся объятие сомкнулось, и ей показалось, что она теряет сознание.

В следующие вечера она увидела, что среди звезд появился тонкий серп молодой луны. Но к полуночи месяц смещался, прячась за крышу собора, будто тяжелое веко закрывало яркий, светящийся глаз. Анжелика следила за ним, наблюдала, как в сумерках он становится все шире, нетерпеливо ожидая, когда же этот факел наконец осветит невидимое. Действительно, постепенно в ночном мраке проступал сад Марии с развалинами старой мельницы, кронами деревьев и стремительным ручьем. А потом, при свете луны, сотворение продолжилось. То, что пришло из сна, теперь обрело очертания человека. Сперва она увидела только бледный силуэт, двигавшийся в лунном свете. Что это? Тень ветки, качнувшейся на ветру?.. Иногда все исчезало, пустырь застывал в мертвой неподвижности, и Анжелике казалось, что это ей привиделось. Потом сомнений не осталось, темное пятно пересекло освещенное пространство, скользнув от одной ивы к другой. Она потеряла его из виду, нашла снова, так и не сумев понять, что это. Как-то вечером ей на миг привиделся летящий абрис плеч, она тотчас же посмотрела на витраж: тот выглядел сероватым, точно опустевшим, пригашенным в свете полной луны. Анжелика стала замечать, что живая тень удлиняется, приближается к ее окну, становясь выше, смещаясь вдоль церкви меж темными прогалинами в траве. И чем ближе подходила тень, тем сильнее нарастало волнение Анжелики, у нее возникало то тревожное чувство, которое испытываешь, когда кто-то исподтишка смотрит на тебя, но ты не видишь лица. Наверняка там, под листвой, затаилось какое-то живое существо, которое не отрываясь смотрит вверх. Анжелика отчетливо чувствовала на своих руках, на лице отпечаток этих взглядов, долгих, очень нежных, робких; она не отстранялась, потому что они были чистыми, исходящими из зачарованного мира Легенды; ее прежняя тревога сменилась восхитительным замешательством в предвосхищении счастья. И однажды ночью на выбеленной луной земле резкой ясной линией вдруг обозначилась тень – тень скрывавшегося за ивами человека, видеть которого она не могла. Человек стоял неподвижно, и она долго смотрела на неподвижную тень.

С тех пор у Анжелики появилась тайна. Ее голая комната с выбеленными стенами была полна этой тайной. Она часами лежала с закрытыми глазами на своей широкой кровати, казавшейся такой большой по сравнению с ее худеньким телом, но не спала, а представляла ту недвижную тень на земле, высветленной лунным светом. Когда на рассвете она вновь открывала веки, то переводила взгляд с огромного шкафа на старый сундук, с изразцовой печи на маленький туалетный столик, и ей было странно, что она не видит загадочный профиль, который могла бы в точности нарисовать по памяти. И вновь во сне появлялась эта тень, скользнув в комнату по бледному вереску занавесок. Эта тень сопровождала Анжелику и во сне и наяву. Теперь она стала спутницей ее собственной тени, ныне их было две, хотя в снах девушка пребывала одна. И эту свою тайну она не доверила никому, даже Юбертине, хотя раньше ничего от нее не скрывала. Когда Юбертина, удивленная ее прекрасным настроением, спросила о причине, Анжелика, зардевшись, ответила, что ее радует ранняя весна. С утра до вечера радость жужжала в ней, как весенняя муха, опьяненная первыми лучами солнца. Никогда еще вышитые ею ризы не блистали таким великолепием шелка и золота. Юберы, улыбаясь, думали, что у нее просто хорошее настроение. С приближением сумерек радость Анжелики усиливалась, с появлением луны ей хотелось петь, а в заветный час она выходила на балкон и видела тень. И пока луна росла, Анжелика всякий раз видела эту прямую и безмолвную тень, она ничего не знала о ней, не знала, кому та принадлежит. Это была всего лишь тень, видимость, быть может, тот святой, сошедший с витража, а может, ангел, который когда-то любил святую Цецилию, а теперь, в свою очередь, нисходит к ней? Эта догадка вызывала у нее гордость, была приятна, как ласка незримого мира. Потом ею овладевало нетерпение, и она снова начинала ждать.

Полная луна освещала сад Марии. Когда она оказывалась в зените, деревья в накрывавшем их белом сиянии лишались тени и напоминали фонтаны, струящиеся безмолвным светом. Пустырь заливала волна кристально чистого лунного сияния; всепроникающие лучи были настолько яркими, что можно было различить даже тонкий узор ивовых листьев. Казалось, что легчайшее колебание воздуха всколыхнет это озеро света, спящее в царственном спокойствии меж высокими вязами соседних садов и гигантской громадой собора.

Прошло еще два вечера, и на третий Анжелика, выйдя на балкон, почувствовала, как участилось биение сердца. Она увидела, что внизу, в ярком свете, стоит он, обратив к ней лицо. Его тень, как и тени деревьев, съежилась под ногами и исчезла. Остался лишь он один. На таком расстоянии она могла видеть его совершенно отчетливо, как днем: двадцатилетний светловолосый юноша, высокий и стройный. Со своими вьющимися волосами, мягкой бородкой, прямым, несколько крупным носом, возвышенным и кротким взглядом темных глаз, он был похож на святого Георгия или на прекрасного Иисуса. Анжелика тотчас узнала его: она представляла его точно таким, это был он, именно его она и ожидала увидеть. Наконец-то свершилось чудо, и в этом живом видении медленно воплотилось незримое. Он возник из неведомого пространства, из трепета материи, шепота голосов, из переменчивых игр ночных теней – всего, что окутывало ее, и теперь она едва не лишилась чувств. И вот она видела его в двух футах над землей – сверхъестественное пришествие: Анжелику со всех сторон окружили чудеса, плывущие по таинственному лунному озеру. Ему сопутствовали все герои Золотой легенды: святые, чьи посохи начинали цвести, и девы, чьи раны источали млеко. И в светлом полете дев-мучениц бледнели звезды.

Анжелика не сводила с него глаз. Он поднял руки и, широко распахнув, потянулся к ней. Она без страха улыбнулась ему.