В тот год в понедельник на Троицу Юберы с Анжеликой отправились на загородную прогулку к развалинам замка Откёр, который возвышался над рекой, в двух лье от Бомона, ниже по течению Линьоль. Когда назавтра старинные часы в мастерской пробили семь, девочка все еще спала после проведенного на свежем воздухе дня, наполненного беготней и смехом. Юбертине пришлось подняться и постучать в дверь:

– Вставай, довольно лениться! Мы уже позавтракали.

Анжелика быстро оделась и спустилась в кухню, чтобы поесть в одиночестве. В мастерскую, где Юбер с женой только начали работу, она вошла со словами:

– Ой, я проспала! А ведь эту ризу мы обещали доделать к воскресенью!

Мастерская, окна которой выходили в сад, представляла собой просторное помещение, почти полностью сохранившееся в первозданном виде. Потолок был разделен балками на три пролета и укреплен поперечными брусьями, даже не выкрашенными клеевой краской, насквозь прокопченными, изъеденными жуками-древоточцами; на перекрытиях, в тех местах, где отвалилась штукатурка, обнажилась дранка. На одном из каменных выступов, поддерживавших балки, виднелись цифры 1463, вероятно, дата постройки. Камин, сложенный из камня, со временем обветшавший, с вытянутыми стойками, консолями, вытяжным колпаком с лепным оголовком, сохранил свое простое изящество; на фризе еще можно было различить, словно подтаявший от времени, грубоватый скульптурный рельеф, изображавший святую Клару[61], покровительницу вышивальщиц. Но камином давно не пользовались, и очаг превратили в открытый шкаф, вставив внутрь дощатые полки, куда стопками складывали рисунки; комнату теперь обогревала печь – большой чугунный колокол с трубой, которая загибалась под потолком, едва не протыкая навершие камина. Покосившиеся двери сохранились со времен Людовика XIV. Планки старого паркета догнивали среди более свежих вставок, которыми постепенно замещали изношенные фрагменты. Желтая краска на стенах продержалась почти сто лет, сверху она выцвела, а снизу стены покрылись царапинами и налетом плесени. Каждый год Юберы задумчиво рассуждали, что пора перекрасить стены, но не решались приступить к ремонту, опасаясь любых перемен.

Юбертина, сидя перед станком, на котором была натянута ткань ризы, подняла голову и сказала:

– Знаешь, если мы успеем сдать заказ в воскресенье, обещаю, что принесу тебе корзину анютиных глазок для твоего садика.

– Правда?.. – радостно воскликнула Анжелика. – Ну тогда я сразу же начну! Но где же мой напальчник? Стоит замешкаться, и инструменты просто разбегаются.

Отыскав старинный наперсток слоновой кости, она устроилась за станком по другую сторону от Юбертины, лицом к окну.

С середины восемнадцатого века в обстановке мастерской ничего не изменилось. Менялись моды, развивалось искусство вышивания, но деревянный брус, на который опирался вышивальный станок, оставался на том же месте: прикрепленная к стене деревянная рама с подвижными опорами. По углам комнаты стояли старинные инструменты: мотовило с шестерней и витейкой, на которую наматывали золотую нить с катушек, не касаясь ее; ручная прялка; особый, скручивающий нити шкив, прикрепленный к стене; пяльцы всех размеров с натянутой на них канвой, по которой вышивали крючком. На доске был разложен старинный набор пробойников для блесток; здесь же стоял чудом уцелевший медный широкий канделябр, служивший вышивальщикам в прежние времена. В ременные петли решетчатой стойки для инструментов были продеты пробойники, киянки, молотки, ножи для резки пергамента и самшитовые лопаточки для выравнивания шедших в работу нитей. Под столом из липового дерева, где раскраивали ткань, стояло большое мотовило с двумя вращающимися ивовыми шпульками и надетым на них мотком красной шерсти. Возле ларя, как связки бус, висели катушки ярких разноцветных шелковых ниток, нанизанные на шнурок. На полу стояла корзина с пустыми шпульками, а рядом валялся скатившийся со стула клубок.

– Ах, какая прекрасная, прекрасная погода! – весело твердила Анжелика. – В такой день особенно радостно жить!

И прежде чем склониться над работой, она на мгновение перевела взор на окно, распахнутое в сияющее майское утро. С крыши собора струился солнечный свет, из епископского сада доносился свежий запах сирени. Анжелика улыбалась, ослепленная светом, упоенная весенним воздухом. Затем, встряхнувшись, будто очнулась от сна, сказала:

– Отец, у меня не осталось золотых ниток.

Юбер, который заканчивал накалывать рисунок на ткань для ризы священника, порылся в сундуке, достал сверток, распечатал его, зачистил от позолоты кончики шелковой нити и наконец подал Анжелике моток, обернутый в пергамент.

– Теперь все? – спросил он.

– Да-да.

Она взглянула и убедилась, что все наготове: золотые нитки разных оттенков – красноватые, бледно-зеленые, серо-голубые; разноцветные катушки шелка; блестки, в шляпе, служившей шкатулкой, целая россыпь моточков и клубков канители; длинные тонкие иглы, стальные щипчики, наперстки, ножницы, ком воска. Все это было разложено прямо на станке – на натянутой ткани, прикрытой плотной серой бумагой. Анжелика вдела в иголку золотую нить. Но нить порвалась на первом же стежке, и пришлось снова ее распутывать, осыпавшуюся при этом позолоту она стряхнула в картонную коробочку для отходов, которая тоже стояла на станке.

– Ну наконец-то! – сказала она, втыкая иглу в ткань.

Все стихло. Юбер начал налаживать свой станок. Он поставил один валик на навой, а другой на козлы друг против друга, так чтобы плотно натянуть темно-красный шелк, к которому Юбертина только что прикрепила кулиски. Потом он вставил планки в пазы валиков и закрепил четырьмя клинышками. Затем, подкручивая то справа, то слева, понемногу отступая, закончил натягивать ткань. Было слышно, как он постукивает кончиками пальцев по шелку, словно выбивая барабанную дробь.

Анжелика стала прекрасной вышивальщицей, супруги Юбер поражались ее мастерству и вкусу. Она не только освоила все их приемы, но привнесла в них страсть, оживлявшую вышитые цветы и возвышавшую религиозные символы. Под ее руками вспыхивали шелк и золото, мистический полет фантазии преображал самый простой орнамент, она полностью отдавалась работе, вкладывая в свой труд пылкое воображение и живую веру в мир незримого. Некоторые из ее вышивок так поразили бомонскую епархию, что священник, увлекавшийся археологией, и другой – художник-любитель, явились в дом Юберов, чтобы высказать Анжелике свое восхищение; вышитых ею дев-мучениц они сравнивали с наивными изображениями первых веков христианства. В этих вышивках была та же искренность, то же ощущение вышнего мира. От Рождества до Рождества она, засиживаясь по вечерам при свете лампы, нередко исправляла образцы, отклонялась от канонов и, отдаваясь на волю воображения, творила на кончике иглы. Поэтому Юберы, твердившие, что хороший вышивальщик должен постичь науку рисования, позволяли Анжелике самой принимать решение. Презрев старшинство, они скромно заняли место подмастерьев, взяв на себя черновую работу и поручив ей всю дорогостоящую вышивку.

Сколько сверкающих святых чудес проходило через руки Анжелики от Рождества до Рождества! Сплошь шелк, атлас, бархат, полотна, шитые золотом и серебром. Она вышивала ризы, мантии, казулы, манипулы, далматики, митры, столы, платы для потиров и кивориев. Но главное, снова и снова повторялись заказы на ризы пяти цветов: белые для исповедников и целомудренных дев, красные для апостольских праздников и поминовения великомучеников, черные – для отпевания покойников и постных дней, фиолетовые – для поминовения младенцев, зеленые – в честь церковных праздников. И всюду обильно использовалось золото, которое могло заменить и белый, и красный, и зеленый. В центре креста всегда помещались одни и те же символы: фигуры Иисуса и Девы Марии, треугольник, окруженный лучами, агнец, пеликан, голубь, потир, дароносица, кровоточащее и обвитое терниями сердце; по вороту и рукавам пускались орнаменты или цветочные гирлянды, украшения в старинном стиле, всевозможные крупные цветы: анемоны, тюльпаны, пионы, цветы гранатового дерева, гортензии. Что ни год, Анжелика вновь вышивала символические колосья и виноград – серебром на черном, золотом на красном. На самых роскошных ризах она помещала целые картины, лики святых, а на спине – сюжеты, связанные с Благовещением, Рождеством Христовым, Голгофой. Иногда сюжеты вышивались прямо на ткани, иногда к золотой парче или бархату она добавляла шелковую или атласную тесьму. Вновь и вновь под ее тонкими пальцами расцветало роскошное благолепие.

Нынче в работе была риза белого атласа с крестом в виде снопа золотых лилий, переплетенных с яркими розами из переливчатого шелка. В центре, в венке из мелких роз матового золота, сияла богато украшенная контрактура[62] Девы Марии, шитая красным и зеленым золотом. Целый час, пока Анжелика отделывала листья маленьких золотых роз, все хранили молчание. Но игла снова сломалась, и она, как опытная работница, нащупала под ткацким станком другую. Затем, подняв голову, она глубоко вздохнула, словно вобрав все ароматы пришедшей весны.

– Ах, – пробормотала она, – вчера был прекрасный день! Солнце – это дивно!

Юбертина, которая вощила нить, кивнула:

– А я совершенно разбита, руки как не мои. Мне ведь не шестнадцать, да и выходим мы из дому так редко!

Но она тут же вернулась к работе. Она готовила лилии, пришивая пергаментные заготовки по намеченному контуру, чтобы цветы получились более выпуклыми.

– И потом, весной от этих первых солнечных лучей вечно болит голова, – добавил Юбер, который собирался накалывать рисунок на натянутый шелк.

Анжелика по-прежнему рассеянно проводила взглядом солнечный луч, скользнувший вдоль аркбутана собора.

– Нет-нет, я чувствую себя посвежевшей и отдохнувшей после нашей прогулки, – мягко заметила она.

Закончив с золотистыми листиками и держа наготове иголки с вдетыми шелковыми нитями по числу выбранных оттенков, она принялась за одну из крупных роз, вышивая тамбурным швом контуры лепестков. И, несмотря на всю тонкость этой работы, воспоминания о вчерашней прогулке, вдруг ожившие в тишине, теперь полились из ее уст так безудержно, будто она просто не могла остановиться. Она вспоминала, как они выбрались на сельский простор, как обедали среди развалин замка Откёр, в вымощенном плиткой зале. В полусотне метров от разрушенных стен замка, под обрывом, среди ив, протекала река. Эти руины, разбросанные в зарослях ежевики останки каменной громады, некогда господствовавшей над двумя долинами, произвели на Анжелику глубокое впечатление. Шестидесятиметровый донжон уцелел, и хотя верхушка была снесена, башня с растрескавшейся кладкой прочно стояла на своем фундаменте толщиной в пятнадцать футов. Сохранились еще две башни – башня Карла Великого и башня Давида, соединенные почти неповрежденной куртиной. Внутри от прежнего замка сохранились отдельные комнаты, часовня, зал суда; и казалось, что лестницы, подоконники, скамейки террас – все это было возведено какими-то исполинами в масштабах, несоизмеримых с нынешними постройками. Некогда замок Откёр представлял собой мощную крепость: в ее стенах пятьсот воинов, не испытывая недостатка в боеприпасах и продовольствии, могли выдержать тридцатимесячную осаду. Но на протяжении двух столетий шиповник вцеплялся в кирпичную кладку нижнего этажа, и прорастал, расширяя трещины; среди обломков рухнувших потолков цвели кусты сирени и ракитника, а в зале стражи прямо в камине вырос платан. Но когда в лучах заходящего солнца остов этой громады на три лье простирал свою тень на окрестные поля, замок будто возрождался, в вечернем тумане вырастал колосс в ореоле былого могущества и суровой силы, сделавших его неприступной крепостью, перед которой трепетали даже короли Франции.

– И я уверена, – продолжала Анжелика, – что здесь обитают души покойников, они возвращаются по ночам. Доносятся разные голоса, отовсюду на вас смотрят какие-то звери, а когда мы уходили, я обернулась и заметила огромные белые фигуры, парящие над стенами… Матушка, вы согласны со мной? Вы ведь знаете историю этого замка?

Юбертина безмятежно улыбнулась:

– Нет, я никогда не видела призраков.

Но на самом деле она хорошо знала историю замка Откёр, прочла о нем в книге и теперь, после настойчивых вопросов Анжелики, принялась ее рассказывать.

Эти земли принадлежали епархии Реймса со времен святого Ремигия, а тот получил их от короля Хлодвига[63]. Архиепископ Северин в начале десятого века возвел крепость Откёр там, где река Линьоль впадает в Уазу, чтобы защитить страну от норманнов, которые продвигались вверх по Уазе. В следующем столетии преемник Северина передал крепость в качестве ленного владения Норберту, младшему отпрыску герцога Нормандии, в обмен на ежегодную плату в шестьдесят су при условии, что город Бомон и его церковь останутся свободными. Так Норберт II стал первым маркизом Откёр, родоначальником знаменитой династии, с тех пор игравшей заметную роль в истории Франции. Эрве IV, дважды отлученный от церкви за ограбление храмов, разбойник с большой дороги, однажды собственноручно перерезавший горло тридцати горожанам, затеял войну с Людовиком Толстым[64], и тот приказал разрушить замок. Рауль I отправился в Крестовый поход[65] с Филиппом Августом[66] и погиб во время штурма крепости Сен-Жан-д'Акр[67], копье пронзило его сердце. Но самым прославленным в роду Откёров был Иоанн V Великий, который в 1225 году перестроил крепость и менее чем за пять лет возвел мощный укрепленный замок Откёр, в стенах которого было возмечтал о французском престоле; он стал шурином короля Шотландии, уцелел в двадцати кровопролитных сражениях и умер в своей постели. Потом были Фелициан III, который босиком отправился в Иерусалим, Эрве VII, заявивший права на шотландский престол, и другие могущественные и знатные представители рода, игравшие важную роль на протяжении веков, вплоть до Иоанна IX. Последнему при кардинале Мазарини выпала печальная участь: на его глазах родовой замок после осады был разрушен, своды башен и крепостные стены взорваны, а апартаменты, где Карл VI[68] пытался оправиться от приступов безумия и где почти двести лет спустя Генрих IV[69] и Габриэль д'Эстре[70] провели восемь дней, сожжены. Ныне каменные обломки былого величия мирно покоились в траве.

Анжелика, не прерывая работы, жадно внимала рассказу, и видение этого канувшего в Лету великолепия вставало над ее станком, где в нежных переливах цвета рождалась роза. Девушка была несведуща в истории, и события прошлого в ее глазах обретали особое значение, превращаясь в прекрасную легенду. Анжелика трепетала, охваченная восторженной верой, замок поднимался из руин ввысь, к небесным вратам, и маркизы Откёр в ее сознании становились вровень с Девой Марией.

– А что, – спросила она, – наш новый епископ, господин Откёр, тоже потомок этой семьи?

Юбертина ответила, что епископ, должно быть, принадлежит к младшей ветви, ведь старшая уже давно угасла. И появление епископа здесь довольно необычно, поскольку на протяжении веков маркизы Откёр и духовенство Бомона находились в состоянии войны. Когда в середине двенадцатого века некий аббат взялся за строительство собора, в его распоряжении были лишь средства ордена; деньги вскоре закончились, а высота стен едва доходила до свода боковых капелл, поэтому пришлось перекрыть центральный неф деревянной крышей. Восемьдесят лет спустя Иоанн V, отстроив замок, пожертвовал триста тысяч ливров на церковь, что вместе с другими пожертвованиями позволило продолжить строительство. Центральный неф удалось завершить. А обе башни и главный фасад собора были закончены гораздо позднее, уже в пятнадцатом веке, около 1430 года. Чтобы вознаградить Иоанна V за щедрый дар, духовенство предоставило ему и его потомкам право упокоиться в расположенной в апсиде капелле, посвященной святому Георгию, которую с тех пор стали именовать капеллой Откёров. Но добрые отношения вряд ли могли продлиться долго, замок постоянно оспаривал привилегии города, то и дело вспыхивали вооруженные столкновения из-за податей и права первенства. И главное – возникали бесконечные раздоры из-за права взимать дорожную пошлину, поскольку сеньоры претендовали на взимание платы за проход по реке Линьоль. Однако тут начался бурный расцвет нижнего города с его ткацкими фабриками.

С тех пор благосостояние Бомона день ото дня упрочивалось, в то время как Откёры беднели, и наступил момент, когда замок был разрушен, а духовенство окончательно восторжествовало. Людовик XIV превратил церковь в собор, в старом монастырском дворе построили епископский дворец; и вот теперь, по воле случая, потомок Откёров вернулся в эти края, чтобы в качестве епископа управлять тем самым клиром, некогда взявшим верх над его предками после четырехсот лет борьбы.

– Но ведь монсеньор был женат, – заметила Анжелика. – И у него есть сын двадцати лет, не так ли?

Юбертина взяла ножницы, чтобы подправить одну из пергаментных заготовок.

– Да, так мне говорил отец Корниль. О, это очень печальная история… В двадцать один год, при Карле Десятом[71], монсеньор стал капитаном. В двадцать четыре года, в тысяча восемьсот тридцатом, он вышел в отставку. Рассказывают, что до сорока лет он вел рассеянную жизнь – путешествия, приключения, дуэли. И вот однажды вечером, в доме друга в деревне, он встретил Паулу, дочь графа де Валансэ. Она была очень богата и на редкость хороша собой. Ей едва исполнилось девятнадцать, на двадцать два года моложе его. Он безумно влюбился, а она его просто обожала; вскоре сыграли свадьбу. Тогда-то он и перекупил за бесценок, кажется за десять тысяч франков, развалины Откёра: мечтал восстановить замок и поселиться там с женой. На целых девять месяцев они уединились в старом имении в Анжу, отказываясь с кем-либо встречаться. Время летело незаметно… Потом Паула родила сына и умерла.

Юбер, втиравший белила в наколотый на кальке рисунок, переводя его на ткань, поднял голову; он выглядел очень бледным.

– Вот несчастье, – пробормотал он.

– Говорят, Откёр сам чуть не умер от горя, – продолжала Юбертина. – А через неделю, похоронив жену, он принял обет. Это произошло двадцать лет назад, теперь он стал епископом… Но рассказывают, что все двадцать лет он отказывался видеть сына, рождение которого стоило жизни его матери. Он избавился от ребенка, отдав на воспитание дяде, старому аббату, и не желал даже слышать о мальчике, стремясь забыть о его существовании. Но однажды, когда ему прислали портрет малыша, ему показалось, что он вновь видит покойную жену. После его нашли на полу без сознания, точно его оглушили ударом молота… Но с годами молитва, должно быть, помогла избыть великое горе. Добрый аббат Корниль вчера сказал мне, что недавно монсеньор наконец призвал сына к себе.

Анжелика закончила вышивать розу, такую свежую, что казалось, атлас источает аромат. Она снова устремила мечтательный и задумчивый взгляд в залитое солнцем окно.

– Сын монсеньора… – вполголоса повторила она.

Юбертина заканчивала свой рассказ.

– Кажется, молодой человек божественно красив. Отец хотел, чтобы он стал священником. Но старый аббат воспрепятствовал этому, мальчик вовсе не расположен к духовной карьере… К тому же у него миллионное состояние! Говорят, миллионов пятьдесят! Да, верно, от матери ему досталось пять миллионов, а если на них купили в Париже земельные участки, то сейчас это уже миллионов пятьдесят с лишним. И теперь он богат, как король!

– Богат, как король, красив, как бог, – машинально повторила Анжелика мечтательным голосом.

И механически сняла со станка шпульку с золотой нитью, чтобы начать вышивать на сетке большую лилию. Вытащив нить из зажима, она сделала стежок шелковой ниткой, закрепляя кончик золотой нити у самого края пергаментной подложки, дававшей объем. И, уже взявшись за работу, прошептала:

– О, как бы я хотела…

Она не договорила, настолько смутным было ее желание. Снова воцарилась глубокая тишина, нарушаемая лишь тихим пением, доносившимся из церкви. Юбер закончил рисунок, пройдясь кисточкой по намеченным пунктирным линиям; и орнамент проявился на красном шелке белым цветом.

Юбер снова заговорил:

– Как прекрасны были те старые времена! Господа носили одежду, украшенную вышивкой. В Лионе цена на ткани доходила до шестисот ливров за локоть. Если почитать устав и распоряжения по гильдии вышивальщиков, то там сказано, что королевские вышивальщики имеют право реквизировать работников у других мастеров с помощью солдат… А еще у гильдии был герб: на лазурном фоне золотая полоса и три золотых лилии, две вверху и третья в основании… Ах! Какие были прекрасные времена!

Он замолчал, постучал пальцем по ткацкому станку, чтобы удалить пылинки. Затем продолжил:

– В Бомоне до сих пор рассказывают легенду о семействе Откёр, в детстве я часто слышал ее от матери… Страшная чума опустошала город, она унесла уже половину жителей, когда Иоанн Пятый, отстроивший крепость, понял, что Бог послал ему силу для борьбы с чумой. Он шел босиком к больным, опускался перед ними на колени, целовал их в уста, и, как только он касался их со словами «Если угодно Богу, угодно и мне», больные исцелялись. Именно поэтому эти слова стали девизом рода Откёров. С тех пор все они наделены способностью излечивать от чумы… Какие гордые люди! Династия! Монсеньор до того, как посвятил себя вере, звался Иоанном Двенадцатым, и за именем его сына тоже должна следовать цифра, как у короля.

Каждое его слово убаюкивало Анжелику и все больше погружало ее в задумчивость.

– О, как бы я хотела… хотела… – повторяла она.

Держа шпульку, не касаясь золотой нити, она разматывала ее, направляя то вправо, то влево по пергаментной подложке, закрепляя каждый раз шелковым стежком. Большая золотая лилия постепенно расцветала.

– О, как бы я хотела, как бы хотела выйти замуж за принца… Пусть однажды вечером принц, которого я никогда прежде не встречала, придет на закате, возьмет меня за руку и поведет во дворец… И я бы хотела, чтобы он был очень красив и богат, да, самый красивый, самый богатый из всех когда-либо рожденных на земле! И чтобы было слышно, как под моими окнами гарцуют кони, чтобы мне на колени потоком падали драгоценные камни, чтобы золото дождем, золотым ливнем струилось из моих рук, стоит разжать ладони… А еще я бы хотела, чтобы принц безумно любил меня и чтобы сама я любила его до безумия. Мы были бы молоды, чисты и благородны, на веки вечные!

Юбер, оторвавшись от станка, подошел к Анжелике с улыбкой; в то время как Юбертина шутливо погрозила пальцем:

– Вот ведь тщеславная девчонка, ну и аппетиты у тебя! Ишь чего захотела – быть королевой. Конечно, уж лучше мечтать о троне, чем тайком таскать сахар и дерзить, когда тебе делают замечание. Давай продолжай, но на самом деле такие желания от дьявола, это в тебе говорят страсть и гордыня.

Анжелика весело посмотрела на нее:

– Матушка, о чем вы говорите?.. Разве любить красоту и богатство – это плохо? Я полюблю принца, потому что он красив, богат, потому что мне кажется, будто у меня на сердце становится тепло… Вы прекрасно знаете, что деньги меня не интересуют. Что деньги! Знали бы вы, что бы я сделала с этими деньгами, будь у меня их много. Они дождем пролились бы на город, на всех сирых и убогих. Истинное благо, если бы удалось справиться с нищетой! Но прежде всего, я бы наделила богатством вас с отцом. Мне хотелось бы видеть вас в одеждах из парчи, какие носили дамы и сеньоры былых времен.

Юбертина пожала плечами:

– Совсем с ума сошла! Но, дитя мое, ты бедна, ты бесприданница. Как можно мечтать о принце? Ты что, хочешь выйти замуж за человека, который богаче тебя?

– Выйти замуж?.. – В глазах Анжелики мелькнуло глубокое изумление. – Ах да, я бы вышла за него замуж! И если у него будут деньги, к чему мне богатое приданое? Я была бы всем обязана ему и любила бы его еще сильнее.

Эти победоносные рассуждения привели Юбера в восторг. Он был счастлив воспарить вместе с Анжеликой к облакам.

– Она права! – воскликнул он.

Но жена бросила на него недовольный взгляд.

– Дочь моя, ты позже поймешь, когда познаешь жизнь, – строго заметила она.

– Я знаю жизнь.

– Да откуда? Ты слишком молода, ты не ведаешь зла. Пойми, зло существует, и оно всесильно.

– Зло, зло…

Анжелика произнесла это медленно, чтобы понять значение слова. И в ее чистых глазах читалось все то же невинное удивление. Она прекрасно знает, что такое зло, в легендах достаточно часто говорится о нем. Ведь зло – это дьявол, не так ли? Что ж, дьявол всегда возрождается, но всегда оказывается побежден. В каждой битве он повержен на землю, побитый и жалкий.

– Зло… о матушка, если бы вы только знали, как мало меня это волнует! Всего-то и нужно превозмочь себя и жить счастливо.

Юбертина в тревоге махнула рукой:

– Ты заставляешь меня пожалеть, что я растила тебя вдали от людей, в доме, где, кроме нас с отцом, никого нет, и ты так мало знаешь о жизни… О каком рае ты мечтаешь? Как, по-твоему, устроен мир?

Лицо девушки озарилось великой надеждой, она склонилась над станком и тем же плавным движением повела нить.

– Матушка, ты считаешь меня глупой? Мир полон хороших людей. Если человек честен, если он трудится, это всегда вознаграждается… О, я знаю, изредка встречаются и плохие люди. Но стоит ли считаться с ними? Их не так много, и их вскоре ждет наказание… И потом, поймите, мир похож на большой сад. Да-да, на огромный парк, весь в цвету, залитый солнечным светом. Жить так хорошо, жизнь так прекрасна, что она не может быть плохой. – Анжелика оживилась, как будто взволнованная блеском шелка и золота. – Счастье – это совсем простая вещь. Мы, все хорошие люди, мы счастливы. А почему? Потому что мы любим друг друга. Вот так! Ничего сложного… Вот увидишь, когда придет тот, кого я жду. Мы сразу же узнаем друг друга. Я его никогда не видела, но знаю, какой он. Он войдет, скажет: «Я пришел за тобой». И я отвечу: «Я ждала тебя, я твоя». Он возьмет меня, и это будет навеки. Мы отправимся во дворец и будем спать на золотом ложе, инкрустированном бриллиантами. Видишь, все просто!

– Да ты совсем в уме повредилась, замолчи! – сердито перебила ее Юбертина. И, видя возбуждение Анжелики, все еще погруженной в свои мечты, добавила: – Замолчи! Ты пугаешь меня… Несчастная, вот выйдешь замуж за какого-нибудь бедняка и переломаешь себе кости, рухнув с небес на землю. Для нас, бедняков, счастье состоит лишь в смирении и послушании.

Анжелика по-прежнему улыбалась, не собираясь сдаваться:

– Я жду его, и он придет.

– Но она права! – воскликнул Юбер, зараженный горячностью Анжелики. – Почему ты ее ругаешь? Она ведь у нас так хороша собой, что сам король может взять ее в жены. Чего только не бывает на свете.

С грустью Юбертина подняла на него свои прекрасные, мудрые глаза:

– Не поощряй ее совершать неразумные поступки. Кто, как не ты, знает, что значит поддаться зову сердца.

Юбер изменился в лице, и на глазах у него выступили крупные слезы. Жена тут же пожалела, что решила преподать ему урок, и поднялась, чтобы взять его за руку. Но он отвел ее руку и, запинаясь, выговорил:

– Нет-нет, я не прав… Слышишь, Анжелика, ты должна слушаться мать. Мы с тобой оба неразумные, а она судит здраво… Я был не прав, не прав…

Он был слишком взволнован, чтобы вернуться к прерванной работе, и, оставив только что натянутую ризу, начал проклеивать уже вышитую хоругвь, лежавшую на станке. Взяв с ларя горшочек с фландрским клеем[72], он принялся промазывать ее с изнанки, что закрепляло вышивку. Его губы подрагивали, и больше он ничего не сказал.

И хотя Анжелика тоже покорно замолкла, в мыслях она взлетала все выше, в запредельность желания; и все в ней свидетельствовало об этом: восторженно полуоткрытый рот, глаза, в которых отражались голубые дали ее видений. И вот эту-то мечту бедной девушки она и вышивала золотой нитью; на белом атласе возникали и крупные лилии, и розы, и инициалы Девы Марии. Стебель лилии, шитый золотыми дорожками, тянулся вверх, тонкий, как солнечный луч, а длинные вытянутые листья, расшитые пайетками, схваченными канителью, разлетались звездным ливнем. В центре инициалы Пресвятой Девы – выпуклый золотой рельеф с узорами, шитыми гладью, сиявший, как сосуд со Святыми Дарами, в таинственном зареве исходящих от него лучей. И оживали розы из нежных шелков, и засияла дивной белизной сама риза, чудесно расцветшая золотом.

После долгого молчания Анжелика подняла голову. Она с лукавым видом посмотрела на Юбертину и кивнула, повторив:

– Я жду его, и он придет.

Это было чистым сумасбродством. Но Анжелика стояла на своем. Так и будет, она в этом уверена. Ничто не могло поколебать ее радостной убежденности.

– Как я сказала, матушка, так и будет.

Юбертина решила свести дело к шутке.

– А я-то думала, что ты не собираешься замуж, – сказала она, поддразнивая девушку. – Ведь никто из святых мучениц, вскруживших тебе голову, не шел под венец. Вместо того чтобы покориться, они обращали нареченных в свою веру, сбегали от родителей и покорно подставляли шею палачу.

Девушка слушала в ошеломлении. Затем разразилась громким смехом. И в этом звонком смехе слились ее юность, исполненная силы, и жизнелюбие. Все эти истории святых были так давно! Времена изменились, торжествующий Бог больше не призывает умирать за него. В Золотой легенде Анжелику куда больше привлекали чудеса, чем презрение к миру и тяга к смерти. Ах! Конечно же, она хочет выйти замуж, и любить, и быть любимой, и быть счастливой!

– Тогда берегись! – продолжила Юбертина. – Ты заставишь твою святую покровительницу Агнессу проливать слезы. Ты ведь знаешь, что она отказалась от сына префекта и предпочла умереть Христовой невестой?

Зазвонил большой колокол башни, из плюща, густо затянувшего одно из окон апсиды, вылетела стайка воробьев. В мастерской Юбер, по-прежнему хранивший молчание, повесил свежепропитанную клеем хоругвь для просушки на один из вбитых в стену длинных гвоздей. Солнце, передвинувшись, высветило старые инструменты, мотовило, ивовые катушки, медный канделябр; и, когда оно добралось до двух работниц, засиял и станок, на котором они работали, со всеми его приспособлениями и планками, отполированными за века, и атлас ризы, и каннетильи, и пайетки, и катушки с шелком, и моточки золотых ниток. И в этом теплом весеннем сиянии Анжелика посмотрела на только что законченную большую лилию, символ Девы Марии, а затем с искренней радостью ответила:

– Так ведь я и говорю об Иисусе!