Бомон – это два совершенно отдельных независимых городка; расположенный на холме Бомон-л'Эглиз[13], с его старинным собором двенадцатого века, епископским дворцом, который датировался всего-навсего семнадцатым веком, и тысячей жителей, задыхающихся в тесноте его узких улочек; и Бомон-ла-Виль[14], лежащий у подножия холма, на берегу реки Линьоль, старое предместье, которое разбогатело и расширилось благодаря расцвету фабрик, производящих кружево и батист, так что теперь здесь проживает около десяти тысяч жителей, есть просторные площади и красивое здание префектуры, построенное в современном стиле. Эти два округа, северный и южный, связаны между собой лишь общей администрацией. Хотя Бомон-л'Эглиз находится примерно в тридцати лье от Парижа, куда можно добраться за несколько часов, кажется, что он все еще обнесен древними крепостными стенами, от которых сохранились всего три заставы. Люди, которые вот уже пять веков живут здесь, неизменно придерживаются тех же старинных обычаев, передаваемых от отца к сыну.

Разгадка всему этому – собор: он породил все, что здесь существует, и все это бережно хранит. Он подобен патриарху, громада среди горстки низеньких домишек, похожих на выводок дрожащих птенцов, укрывшихся под его каменными крылами. Здесь живут только ради собора, живут собором; ремесленники трудятся и лавочники торгуют лишь для того, чтобы прокормить и нарядить собор с его духовенством; и если доведется встретить нескольких обывателей, то это последние верные прихожане, остатки ушедших в небытие людских толп. Собор – это сердце города, улицы – его артерии, у города нет своего дыхания, за него дышит собор. И поэтому здесь живет душа другой эпохи, оцепенение веры, принадлежащей прошлому; этот замкнутый, как монастырь, закрытый город источает аромат былого мира и истовой молитвы.

В этом таинственном городе ближе всего к собору, плоть от его плоти, стоял дом, где отныне жила Анжелика. Должно быть, когда-то давным-давно некий кюре выдал разрешение строиться здесь, между двумя контрфорсами, основателю гильдии мастеров-вышивальщиков, стремясь накрепко привязать к собору мастера церковных облачений.

Громада церкви с юга нависала над узким садом: с обеих сторон его обхватывали боковые приделы, окна которых выходили на цветочные клумбы, в торце вздымался стройный неф, который поддерживали аркбутаны, а сверху надвигалась массивная кровля собора, крытая свинцовой черепицей. В глубину этого сада, где привольно росли только плющ и самшит, никогда не пробивалось солнце; но вековая тень, падавшая с гигантской шатровой апсиды, овеянная чистотой молитвы и могильных плит, все же была мягкой и пахла свежестью. В этот зеленоватый полусвет, в его спокойную прохладу проникал лишь звон соборных колоколов. Но сам дом, впечатанный в старые камни, вмурованный в них, впитал их холод и их кровь. Дом вздрагивал от любых церемоний, совершаемых в соборе: торжественные мессы, рокот органов[15], голоса певчих, даже сдерживаемые, робкие вздохи молящихся гулко отдавались в его стенах; дом раскачивался в ритме священного дыхания, идущего из незримого источника, а порой даже казалось, что сквозь вобравшую церковное тепло стену просачиваются пары благовоний.

Пять лет Анжелика росла в этом доме, словно в монастыре, отрешенном от мира. Выходила она только по воскресеньям к утренней семичасовой мессе. Юбертина, опасаясь дурного влияния, добилась разрешения не посылать девочку в школу. Этот старый, замкнутый в себе дом в мертвенном покое сада стал для Анжелики целой вселенной. Она жила в мансарде, в комнате с белыми стенами; спускалась по утрам на кухню завтракать; затем отправлялась в мастерскую на втором этаже; и эти старинные помещения, хранимые веками в первозданном виде, да еще каменная винтовая лестница, ведущая в ее башенку, составляли все ее жизненное пространство, ибо она никогда не входила в спальню Юберов и крайне редко бывала в гостиной на первом этаже, а именно эти две комнаты были переделаны в соответствии с современными вкусами. Деревянные балки в гостиной были оштукатурены; потолок украсили карниз с пальметами и лепная розетка в центре; во времена Первой империи комнаты оклеили бумажными обоями с крупными желтыми цветами, тогда же добавили беломраморный камин и мебель красного дерева: геридон, канапе и четыре кресла, обитые утрехтским бархатом. В тех редких случаях, когда Анжелика заходила в гостиную, чтобы сменить образцы вышивки, вывешенные перед оконным стеклом, она выглядывала в окно, и ей открывалась все та же неизменная улица, упирающаяся в портал Святой Агнессы, прихожанин, толкающий дверь собора, которая беззвучно закрывалась за ним, напротив – ювелирная лавка и рядом свечная с выставленными там дароносицами и высокими свечами, оба заведения, похоже, вечно пустовали. Во всей округе Бомон-л'Эглиз от улицы Маглуар за дворцом епископа до Главной улицы, куда выходила улица Орфевр, и Соборной площади, где высились две башни, царил покой. Он витал в дремотном воздухе бледного дня, медленно ниспадая на пустынную мостовую.

Обучением Анжелики пришлось заниматься Юбертине. Правда, она придерживалась расхожего мнения, что женщине достаточно уметь грамотно писать и знать четыре арифметических действия. Но ей приходилось бороться с рассеянностью девочки, которая вечно глазела в окно, хоть вид отсюда открывался весьма унылый, так как окна выходили в сад. Единственной страстью Анжелики было чтение; хотя Юбертина регулярно устраивала диктанты, читая отрывки из рекомендованных классических произведений, девочке так и не удавалось написать хотя бы страницу без орфографических ошибок. И все же у нее выработался красивый почерк, изящный и в то же время твердый, напоминавший неровный почерк, каким славились дамы былых времен. В остальных дисциплинах – таких, как география, история, арифметика, – она отличалась полной невежественностью. Что хорошего в науках? Какая в них польза? Зато позже, перед первым причастием, Анжелика с такой истовой верой выучила от корки до корки катехизис, что поразила всех своей памятью.

В первый год супруги Юбер, несмотря на мягкость характера, нередко приходили в отчаяние. Анжелика, которая обещала стать весьма искусной вышивальщицей, обескураживала их внезапными резкими перепадами настроения, необъяснимой ленью, вдруг одолевавшей ее после нескольких дней образцового прилежания. Порой она вдруг становилась вялой и скрытной, таскала из буфета сахар, краснела, отводила глаза, а если ее ругали, грубила в ответ. Порой, когда ее пытались призвать к порядку, эта гордячка отвечала вспышкой безумного ожесточения, топала ногами, грозила кулачком, готовая громить все вокруг. Тогда они в страхе отступали от маленького чудовища, решив в испуге, что в нее вселился бес. Да кто же она такая? Откуда взялась? Эти подкидыши нередко плод порока или преступления. Дважды супруги решали избавиться от нее, вернуть в Попечительский совет, сожалея, что приютили девочку. Но каждый раз ужасные сцены, от которых содрогался весь дом, завершались потоком слез, пылким раскаянием, Анжелика бросалась на пол, требуя, чтобы ее наказали, причем с такой страстью, что приемные родители неизменно ее прощали.

Постепенно влияние Юбертины возобладало. Она была прирожденным воспитателем, в ней сочетались душевная доброта, благородные манеры, внутренняя сила и кротость, трезвый ум и ровный характер. Она учила Анжелику отречению и покорности, отказу от страсти и гордыни. Жить – значит повиноваться. Необходимо повиноваться Богу, родителям, властям – целая иерархия почитания; стоит выйти за рамки, и ты загубишь свою жизнь. Поэтому после каждой бунтарской выходки, желая преподать девочке урок смирения, Юбертина в качестве наказания поручала Анжелике какую-нибудь черную работу: вытереть посуду, вымыть пол в кухне, – и заставляла довести все до конца, следя за тем, как та, согнувшись, скребет каменные плиты, сначала гневно фыркая, а затем смиряясь. Наставницу особенно тревожила присущая девочке страстность, импульсивность и жестокость порывов. Несколько раз она заставала сцену, когда Анжелика целовала свои руки, видела, что ее завораживают маленькие гравюры с изображением святых мучеников и Иисуса, которые она собирала; затем, однажды вечером, Юбертина обнаружила, что Анжелика, вся в слезах, затихла и опустила голову, приникнув губами к иконке; была еще одна ужасная сцена, когда она решила забрать у девочки картинки, а та ударилась в слезы, рыдая так, будто с нее сдирают кожу. И с тех пор она обращалась с Анжеликой строго, не принимая никаких отказов, нагружая работой; стоило Юбертине заметить, что девочка взбудоражена, глаза горят, а щеки раскраснелись, она тотчас напускала на себя холодный и отстраненный вид.

Кроме того, Юбертина призвала на помощь пресловутую книжечку Попечительского совета. Раз в три месяца инспектор делал в ней очередную запись, и в этот день Анжелика до самого вечера пребывала в мрачном настроении. Стоило ей, доставая из сундучка катушку с золотой нитью, случайно увидеть книжечку, сердце ее болезненно сжималось. Как-то раз она с самого утра выказывала злобное раздражение, с ней не было никакого сладу. Наконец Анжелика в ярости принялась перерывать швейные припасы в сундучке, но, увидав на дне свою книжечку, замерла в потрясении. С плачем она бросилась в ноги к Юберам, униженно лепетала, уверяя их, что они совершили ошибку, подобрав ее, что она не достойна есть их хлеб. С того дня мысль о книжечке нередко помогала ей сдержать гнев.

И вот Анжелике исполнилось двенадцать – возраст первого причастия. Спокойная атмосфера маленького дома, дремлющего в тени собора, в благоухании ладана, отзвуках церковных гимнов, постепенно способствовала правильному развитию этого дичка, бог весть откуда взятого и пересаженного в пропитанную мистикой почву маленького сада; этому способствовали и праведная жизнь обитателей дома, и повседневная работа, и оторванность от остального мира, так что сюда не проникали даже отзвуки сонных окрестностей. Но больше всего этому способствовала нежность, исходившая от великой любви, связывавшей супругов, любви, которая, казалось, лишь возрастала от непрестанных угрызений совести. Юбер проводил дни, пытаясь стереть из памяти страдание, которое он причинил Юбертине, женившись на ней вопреки воле ее матери. Он ясно понимал, что жена винит его в смерти их ребенка, и старался заслужить прощение. Вина уже давно была заглажена, жена его обожала. Однако порой ему случалось в этом усомниться, и это омрачало его жизнь. Чтобы увериться, что проклятие упрямой вдовы утратило силу на том свете, ему хотелось, чтобы у них родился другой ребенок. Это было единственным желанием супругов: ребенок как свидетельство прощения. Юбер буквально поклонялся жене, сотворив ее культ, культ супружеской страсти, пылкой и целомудренной, как ухаживание во время затянувшейся помолвки. В присутствии Анжелики Юбер не решался поцеловать жену даже в лоб, спустя двадцать лет после свадьбы он входил в спальню с трепетом новобрачного. Эта белая с серым комната, оклеенная обоями в букетиках голубых цветов, обставленная мебелью орехового дерева, обитой кретоном, была достаточно скромной. Оттуда никогда не доносилось ни звука, зато веяло нежностью, наполнявшей весь дом. И в этой атмосфере Анжелика росла страстной и вместе с тем безупречно целомудренной.

Созревание девочки довершила книга. Однажды утром в мастерской, перерывая на пыльных полках приспособления для вышивки, Анжелика обнаружила старинное издание Золотой легенды[16] Иакова Ворагинского. Эта книга во французском переводе, датированная 1549 годом и полная ценных сведений о святых и мучениках, была прекрасно иллюстрирована; вероятно, ради картинок ее некогда и приобрел какой-то мастер церковных облачений. Анжелику с некоторых пор как раз волновали старинные ксилографии с ликами святых, восхищавшие ее своей наивной простотой. И когда ей позволяли отдохнуть от работы, она тотчас же брала том in-quarto в переплете из желтой телячьей кожи, и неспешно листала его. Книгу открывал красный с черным титульный лист с адресом книготорговца: «В Париже, на Новой улице Нотр-Дам под вывеской Св. Иоанна Крестителя»; вокруг названия по углам – медальоны с гравированными изображениями четырех евангелистов, внизу сцена поклонения волхвов, а над заголовком – Христос во славе, ступающий по костям. Почти на каждой странице были помещены иллюстрации – рисованные буквицы и гравюры среднего размера: Благовещение – огромный ангел, посылающий сноп лучей хрупкой Марии; избиение младенцев – жестокий царь Ирод и груда безжизненных детских тел; Рождество, ясли, младенец Иисус между Девой Марией и святым Иосифом, который держит свечу; святой Иоанн Милостивый[17], раздающий подаяние бедным; святой Матфей[18], разбивающий идола; Николай Чудотворец[19] в епископской мантии, справа младенцы в купели; всевозможные святые, Агнесса с шеей, пронзенной мечом; Кристина Тирская, чьи груди вырваны клещами, Женевьева с ягнятами, бичевание Юлиании[20], сожжение Анастасии[21], Мария Египетская[22], кающаяся в пустыне, Магдалина[23], несущая сосуд для благовоний. Все новые и новые святые великомученицы представали Анжелике, с каждым разом вызывая у девочки все большее потрясение и благочестивое поклонение. Это напоминало жуткие и в то же время трогательные рассказы, от которых сжимается сердце, а на глаза наворачиваются слезы.

Но постепенно Анжелике захотелось побольше узнать, что именно изображено на гравюрах. Набранный в два столбца на пожелтевшей бумаге текст, казавшийся особенно черным на этом фоне, пугал ее варварским видом готических букв. Однако она привыкла к этому шрифту, разобралась с непривычным начертанием букв, аббревиатурами и сокращениями, смогла разобрать старинные слова и обороты; в результате она начала бегло читать, зачарованная, словно с каждой преодоленной трудностью ей открывалась разгадка тайны. За темными, сложнопостижимыми описаниями ей представал сияющий мир, небесное великолепие. Несколько прочитанных прежде классических произведений, таких сухих и холодных, потеряли для нее интерес. Теперь Анжелику волновала только Золотая легенда, она склонялась над этой книгой, обхватив голову руками, настолько захваченная чтением, что начисто отключалась от повседневной жизни; потеряв представление о времени, она созерцала, как из глубины неведомого возникает и расцветает ее мечта.

Бог милостив, и таковы же все святые. Судьба их предопределена при рождении, о ней возвещают голоса, матери их видят провидческие светлые сны. Все святые прекрасны, сильны и победоносны. Их окружает сияющий ореол, их лица озарены. У Доминика на лбу звезда[24]. Они читают мысли, изрекают во всеуслышание то, о чем люди думают. Они наделены даром пророчества, а их предсказания всегда сбываются. Святых неисчислимо много, среди них есть епископы и монахи, целомудренные девы и блудницы, нищие и особы королевской крови, полуголые отшельники, которые питаются кореньями, старцы-подвижники, которые живут в пещерах и разделяют свой кров с ланями. Их жизнеописания схожи: все они посвящают себя служению Христу, верят в Него, отказываются приносить жертвы ложным богам, претерпевают мучения и умирают во славе. Гонения на них изнуряют правителей. Андрей[25], распятый на кресте, еще два дня продолжает проповедовать двадцатитысячной толпе. Происходят массовые обращения в христианскую веру, так сорок тысяч человек одновременно принимают крещение. Толпа, узрев чудо, либо переходит в новую веру, либо в ужасе разбегается. Святых обвиняют в колдовстве, им задают загадки, которые они сразу же разгадывают, их заставляют вести споры с учеными мужами, а те не могут отверзнуть уста. Когда мучеников приводят в языческие храмы на казнь, то от их вздоха идолы падают с пьедесталов и разбиваются вдребезги. Христианская девственница обвязывает своим пояском шею статуи Венеры, и та тотчас рассыпается в прах. Земля содрогается, храм Дианы рушится, пораженный громом небесным; народы восстают, вспыхивают междоусобицы. И вот палачи нередко молят облаченных в лохмотья святых, обрученных с бедностью, о крещении, а короли преклоняют перед ними колени. Сабина[26] бежит из отцовского дома. Павел[27] не только бросает своих пятерых детей, но и отказывается от возможности мыться. Святые очищают себя умерщвлением плоти и строгим постом, не едят ни пшена, ни масла. Герман[28] посыпает еду пеплом. Бернард[29] перестает ценить вкус различных блюд и признает только вкус чистой воды. Агафон в течение трех лет держит во рту камень[30]. Августин[31] приходит в отчаяние: он согрешил, ибо развлекся, наблюдая за бегущим псом. Святые презирают материальное процветание и здоровье, их радуют лишения, которые умерщвляют тело. И так, ликуя, они живут в садах небесных, где вместо цветов распускаются звезды, а листья деревьев поют. Святые истребляют драконов, они поднимают бури и сами усмиряют их, витают в экстазе на высоте двух локтей над землей. Об их телесных нуждах заботятся вдовые прихожанки, а когда святой испускает дух, женщины во сне слышат голоса, повелевающие похоронить его. С ними происходят необыкновенные истории, чудесные приключения, столь же прекрасные, как роман. И когда через сотни лет вскрывают их могилы, оттуда разносится благоухание.

Но святым противостоят бесы, целые полчища бесов. Они витают вокруг нас, как мухи, и несть им числа. В воздухе этих бесов и прочей нечисти столько же, сколько пылинок в солнечном луче. Ведь они суть пыль и прах. И начинается извечная битва. Святые всегда одерживают победу, однако им вновь и вновь приходится вступать в битву. Чем больше изгоняется бесов, тем больше их возвращается. Так святой Фортунат[32] однажды изгнал из тела женщины целых шесть тысяч шестьсот шестьдесят шесть бесов. Бесы проникают в одержимых, говорят их голосами, а те, повинуясь им, корчатся в жутких судорогах, издают дикие крики. Они забираются в человека через нос, через уши, через рот, и после многих дней непрестанной борьбы исторгаются с дикими воплями. Одержимых можно повстречать на любом перекрестке дорог, и святой, проходя мимо, вступает в битву с бесами. Чтобы спасти юношу, Василий Кесарийский[33] сражался с бесами врукопашную. Макарий Египетский[34], решивший провести ночь среди гробниц, подвергся нападению и отбивался от демонов до самого рассвета. Сами ангелы, которые бдят у изголовья усопшего, чтобы уберечь его душу, обращаются в демонов, чтобы с ними сразиться. В других случаях битва с бесами – это всего лишь состязание духа и ума. Иногда все сводится к шуткам или соревнованию в остроумии, апостол Петр[35] и Симон Волхв[36] являют чудеса. Сатана рыщет вокруг смертных, принимая всевозможные обличья, превращаясь в женщину или в святого. Но стоит одержать над ним верх, как он предстает в своем истинном, чудовищном виде: громадный черный кот[37] ростом больше пса с горящими глазами-плошками, с мясистым и кровавым языком, достающим до пупка, у него толстенный хвост трубой, а из голого зада исходит жуткое зловоние. Главная забота сатаны – сеять кругом ненависть. Люди боятся его и насмехаются над ним. В борьбе с сатаной все средства хороши, вплоть до обмана. И хотя он запугивает людей кипящими адскими котлами, сам вечно остается в дураках. Он ловко заключает сделки, но их ничего не стоит разорвать силой или хитростью. Его способны одолеть даже слабые женщины: так, Маргарита[38] растоптала дьяволу голову, а Юлиания[39] изувечила ему бока цепью. Спокойствие, презрение к злу, поскольку оно бессильно, уверенность в справедливости торжествуют – ибо добродетель всевластна. Стоит перекреститься, и дьявол уже ни на что не способен и с воплем исчезает. Стоит непорочной деве осенить себя крестным знамением, и ад летит в тартарары.

И вот начинается битва сатаны против святых, гонители обрекают их на страшные страдания. Мучеников обмазывают медом и напускают на них полчища мух; палачи заставляют святых ходить босиком по битому стеклу и горящим углям; сталкивают их во рвы, кишащие змеями; подвергают бичеванию кнутом со свинцовыми шариками; заживо заколачивают в гроб и бросают в море; их подвешивают за волосы, а затем волосы поджигают; посыпают раны негашеной известью, обливают кипящей смолой и расплавленным свинцом; сажают на раскаленные добела бронзовые скамьи; надевают на голову нагретый на огне шлем; жгут тело факелами, дробят кости ног на наковальне, выкалывают глаза, отрезают языки, ломают пальцы один за другим. И все эти муки не могут сокрушить святых, они по-прежнему полны презрения и радостно жаждут новых мук. Впрочем, чудеса не иссякают, что крайне утомляет палачей. Святой Иоанн[40] выпивает яд и не испытывает никаких неприятных последствий. Себастьян[41] утыкан стрелами, но с лица его не сходит улыбка. Порой стрелы зависают в воздухе справа и слева от мученика; или же, пущенные лучником, летят вспять и вонзаются в глаз стрелка. Святые пьют расплавленный свинец как ледяную воду. Перед ними смиренно склоняются львы и, как агнцы, лижут им руки. Лаврентий Римский[42] на раскаленной решетке вместо жара ощущает приятную свежесть. Он восклицает: «Презренный, с этого бока уже поджарилось, поверни тело и ешь с этой стороны!» Святая Цецилия, опущенная в кипящую воду, даже не покрылась испариной. Христина Тирская превозмогла все мучения: отец повелел двенадцати мужчинам избить ее, но те изнемогли от усталости; их сменил новый палач, привязал ее к колесу, разжег под ним огонь, но пламя метнулось прочь от костра и поглотило полторы тысячи человек; Христину с камнем на шее бросили в море, но ангелы подхватили ее под руки, а сам Иисус явился, чтобы крестить ее, а затем велел святому Михаилу вернуть ее на берег; другой палач запер ее с ядовитыми змеями, но те ласково обвились вокруг ее шеи; и наконец, Христина целых пять дней провела в горящей печи и распевала там, не испытывая боли. Еще более жестоким испытаниям подвергся Викентий Мученик[43]: ему переломали руки и ноги; разодрали бока железными гребнями, пока не вывалились кишки; его кололи иглами; бросили в костер, но кровь, струившаяся из ран, загасила пламя; тогда его бросили в темницу, пригвоздив ноги к столбу; истерзанный, обожженный, с разверстым чревом, он по-прежнему был жив и ощущал не боль, а сладостный аромат цветов, его темница озарилась ярким светом, он возлежал на ложе из роз, и ангелы небесные подпевали ему. Дивные звуки песнопений и благоухание просочились за стены темницы, и тогда стражники, узрев это чудо, обратились в истинную веру, а префект Дациан, услыхав об этом, в бешенстве рек: «Что еще мы можем сотворить с ним?! Он победил». Такой вопль издали его мучители, ибо мученичество может увенчаться либо их обращением в истинную веру, либо их гибелью. Руки палачей сковывает паралич. Смерть их ужасна, рыбные кости втыкаются им в горло и душат, их поражают громы и молнии, а колесницы разбиваются. Застенки святых осияны божественным светом, Дева Мария и апостолы с легкостью входят туда сквозь стены. Помощь мученикам идет непрерывно, распахивается небесный свод – и является Господь, держа венец, украшенный самоцветами. Но они радостно бросают вызов смерти, и, когда кто-то из них умирает, родичи их ликуют. На горе Арарат испускают дух десять тысяч верующих, распятых на кресте. Под Кёльном гунны расправляются с одиннадцатью тысячами дев. В цирках хищные звери обгладывают кости христиан. Малолетний Кирик[44], который в три года внушением Святого Духа заговорил как умудренный взрослый, погибает мученической смертью. Грудные младенцы наносят оскорбления палачам. Презрение, небрежение собственной плотью и жалкой одеждой, прикрывающей тело, преображают смертную муку в небесное блаженство. Пусть их раздирают на куски, растирают в порошок и жарят на огне – все это есть благо. Еще! Еще! Эта жажда страданий неутолима, и все они взывают к железу, к мечу, пронзающему грудь; лишь это может их убить. Евлалия[45] на костре, среди обступившей ее толпы, которая в слепой ярости поносила ее, сама раздувала пламя, чтобы скорее умереть. И Господь услышал ее, из уст ее вылетела белая голубка и взмыла в небо.

Анжелику завораживало чтение Золотой легенды. И обилие жестокостей, и ликующая радость приводили ее в восторг, с легкостью вознося над реальностью. Но ее занимали и другие, более лирические эпизоды легенды – например, звери, весь собравшийся там Ноев ковчег. Ее привлекали вороны и орлы, которым вменялось в обязанность кормить отшельников. А эти дивные истории со львами! Услужливый лев, который роет яму для Марии Египетской[46]; огненный лев, охраняющий двери домов разврата, куда проконсулы отправляли дев-мучениц; а еще лев, которому святой Иероним[47] доверил осла, потом осла украли, и лев привел его назад. А еще был раскаявшийся волк, который принес назад похищенного поросенка. Святой Бернард[48] отлучил от церкви мух, и те упали замертво. Ремигий и Власий[49] за трапезой кормили птиц, благословляли их и лечили. Франциск[50], «преисполненный великой голубиной кротостью», проповедовал птицам, призывая их любить Бога. «Цикада жила на смоковнице, Франциск протянул руку и позвал ее, и та послушно села на его руку. И сказал он ей: „Пой, сестра моя цикада, и славь с веселием Господа Творца нашего!“» И цикада тотчас запела и улетела, лишь когда он ее отпустил. Эта история долго занимала Анжелику и натолкнула ее на такую мысль: любопытно, если позвать ласточек, прилетят ли они? А еще в этой книге ей попадались такие забавные истории, что она смеялась до упаду. Рассказ про Христофора[51], доброго великана, который перенес мальчика Иисуса через реку, насмешил ее до слез. Она давилась от смеха, читая о злоключениях наставника святой Анастасии, который решил приударить за тремя ее служанками: он приходил в кухню и целовал котлы и сковороды, принимая их за девиц. Перепачканный сажей, в порванной одежде он вышел во двор, где его подстерегали слуги. Узрев его в таком ужасном виде, всего черного с ног до головы, те решили, что наставник обратился в дьявола, поколотили его палками и убежали, бросив на произвол судьбы. Но больше всего рассмешила Анжелику история о том, как святая Юлиания в темнице задала взбучку дьяволу, который пытался соблазнить ее. Она отхлестала его своими цепями. И когда правитель приказал привести ее, она поволокла с собой дьявола, а тот стонал, приговаривая: «Госпожа моя Юлиания, прошу, пощадите меня!» Она же протащила его через весь рынок, а затем столкнула в выгребную яму.

Сидя за вышиванием, Анжелика иногда пересказывала Юберам эти легенды, занимательнее волшебных сказок. Она читала их столько раз, что выучила наизусть: легенду о Семи Спящих[52], которые, спасаясь от преследований, замуровались в пещере и проспали там триста семьдесят семь лет, а их пробуждение чрезвычайно поразило императора Феодосия; легенду о святом Клименте[53], на долю которого выпали многочисленные невероятные и трогательные приключения: его семья – отец, мать, три сына, разлученные великими несчастьями, – наконец воссоединилась благодаря дивным чудесам. У Анжелики текли слезы, ей снился по ночам этот трагический и ликующий мир, она практически жила в этой волшебной стране победивших добродетелей, вознаграждаемых всевозможными радостями.

Когда подошло время первого причастия, Анжелике казалось, что она, как святые, парит в двух локтях над землей. Она представляла себя юной девой христианской церкви первых веков; узнав из Золотой легенды, что нет спасения вне Божественной благодати, она предала себя в руки Господа. Ее приемные родители к вопросам религии относились просто – с тихой смиренной верой: воскресная месса, церковное причастие по великим праздникам – отчасти по традиции, отчасти в угоду заказчикам; из поколения в поколение мастера-вышивальщики на Страстной неделе говели. Юбер порой откладывал в сторону работу, чтобы послушать, как девочка читает свои легенды, и переживал вместе с ней, чувствуя, как от соприкосновения с незримым у него шевелятся волосы на голове. Он был способен на глубокие переживания и прослезился, увидев Анжелику в белом платье. Тот день был похож на сон, оба они вернулись из церкви воодушевленные и усталые. Но вечером Юбертина побранила их; трезвая и рассудительная, она осуждала чрезмерную чувствительность, даже если речь шла о благих намерениях. С тех пор ей не раз приходилось пресекать набожное рвение Анжелики и особенно вошедшее у той в привычку стремление творить милосердие. Святой Франциск обвенчался с бедностью, Юлиан называл бедняков своими господами, Гервасий и Протасий[54] омывали им ноги, Мартин[55] разделил с ними свой плащ. И девочка, следуя примеру святой Лючии, хотела продать все свое имущество, чтобы раздать беднякам. Сначала она раздарила свои личные вещи, а затем принялась опустошать дом. Но хуже всего было то, что она щедрой рукой помогала без разбора всем подряд, в том числе и недостойным людям. Вечером на следующий день после первого причастия Анжелику укорили за то, что она бросила из окна полотенце проходившей мимо пьянчужке, а девочка по старой привычке яростно возражала и грубила. Затем, опомнившись, пристыженная, слегла и не вставала с постели целых три дня.

Шли недели, месяцы. Через два года Анжелике исполнилось четырнадцать, она становилась женщиной. При чтении Золотой легенды в ушах у нее звенело, в тонких голубых жилках на висках пульсировала кровь; теперь она преисполнилась братской нежности к девственницам.

Девственницы – сестры ангелов, это всеблагость, поражение дьявола, всевластие веры. Целомудрие несет благодать, оно – непобедимое совершенство. Святой Дух наделил Лючию таким огромным весом, что тысяча человек и пять пар волов не смогли затащить ее в непотребный дом по приказанию проконсула. Наставник, который попытался обнять Анастасию, ослеп. В мучениях душевная чистота девственниц вырывается наружу, их ослепительно-белая плоть, которую вспарывают железной скребницей, вместо крови источает потоки млека. Десятикратно повторяется в книге легенда о девушке-христианке, которая, убежав от родных, пытается скрыться, переодевшись монахом, но новоявленного монаха обвиняют в том, что он соблазнил соседскую девушку. Юная христианка страдает от клеветы, но не пытается оправдаться, а затем вдруг открывается, кто она, и невинность торжествует. Святая Евгения[56] предстает перед судьей, узнает в нем своего отца и, разорвав рясу, открывается ему. Извечная борьба за целомудрие возобновляется снова и снова, и на пути девственниц всегда произрастают тернии. Святые в своей премудрости также испытывают страх перед женщиной. Мирская жизнь усеяна ловушками, и отшельники удаляются в пустыню, где нет женщин. Они отчаянно борются с соблазнами, бичуют себя, бросаются нагими в колючие заросли или на снег. Один из них, помогая своей матери перейти вброд речку, обернул руку плащом, чтобы не касаться женской плоти. A связанный мученик, которого пытается соблазнить некая девица, откусывает свой язык и выплевывает ей в лицо. Святой Франциск утверждает, что главный его враг – это собственное тело. Святой Бернард кричит: «Вор! Держи вора!», защищаясь от соблазнявшей его женщины, своей хозяйки. Когда женщина, которой папа Лев дал просфору, поцеловала ему руку, он отсек себе кисть, но Дева Мария вернула ее, и запястье срослось. Все святые угодники восхваляют расставание супругов. Святой Алексей был, как известно, богатым человеком; женившись, он повелел супруге хранить целомудрие и навсегда удалился. Святые сочетаются браком лишь накануне смерти. Юстина, терзаемая чувством к Киприану, противится ему, обращает его в истинную веру и идет с ним на казнь. Цецилия, которую возлюбил ангел, вечером, накануне брачной ночи, открывает тайну своему супругу Валериану, и тот готов отказаться от плотских утех и пройти обряд крещения, если узрит этого ангела. И вот в опочивальне он видит, что Цецилия разговаривает с ангелом, а в руках у того два венка из роз; один венок ангел отдает Цецилии, а другой Валериану со словами: «Храните незапятнанными венцы сердца и тела своего». Смерть сильнее, чем любовь, это вызов существованию. Святой Иларий[57], не желая выдавать свою дочь Апию замуж, молится, чтобы Господь призвал ее на небо; девушка умирает, и теперь ее мать просит Илария, чтобы и ее тоже призвал Всевышний; и это желание было исполнено. Сама Дева Мария отнимает у девушек женихов. Так, стоило вступить в борьбу Деве, и дворянин, родственник венгерского короля, отказался от девушки дивной красоты, когда вдруг ему явилась Богоматерь и сказала: «Если я так прекрасна, как ты говоришь, то отчего же ты оставляешь меня ради другой?» И он посвятил себя служению Деве Марии.

Среди всех этих святых у Анжелики были свои любимцы, те, кто тронул ее сердце, тронул настолько, что ей захотелось исправиться. Мудрая Екатерина[58], рожденная в пурпуре, поразила Анжелику тем, что в свои восемнадцать лет в совершенстве постигла многие науки. Вступив в спор с полусотней риторов и грамматистов, которых выставил против нее император Максимин, она парировала все доводы, заставив их замолкнуть. Они были ошеломлены и, не зная, что сказать, не произнесли ни слова. Император обвинил мудрецов в столь позорном поражении. Но все пятьдесят мужей заявили, что признают правоту девицы и примут крещение. И когда тиран услышал это, то, обуреваемый гневом, повелел сжечь их на костре посреди города. По мнению Анжелики, Екатерина была наделена не только красотой, но и в равной степени непобедимой ученостью и горделивой, сияющей мудростью; девочка хотела уподобиться этой святой, чтобы обращать людей в истинную веру и чтобы перед казнью голубка приносила ей в темницу еду.

Но постоянным источником вдохновения для Анжелики была прежде всего Елизавета[59], дочь венгерского короля. При каждой своей бунтарской выходке, когда упрямство брало верх над благоразумием, девочка вспоминала о достойной подражания мягкости и простоте Елизаветы; та уже в пятилетнем возрасте была набожной, отказывалась от игр, спала на голой земле, чтобы воздать почести Богу, позднее, повинуясь воле отца, сочеталась браком с ландграфом Тюрингии, который унижал и оскорблял ее, но она принимала все с улыбкой, хотя ночами горько плакала, а когда овдовела и была изгнана из своих владений, даже в нищете благочестивая Елизавета была счастлива. Ее одежда была такой поношенной, что серый плащ был снизу надставлен сукном другого цвета. Рукава блузы были порваны и залатаны совсем другой тканью. Король, ее отец, послал на поиски Елизаветы некоего графа. И когда граф увидел ее в таком одеянии и в таком виде, он опечалился и с удивлением воскликнул: «Никогда доселе дочь короля не являлась в подобном одеянии, никогда не бралась за прялку!» Елизавета являла пример абсолютного христианского смирения, она делила с нищими кусок черного хлеба, без отвращения перевязывала их раны, носила грубошерстную одежду, спала на земле, ходила босиком. Сколько раз ей доводилось мыть и кухонные плошки, и церковные сосуды, а прячась от слуг, чтобы ее не прогнали, она повторяла: «Ежели бы мне на долю выпала жизнь еще горше этой, и то я бы не возроптала». Так что Анжелика, которая прежде с трудом подавляла гнев, когда ее заставляли скрести кухню, теперь, когда случался у нее подобный порыв, сама бралась за черную работу.

И все же больше, чем Екатерина, больше, чем Елизавета, больше, чем все святые мученицы, ей была дорога маленькая великомученица Агнесса. Сердце Анжелики затрепетало, когда она прочла в Легенде историю юной девы, укрытой волосами, у ног которой она провела ночь под порталом собора. Какое пламя чистой любви! Как она отвергла сына римского префекта, который домогался ее, когда она возвращалась от наставника! «Отыди от меня! Семя греха, источник блуда, пастырь смерти, ибо я уже обручена с другим возлюбленным!» Как она славила своего небесного жениха! «Люблю Того, чья Матерь – Дева, а Отец Его жены не знал. Солнце и Луна дивятся Его красоте; по Его повелению мертвые воскресают». И когда наместник Аспасий «велел вонзить ей в горло меч», она вознеслась на небо, чтобы соединиться с «белым и румяным своим женихом». Вот уже несколько месяцев, особенно в трудные времена, когда в висках стучала жаркая кровь, Анжелика взывала к святой Агнессе, молила ее о помощи; и ей тотчас становилось легче. Она постоянно ощущала ее незримое присутствие, часто приходила в отчаяние, совершив дурной поступок или даже только помыслив о том, что великомученица не одобрила бы. Однажды вечером, когда девочка целовала свои руки, что до сих пор иногда с удовольствием проделывала, она вдруг мучительно покраснела, в смущении оглянулась и, хотя рядом никого не было, поняла, что святая видит ее. Агнесса стала хранительницей ее тела.

В свои пятнадцать лет Анжелика превратилась в очаровательную девушку. Конечно, ни замкнутый образ жизни, ни постоянный труд, ни ажурная тень собора, ни легенды о прекрасных святых девах не превратили ее в ангела во плоти, в образец безупречного поведения. В ней всегда кипели страсти, недостатки неожиданно открывались в тех уголках души, где по недосмотру успевали затаиться. Однако Анжелике бывало стыдно за вспышки гнева, ведь ей хотелось вести себя безупречно! Она была такой человечной, живой, такой неискушенной и чистосердечной! Возвращаясь после долгой прогулки, которую супруги Юбер предпринимали дважды в год, на Троицу и в день Успения Богородицы, она выкопала небольшой куст шиповника и высадила его в садике у дома. Она обрезала его и поливала; куст прижился, разросся, покрылся крупными цветами с дивным запахом; Анжелика наблюдала за шиповником с присущим ей страстным интересом, она не хотела прививать к нему розу, однако надеялась увидеть, что на кусте чудесным образом распустятся настоящие розовые бутоны. Она танцевала вокруг куста, с восторгом повторяя: «Это я! Это я!» И если кто-то подшучивал над ее придорожным дичком, она, чуть побледнев, сама смеялась над этим, сдерживая слезы. Ее фиалковые глаза нежно светились, приоткрытые губы открывали ослепительно-белые зубки, пушистые золотые волосы сияющим нимбом обрамляли чуть вытянутый овал лица. Она подросла, но не казалась хрупкой, шея и плечи сохраняли все то же горделивое изящество, у нее была округлая грудь и гибкая талия; веселая, здоровая, девушка обладала редкой красотой, невинная телом и целомудренная душой, она пленяла своим очарованием. С каждым днем Юберы все больше привязывались к ней. Супруги не раз подумывали о том, чтобы удочерить девочку. Но оба молчали, опасаясь воскресить боль давней утраты. И правда, в то утро, когда муж решился предложить это, Юбертина упала в кресло в спальне и разрыдалась. Разве удочерить ребенка не означает признать, что им уже не суждено родить своего? Но в их возрасте на это рассчитывать не приходилось, и в итоге она согласилась, обрадованная мыслью, что Анжелика станет их дочерью. Когда они заговорили с ней об этом, та, расплакавшись, бросилась им на шею. Само собой разумеется, она будет жить с ними, в этом помолодевшем доме, наполненном ее юностью и смехом. Но с первых же шагов возникло препятствие. Юберы обратились к мировому судье господину Грандсиру, который объяснил им принципиальную невозможность усыновления, поскольку по закону усыновляемый должен достигнуть совершеннолетия. Затем, видя, как огорчены супруги, он предложил процедуру неофициальной опеки: любой человек старше пятидесяти лет может на законном основании взять под опеку несовершеннолетнего, не достигшего пятнадцати лет, став его неофициальным опекуном. По возрасту все подходило, Юберы с радостью согласились; и даже было решено, что позднее они смогут удочерить свою воспитанницу, сделав ее по завещанию своей наследницей, так как по закону это было не запрещено. По поручению Юбера и с согласия его супруги господин Грандсир занялся оформлением опекунства, а затем связался с главой Попечительского совета, чье согласие было необходимо, так как тот считался опекуном всех детей, вверенных совету. Было проведено расследование, и наконец документы передали в Париж назначенному мировому судье. Оставалось только дождаться письменного заключения, подтверждавшего акт неофициального опекунства. Но тут Юберов одолели запоздалые сомнения.

Быть может, прежде чем таким способом удочерить Анжелику, стоит приложить усилия, чтобы отыскать ее семью? Если ее мать жива, разве они имеют право распоряжаться девочкой, не зная наверняка, что та от нее отказалась? А кроме того, в глубине души они опасались, что Анжелика, чье поведение в прошлом не раз их тревожило, возможно, дитя порока; это соображение вновь пробудило их беспокойство. Теперь они так переживали по этому поводу, что лишились сна.

И совершенно неожиданно Юбер предпринял путешествие в Париж. По сравнению с его обычным спокойным течением жизни это было равносильно стихийному бедствию. Он солгал Анжелике, что при оформлении опекунства необходимо его личное присутствие. Он надеялся, что ему хватит одного дня, чтобы все разузнать. Но в Париже на каждом шагу возникали все новые препятствия. Прошла целая неделя, Юбера гоняли из одной канцелярии в другую, он бродил по парижским улицам, расстроенный до слез. Прежде всего, в Опекунском совете его приняли крайне нелюбезно. По административному регламенту детям могли предоставить сведения об их происхождении лишь по достижении ими совершеннолетия. Каждое утро три дня подряд Юбер уходил из очередного учреждения несолоно хлебавши. Он упорствовал, объяснялся в четырех разных кабинетах, утверждая, что является неофициальным опекуном, в итоге заместитель начальника канцелярии, высокий сухощавый мужчина, соизволил сообщить ему, что в деле никаких документов нет и в помине. Имелась лишь запись, что акушерка, которая принесла новорожденную Анжелику-Мари, не сообщила имени матери. В отчаянии Юбер собирался было отправиться в Бомон, когда новое соображение заставило его вернуться в очередной раз, чтобы попросить выдать ему выписку из метрики, где должно значиться имя акушерки. Это оказалось совсем не просто. И все же ему удалось узнать, что акушерку звали мадам Фукар и в 1850 году она проживала на улице Дёз-Эк.

Юбер вновь принялся мерить шагами столичные тротуары. Дома в дальнем конце улицы Дёз-Эк были снесены, и никто из лавочников по соседству не помнил мадам Фукар. Он обратился к справочнику: имя акушерки там тоже уже не значилось. Почти смирившись с неудачей, он брел по улицам, высматривая подходящие вывески, решив заглянуть ко всем местным повитухам, и этот способ оправдал себя: ему посчастливилось наткнуться на старуху, которая воскликнула: «Как же мне не знать мадам Фукар! Такая достойная дама, но на ее долю выпало столько несчастий! Она живет на улице Сенсье, на другом конце Парижа».

Юбер кинулся туда. Наученный горьким опытом, он намеревался действовать дипломатично. Но приземистая и тучная мадам Фукар не стала дожидаться, когда он начнет задавать заготовленные вопросы. Едва он назвал имя ребенка и дату передачи в приют, как она в порыве негодования выложила всю историю. О, так малышка жива! Ну так она может гордиться тем, что ее мамаша – известная шельма! Да, мадам Сидония[60], как ее называют с тех пор, как она овдовела, родом из хорошей семьи, брат ее был министром, что, по слухам, не мешало его сестрице заниматься самыми гнусными делами! И мадам Фукар объяснила, что познакомилась с ней еще в ту пору, когда эта мерзавка торговала фруктами и прованским маслом на улице Сент-Оноре, – они с муженьком перебрались из Плассана в Париж, чтобы попытать счастья в столице. Муж ее приказал долго жить, а через пятнадцать месяцев Сидония родила дочь, – уж не знаю, кто на нее польстился, была она сухая и категоричная, как счет от лавочника, непреклонная, как опротестованный вексель, равнодушная и жестокая, как судебный исполнитель. Ошибку еще можно простить, неблагодарность – никогда! Ведь она, мадам Фукар, кормила эту дамочку, когда та, профукав все деньги от продажи лавки, оправлялась после родов; более того, чтобы избавить ее от младенца, мадам Фукар лично отнесла его куда следует! И в награду за это, когда она, в свою очередь, попала в затруднительное положение, ей не удалось получить от этой мерзавки ни месячного пенсиона, ни даже пятнадцати франков взаймы. Ныне мадам Сидонии принадлежит домик на улице Фобур-Пуассоньер: наверху три жилые комнаты, а внизу магазинчик, где она якобы торгует кружевами, а на самом деле всякой дребеденью. Ах, да-да! Лучше уж быть круглой сиротой, чем иметь такую мать!

Час спустя Юбер уже прохаживался по этой улице. В лавке, описанной акушеркой, он увидел мадам Сидонию: худая, бледная, малопривлекательная дама неопределенного возраста, одетая в поношенное черное платье, все в пятнах сомнительного происхождения. Похоже, воспоминание о некогда случайно прижитой дочери отнюдь не согревало сердце этой торговки. Юбер потихоньку навел справки, но то, что ему удалось разузнать, не поведал никому, даже жене. Однако, все еще пребывая в сомнениях, он вернулся на улицу Фобур-Пуассоньер, чтобы вновь пройти мимо этого таинственного заведения. Может, ему следует представиться и получить согласие на удочерение? Он, как честный человек, должен сам решить, имеет ли право вот так, навсегда, разорвать чужие родственные узы. Все взвесив, он резко развернулся и пошел прочь, а тем же вечером отправился в Бомон.

Юбертина как раз узнала от господина Грандсира, что акт о неофициальном опекунстве уже подписан. Анжелика бросилась в объятия Юбера с немым вопросом, и по ее умоляющему взгляду он понял, что от девочки не укрылась истинная причина его поездки. Поэтому он просто сказал ей:

– Дитя мое, твоя мать умерла.

Анжелика, плача, страстно обняла Юберов. Больше они к этой теме не возвращались. Она стала их дочерью.