В суровую зиму 1860 года[1] Уаза замерзла. Равнины Нижней Пикардии[2] замело снегом; северо-восточный ветер принес обильный снегопад, и на Рождество весь Бомон затянуло белым саваном. Начавшийся утром снегопад к вечеру изрядно усилился, мело всю ночь до самого рассвета. В верхнем городе, на улице Орфевр, упиравшейся в северный фасад собора, намело сугробы, ветер бился в портал Святой Агнессы[3] – старинный портал позднероманского, почти готического стиля, при гладком фасаде обильно украшенный скульптурами. Назавтра, к утру, снега намело почти на три фута.

Улица еще спала, утомленная вчерашним празднеством. Пробило шесть часов. В синеватой мгле рассветных сумерек под медленно и упорно падавшими снежными хлопьями маячило лишь одно живое существо – девятилетняя девочка. Всю ночь она провела, притулившись возле врат, дрожа и пытаясь закутаться поплотнее в свои лохмотья, голова ее была замотана драным платком, на босых ногах грубые мужские башмаки. Похоже, исходив весь город, она сдалась, упав в изнеможении. Ей казалось, что она очутилась на краю света, одна-одинешенька, совершенно всеми заброшенная. Бедняжка совсем ослабла от терзавшего ее голода и смертельного холода, сердце ее глухо билось в груди. Задыхаясь, она прекратила борьбу, лишь тело под резкими порывами ветра, взметавшего снежные вихри, машинально следовало инстинкту, повелевавшему двигаться и искать убежище меж древних камней.

Час за часом шло время. А девочка все сидела, прислонившись к основанию колонны, в простенке меж створок дверей в глубине портала. На колонне была установлена статуя святой Агнессы, тринадцатилетней мученицы, такой же девочки, как она сама, – с пальмовой ветвью и агнцем у ног. А в горельефе тимпана над вратами разворачивалась легенда о принявшей обет безбрачия невинной девочке, изложенная с наивной верой: вот префект, сына которого она отвергла, отправляет ее, нагую, на поругание в непотребный дом, и мгновенно отросшие волосы плащом укрывают девственное тело[4]; вот пламя костра, отпрянув от ее ног, опаляет палачей, поджегших хворост. Агнесса творит чудеса и после смерти: так, Констанция, дочь императора, прикоснувшись к ее мощам, исцеляется от проказы; священник Павлин, мучимый плотским желанием, по совету папы римского преподносит перстень с изумрудом статуе Агнессы, святая дева протягивает палец, а затем вновь сгибает его; дар Павлина, освободившегося от греховных помыслов, можно видеть на пальце статуи и по сей день. В верхней части тимпана Агнесса наконец-то возносится на небеса, где Иисус сочетается браком с этой совсем юной девочкой, даруя ей поцелуй вечного блаженства.

Но когда на улице задул ветер, хлестнул в лицо взметнувшийся снег, угрожая завалить сугробами порог, девчушка перебралась глубже, прижавшись к святым девам, стоящим на колоннах в расширяющемся дверном проеме. Это были спутницы Агнессы, сопровождавшие ее святые мученицы: три справа – Доротея[5], питавшаяся в заточении чудесно ниспосланным хлебом, Варвара[6], запертая в башне, и Женевьева[7], непорочная дева, которая спасла Париж от разрушения; и три слева – Агата[8], с истерзанными и отсеченными грудями, Христина[9], замученная своим отцом, бросившая ему в лицо кусок своей плоти, и Цецилия[10], которую возлюбил ангел. Над ними уходили ввысь арками еще три сомкнутых ряда девственниц, три дуги торжествующей целомудренной плоти в цвету, внизу девы претерпевали мучения, вверху их приветствовали летящие херувимы, и они в восторженном экстазе возносились в небесные сферы.

И еще долго, пока не пробило восемь часов и окончательно не рассвело, беззащитная девочка сидела в своем укрытии. Если бы она не утаптывала снег, ее бы засыпало по самые плечи. Старинные двери за ее спиной затянуло снежной пеленой, как горностаевым мехом, они были такие же белые, как и временный алтарь под серым каменным фасадом, таким гладким, что на нем не осело ни снежинки. Зато большие статуи святых мучениц под арочным сводом снег окутал целиком, от белых ног до волос, сверкающих непорочной белой пеленой. Выше, в сценках, размещенных в тимпане над статуями, снег прорисовал резкими светлыми штрихами маленькие фигурки святых на темном фоне в изгибе свода; и так до заключительной сцены вознесения Агнессы: казалось, что там архангелы славят ее, осыпая ливнем белых роз. И водруженная на колонне статуя маленькой девственницы, с белой пальмовой ветвью и белым агнцем, сияла незапятнанной снежной чистотой невинного тела в этой ледяной недвижности, заморозившей неудержимый взлет всепобеждающего целомудрия. А у подножия статуи скорчилось другое тело, застывшее тело несчастного ребенка, тоже белое, как снег; девочка словно окаменела, и ее было уже не отличить от статуй дев-мучениц.

Но вот где-то справа в цепочке сонных фасадов домов со стуком распахнулись ставни, что заставило девочку встрепенуться. Открылось окно на втором этаже дома, прилепившегося к собору. Из окна высунулась очень красивая темноволосая дама лет сорока; увидев, что ребенок пошевелился, она, несмотря на сильный мороз, на минуту придержала обнаженной рукой створку окна. На ее спокойном лице промелькнули жалость и удивление. Затем, поежившись от холода, она затворила окно. Под старым порванным платком женщина успела разглядеть белокурую девчушку с фиалковыми глазами; вытянутое личико, стройную лилейно-изящную шею, поникшие плечи; о том, что в посиневших от холода ручонках и почти онемевших ножках теплится жизнь, свидетельствовало лишь легкое облачко вылетавшего изо рта пара.

Девочка по-прежнему не сводила глаз с дома. Этот узкий двухэтажный, очень старый домик, построенный в конце пятнадцатого века, притулился меж двух контрфорсов собора, как бородавка между пальцами на ноге великана. Но благодаря такому положению здание прекрасно сохранилось: цокольный этаж – каменный, верхний с деревянным каркасом, облицованным кирпичом, над мансардой на добрый метр выступал щипец крыши, в левом углу выдавалась башенка, где в узком оконце над лестницей еще сохранился старинный свинцовый переплет. Однако здание явно претерпело ремонт и перестройку. Черепица на крыше, должно быть, была уложена уже во времена Людовика XIV. Несложно было распознать и другие новшества той же поры: в мансардном окне, пробитом в навершии башенки, оригинальный витраж заменили на деревянный переплет с частой расстекловкой. От трех сомкнутых оконных проемов во втором этаже осталось два, средний наглухо заложили кирпичами, что привнесло симметрию, как у выстроенных позднее соседних домов. Переделки на первом этаже тоже были видны невооруженным глазом: под лестницей вместо прежней двери, обитой железными полосами, появилась дубовая, украшенная резьбой. Центральную стрельчатую арку сузили, а основание и верх замуровали, так что вместо остроконечного проема, прежде выходившего на замощенную улицу, получился прямоугольный, наподобие большого окна.

Девочка, сама того не замечая, все смотрела на это старинное, солидное, содержащееся в образцовом порядке жилище. На прибитой слева от входа вывеске стершимися черными буквами на желтом фоне было выведено: «Юбер, мастер церковных облачений». Она читала эту надпись, и тут ее внимание привлек стук распахнувшейся ставни. На этот раз открылось квадратное окно на первом этаже: в окне показался мужчина: изможденное лицо, нос, напоминавший орлиный клюв, выпуклый лоб, густые, совсем седые волосы, хотя ему нельзя было дать больше сорока пяти; он тоже минуту не отрываясь смотрел на девочку, у губ обозначилась горестная складка. Сквозь мелкие зеленоватые стекла было видно, что он повернулся, махнул кому-то рукой, и в окне снова появилась та же красивая женщина. Они застыли бок о бок с печальным видом, не сводя глаз с девочки.

Вот уже четыреста лет в этом доме жила семья Юбер, где из поколения в поколение передавалась профессия вышивальщика. Предок, поставлявший церковное облачение для священников собора, выстроил этот дом еще при Людовике XI, другой Юбер при Людовике XIV[11] произвел переделки; а нынешний владелец дома, как и все в роду Юберов, здесь расшивал золотом ризы и туники. В двадцать лет он влюбился в шестнадцатилетнюю девушку по имени Юбертина, причем влюбился так страстно, что, получив отказ от ее матери, вдовы чиновника магистрата, похитил девушку и женился на ней. Она была изумительной красавицей, это и определило всю историю их любви, их радость и горе. Когда, восемь месяцев спустя, беременная Юбертина пришла к больной матери, та на смертном одре лишила ее наследства и прокляла. В тот же вечер Юбертина родила, ребенок умер. Но упрямая мещанка, упокоившись на кладбище, за гробовой чертой так и не простила дочь; с тех пор, несмотря на горячее желание, у Юберов больше не было детей. И двадцать четыре года спустя они все еще оплакивали свою утрату, однако теперь уже не надеялись, что покойница когда-нибудь снимет с них проклятие.

Смущенная их пристальным вниманием, малышка забилась за колонну святой Агнессы. К тому же ее беспокоило, что улица начала пробуждаться: открывались лавки, из домов выходили люди. Улица Орфевр, упиравшаяся в боковой фасад церкви, завершилась бы тупиком, если бы от апсиды у дома Юберов, с другой стороны, улица Солей не опоясывала храм узким коридором, доходя до главного фасада, обращенного на Соборную площадь. Две прихожанки, шедшие мимо, с любопытством посмотрели на маленькую попрошайку, которую в Бомоне видели впервые. По-прежнему медленно и упорно падал снег, с наступлением мертвенно-бледного дня холод, казалось, лишь усилился, под глухой пеленой громадного белого савана, накрывшего город, был слышен лишь отдаленный шум голосов.

Но когда Юбертина отправилась в лавку за хлебом, так как служанки у них не было, и на обратном пути неожиданно предстала перед маленькой дикаркой, та отшатнулась, стыдясь, что от нее все отказались, будто была повинна в этом.

– Малышка, что ты здесь делаешь? Кто ты такая?

Но та не ответила, пряча лицо. Однако от холода девочка уже не чувствовала ни рук ни ног, сознание покидало ее; казалось, сердце ее, превратившись в ледышку, вот-вот остановится. А когда дама отвернулась, стараясь не выказывать, как ей жаль бедняжку, та, совершенно обессилев, обмякла и опустилась на колени прямо в сугроб. Снежные хлопья падали на нее в немой тишине. Женщина, прижимавшая к себе теплый хлеб, увидела, что девочка вот-вот лишится чувств, и снова подошла к ней:

– Послушай, малышка, тебе нельзя оставаться на паперти.

И тут Юбер, выйдя из дома, забрал у жены хлеб и сказал:

– Неси ее скорей сюда!

Юбертина молча подхватила девочку своими сильными руками. Та, безвольно обмякнув, не сопротивлялась: зубы стиснуты, глаза закрыты. Насквозь промерзшая, она была невесомой, как птенец, выпавший из гнезда.

Они вошли в дом, Юбер закрыл дверь, а Юбертина с девочкой на руках проследовала через гостиную, выходившую окнами на улицу. Стену перед большим квадратным окном там украшали несколько вышивок. К этой комнате примыкала кухня, где прежде располагалась приемная. Здесь в почти первозданном виде сохранились открытые деревянные балки на потолке, выложенный плиткой пол, залатанный в двадцати местах, огромный камин с каменным колпаком. На дощатых полках разместилась домашняя утварь, горшки, чайники, миски, отслужившие не один век, старая фаянсовая и глиняная посуда, оловянные блюда. Но в очаг встроили современную плиту, большую чугунную, с блестящими медными накладками. Она была раскалена докрасна, и было слышно, как в чайнике булькает кипящая вода. На краю плиты подогревалась кастрюлька, наполненная кофе с молоком.

– Черт побери! Здесь куда уютнее, чем на улице, – сказал Юбер, выкладывая хлеб на массивный стол времен Людовика XIII, занимавший середину комнаты. – Пристрой-ка девчушку поближе к плите, пусть отогреется.

Юбертина усадила девочку, и супруги стали смотреть, как она приходит в себя. Снег на ее одежде таял, падая тяжелыми каплями. Ее ножки в прохудившихся грубых мужских башмаках были покрыты синяками, а замерзшее тело туго обтянуто ветхим платьицем – внушающие жалость свидетельства страдания и нищеты. Девочку колотил озноб, она открыла глаза, совершенно растерянная, будто перепуганный зверек, очнувшийся в ловушке. Она уткнулась лицом в тряпицу, намотанную вокруг шеи. Юберам показалось, что неподвижная правая рука девчушки покалечена, так крепко она прижимала ее к груди.

– Не бойся, мы тебя не обидим… Откуда ты взялась? Кто ты?

Но от расспросов девочка еще больше пугалась, она оглядывалась назад, будто кто-то стоял у нее за спиной, собираясь ударить. Она украдкой осмотрела кухню, окинув взглядом каменные плиты пола, балки, сверкающую посуду; затем через несимметричные окна старого эркера ее взгляд устремился дальше, в сад, на заснеженные деревья епископского дворца, чьи белые силуэты возвышались над дальней стеной. Кажется, она удивилась, обнаружив слева, за аллеей, собор и капеллы апсиды с романскими окнами. Ощутив наконец идущий от плиты жар, который понемногу разливался по ее телу, она вновь вздрогнула и потупилась, застыв неподвижно.

– Ты здешняя, из Бомона?.. Кто твой отец? – Поскольку ответа не последовало, Юбер подумал, что, возможно, у девочки перехватило дыхание. – Давай-ка вместо расспросов лучше дадим ей чашечку горячего кофе с молоком, – сказал он, обращаясь к жене.

В ответ на это разумное предложение Юбертина тут же поднесла девочке свою чашку. Пока она отрезала два больших куска хлеба и намазывала их маслом, девочка косилась на нее с недоверием и опасливо отодвигалась, но муки голода пересилили страх, и она с жадностью набросилась на еду и питье. Чтобы не смущать ее, супруги замолкли, с волнением наблюдая, как дрожащая детская ручка порой проносит хлеб мимо рта. При этом девочка действовала одной левой рукой, правая оставалась прижатой к телу. Допивая кофе, она чуть не выронила чашку, но неуклюже, как калека, придержала ее локтем.

– Детка, ты что, поранила руку? – спросила ее Юбертина. – Ну не бойся, покажи.

Но едва женщина дотронулась до гостьи, как девочка резко вскочила и принялась яростно отбиваться. В этот момент она выпрямила руку, и сквозь прореху лифа выскользнула книжечка в мягкой обложке, которую она прятала под платьем. Она не успела поднять ее и теперь смотрела, гневно сжав кулачки, как эти незнакомые люди открывают книжечку и читают записи. Это было свидетельство, выданное Попечительским советом департамента Сена по оказанию помощи детям. На первой странице, под изображением в овальной рамке святого Венсана де Поля[12], имелись стандартные графы, но вместо фамилии воспитанницы стоял чернильный прочерк; имя – Анжелика-Мари; дата рождения – 22 января 1851 года, поступила в заведение 23-го числа того же месяца, под номером 1634. Таким образом, отец и мать неизвестны, документы отсутствуют, нет даже метрики, словом, нет ничего, кроме этого казенного удостоверения в бледно-розовом коленкоре. Никто и ничья, просто строка в ведомости, отказ от ребенка пронумерован и задокументирован.

– А-а! Значит, ты подкидыш! – воскликнула Юбертина.

И тут Анжелика в безумном порыве ярости выпалила:

– Да я лучше всех этих! Лучше, лучше, лучше… Я никогда ничего ни у кого не крала, это меня обокрали. Отдайте, это мое!

И такая беспомощная гордость, такое стремление быть самой сильной сотрясали эту маленькую женщину, что супруги Юбер были поражены. Светловолосую девочку с фиалковыми глазами и длинной изящной шеей было не узнать. Глаза на разгневанном лице потемнели, а на нежной шее вздулись жилы. Теперь, когда ей стало жарко, она выпрямилась с шипением, как змейка, пойманная в снегу.

– Ну отчего ты злишься? – с мягким укором спросил вышивальщик. – Мы просто хотели узнать, кто ты, ради твоего же блага.

И через плечо жены он заглянул в книжечку. Юбертина перелистнула страницу. На второй странице было указано имя кормилицы: «Младенец Анжелика-Мари, передана 25 января 1851 года на попечение Франсуазе, жене господина Амлена, профессия – фермер, проживает в коммуне Суланж, округ Невер; оной кормилице при передаче ребенка выданы деньги на питание за первый месяц, а также на пеленки и прочее детское приданое». Далее следовала запись о крещении за подписью капеллана детского приюта, затем данные медицинского освидетельствования при поступлении и передаче ребенка. Колонки цифр помесячных платежей и ежеквартальные суммы занимали еще четыре страницы, на каждой из которых стояла неразборчивая подпись инспектора.

– Невер?.. – спросила Юбертина. – Так ты воспитывалась в окрестностях Невера?

Анжелика, красная от возмущения оттого, что не сумела остановить их, снова было замкнулась в ожесточенном молчании. Но гнев заставил ее заговорить о своей кормилице:

– Ах, мама Нини задала бы вам жару. Она за меня заступалась, хоть при случае могла отвесить затрещину… Наверняка там, на хуторе, даже в хлеву мне было бы лучше…

Ее голос срывался, девочка отрывисто, бессвязно рассказывала о лугах, где пасла корову Рыжуху, о том, как играла с ребятишками возле проезжей дороги, как они пекли гречишные блины, как ее укусила здоровенная собака.

Юбер прервал ее, прочтя вслух:

– «В случае тяжелой болезни или плохого обращения с ребенком, находящимся на попечении, субинспектор имеет право передать его другой кормилице».

Ниже значилось, что 20 июня 1860 года девочка Анжелика-Мари была передана Терезе, супруге Луи Франкома, владельца цветочной лавки, проживающего в Париже.

– Все ясно, – сказала Юбертина. – Ты заболела, и тебя отправили обратно в Париж.

Но это было еще не все; супругам Юбер удалось что-то понять, лишь когда они мало-помалу вытянули из Анжелики всю историю. Луи Франком, который приходился маме Нини двоюродным братом, приехал на месяц в родную деревню, чтобы оправиться от перенесенной лихорадки; и его жене Терезе так понравилась девочка, что она добилась разрешения забрать ребенка с собой в Париж, где твердо намеревалась обучить ее цветочному ремеслу. Но три месяца спустя ее муж скончался. Убитая горем женщина была вынуждена переехать к брату, кожевнику Рабье, в Бомон. А в первых числах декабря и она умерла, поручив девочку своей невестке. С тех пор Анжелике доставались лишь оскорбления, побои и всяческие издевательства.

– Рабье… – пробормотал Юбер, – Рабье, да-да! Кожевники, на берегу Линьоля, в нижнем городе… Муж пьет, жена погуливает.

– Они обзывали меня подкидышем с помойки, – с возмущением рассказывала Анжелика, оскорбленная до глубины души. – Говорили, что ублюдкам самое место в сточной канаве. Бывало, она меня поколотит, а потом выставит на пол миску с объедками, будто кошке. Нередко я ложилась спать голодная… Господи! Впору было удавиться! – Девочка в отчаянии махнула рукой. – Вчера, в сочельник, они с утра напились, а потом накинулись на меня, грозились выдавить глаза пальцами, так, забавы ради. Я увернулась, тогда они принялись колошматить друг друга, да так и рухнули оба прямо посреди комнаты. Я решила, что померли. Я давно уже поняла, что надо бежать от них, но хотела непременно забрать свой документ. Мамушка Нини много раз показывала мне книжечку и все твердила: «Видишь – это все, что у тебя есть, без этой книжечки ты не человек». И с тех пор, как умерла мама Тереза, я знала, что они ее прячут в верхнем ящике комода… Так вот, я перешагнула через них, схватила книжечку и побежала. Я очень боялась ее потерять, поэтому прижимала к себе изо всех сил. Мне казалось, она такая заметная и выпирает под платьем, что ее тотчас увидят и захотят отнять. Господи, как я бежала, а когда стало совсем темно, вся закоченела и приткнулась у этих дверей. Я так промерзла, будто попала на тот свет. Но это ничего, зато я ее не выронила, вот!

Юбертина уже закрыла книжечку и собиралась вернуть беглянке, но та внезапно выхватила ее, бросилась к столу и уселась, рыдая и прижимая к щеке розовый коленкоровый переплет. Пережитое унижение сломило ее гордость; казалось, Анжелика обмякла всем телом. Эти горестные странички с потертыми уголками представляли для бедняжки истинное сокровище, они были единственным звеном, связывавшим ее с прошлой жизнью. Она не могла сдержать отчаяние, слезы лились рекой, не принося облегчения, но теперь открылось ее заплаканное прелестное личико с чисто очерченным чуть удлиненным овалом и фиалковыми глазами, посветлевшими от печали. Изящный наклон шеи придавал ей сходство с юной Агнессой с соборного витража. Внезапно светловолосая девчушка, стосковавшись по ласке, схватила руку Юбертины, прижалась к ней губами и пылко поцеловала.

Взволнованные до глубины души Юберы бормотали, едва сдерживая слезы:

– Дорогое дитя, бедняжка!

Так она, стало быть, вовсе не такая испорченная? Наверное, можно справиться с озлобленностью, которая так их напугала?..

– Ох! Пожалуйста, не прогоняйте меня, – твердила она, – не отсылайте меня назад!

Супруги переглянулись. Они еще с осени подумывали о том, что хорошо бы взять в дом помощницу, обучить ремеслу какую-нибудь девочку, которая внесла бы радость в их дом, омраченный бездетностью. И решение было тотчас принято.

– Ты согласна? – спросил Юбер.

Юбертина, помолчав, тихо ответила:

– Конечно.

Они немедля занялись формальностями. Мастер отправился к господину Грандсиру, мировому судье северного округа Бомона, и рассказал всю историю. Тот приходился Юбертине кузеном, из всей родни она лишь с ним поддерживала отношения. Судья взялся за дело и написал в Попечительский совет, указав регистрационный номер из книжечки; личность Анжелики тотчас подтвердили и передали в обучение супругам Юбер, пользовавшимся заслуженной репутацией.

Помощник инспектора Попечительского совета, придя к ним домой урегулировать формальности, подписал с новым хозяином договор, в соответствии с которым тот должен был обращаться с ребенком бережно, содержать подопечную в чистоте, обеспечивать регулярное посещение школы и церкви, предоставить ей отдельную кровать. Со своей стороны, администрация обязалась возмещать расходы на содержание и в установленном порядке снабдить девочку одеждой.

Через десять дней все было улажено. Анжелику поселили наверху, рядом с чердаком, в мансарде, ее комнатка выходила окнами в сад; и ей уже дали первые уроки вышивания. В воскресенье, перед тем как вести девочку к утренней мессе, Юбертина открыла стоявший в мастерской старый сундук, где хранился весь приклад для золотного шитья. Она положила книжечку Анжелики на дно коробки со словами:

– Смотри, куда я ее кладу, запомни место, ты сможешь взять ее отсюда, коли понадобится.

Подойдя этим утром к собору, Анжелика вновь оказалась у врат портала Святой Агнессы. Всю неделю стояла оттепель, а после вернулись такие сильные холода, что подтаявший снег на скульптурах застыл причудливым нагромождением соцветий и острых сосулек. Выстроилась вереница ледяных дев в прозрачных платьях, отороченных хрустальными кружевами: Доротея держала факел и с ее рук стекали чистые как слеза капли; Цецилия оказалась увенчана серебряной короной, с которой осыпались сверкающие жемчужины; истерзанная грудь святой Агаты облеклась в прозрачные ледяные доспехи. При взгляде на сценки тимпана на своде стрельчатой арки портала казалось, что маленькие девственницы уже много веков покоятся за стеклом гигантского прозрачного саркофага, отделанного драгоценными камнями. А с плеч Агнессы спадала королевская мантия, сотканная из света и расшитая звездами. Ее ягненок воссиял алмазным руном, а пальмовая ветвь обрела небесно-голубой оттенок. Морозная чистота своим великолепием преобразила врата собора.

Анжелика вспомнила ночь, проведенную на паперти под сенью святых дев. Она подняла голову и улыбнулась им.