Возвращаться в Россию я решил все-таки через Вену, хотя первоначальный план предполагал остановку в Берлине для личного контроля над деятельностью Второва и Полякова. Впрочем, обдумав все, я пришел к выводу, что мистер Дэвис и его обновленная команда банкиров вполне способны справится с текущими задачами в германской столице без моего непосредственного участия. Вена же манила не только своим стратегическим положением на дипломатической карте Европы и возможностью провести важный зондаж в отношении австро-венгерской позиции по Китаю, сколько одни важным делом.
Я все отчетливее понимал, что тема затянувшихся спиритических сеансов и мистических откровений в Петербурге начала себя исчерпывать, становясь опасной в своей предсказуемости. Менелика следовало аккуратно и без лишнего шума эвакуировать обратно домой к семье, организовав его исчезновение так, чтобы оно выглядело естественным завершением его миссии — ушел странствовать в иные измерения. Иначе августейшая семья, перенасытившись эзотерическими истинами, могла окончательно потерять интерес к личности медиума. Или не дай бог вообще его разоблачить. Благо Менелик все лучше и лучше говорил по-русски. На смену ему должен был прийти человек совершенно иного склада — ученый, чьи идеи обладали бы магнетизмом тайны, но при этом имели под собой некое подобие научной базы, способной надолго завладеть умами Николая и Александры Федоровны.
Этим человеком в моем плане должен был стать Зигмунд Фрейд, который в нынешнем 1899 году еще оставался фигурой малоизвестной широкой публике и находился в состоянии затяжного конфликта с официальным научным сообществом Вены. Он как раз заканчивал свой фундаментальный труд о толковании сновидений, и его теории о подсознательном, о скрытых пружинах человеческой психики и влиянии детских травм на взрослую жизнь казались мне идеальным инструментом для того, чтобы занять внимание царицы на ближайшие несколько лет. В ее снах и воспоминаниях можно было копаться бесконечно, а сложность и новизна психоанализа гарантировали, что при дворе не останется места для различных проходимцев и «святых старцев», которые могли бы «поломать» мою игру. Если мне удастся переманить этого великого психиатра в российскую столицу, я смогу выстроить надежный заслон, при котором появление любого подобия Распутина станет физически невозможным из-за плотной интеллектуальной опеки.
Судя по отчетам, которые я получил обратившись к «Пинкертонам», сейчас Фрейд жил весьма скромно в своей квартире на Берггассе, принимая немногих пациентов с неврозами и борясь со скепсисом коллег. Поэтому предложение крупного государственного контракта и личные гарантии широкого издания его книг в России должны были привлечь внимание ученого. Я планировал представить это как научную экспедицию или долгосрочный курс консультаций для высшей аристократии, прекрасно понимая, что возможность получить неограниченные ресурсы для исследований и признание на самом высоком уровне станет для амбициозного доктора решающим аргументом.
Поезд, в составе которого находилась специальная грузовая платформа с тщательно зачехленным «Авионом-Адером», втягивался под величественный дебаркадер Вестбанхофа с положенными торжественными свистками, оглашавшими огромное пространство из стекла и железа. Архитектура вокзала своей характерной треугольной крышей вызывала в памяти очертания московского Манежа, однако это мимолетное сходство мгновенно разрушалось при взгляде на массивные восьмигранные башни по бокам и пристроенные с обеих сторон флигели, в которых располагались службы путейского ведомства. Стоило составу окончательно замереть, как над перроном грянул торжественный марш в исполнении военного оркестра, звуки которого многократно усиливались эхом под высокими сводами.
Встреча была организована с истинно имперским размахом — вдоль платформы выстроилось плотное оцепление из гвардейцев в парадной форме, чьи начищенные кирасы и шлемы отражали скудный свет, пробивавшийся сквозь закопченные стекла крыши, а полиция вежливо, но решительно сдерживала толпу любопытствующих обывателей. Все это в лучшую сторону отличалось от чопорной сдержанности англичан. Я мысленно поставил австриякам несколько плюсиков.
От императорского дворца для сопровождения нашей делегации был прислан флигель-адъютант Его Величества, подполковник барон Максимилиан фон Вальдбург. Это был худощавый мужчина лет сорока с безупречной выправкой и тонкими, словно высеченными из мрамора чертами лица. Его бледность выгодно оттеняли аккуратные серебристые бакенбарды. Прямо на зависть всем мужчинам. К моему глубокому удивлению, барон заговорил на чистейшем русском языке, практически лишенном иностранного акцента.
— Второй иностранный в университете плюс практика — честно признался барон после моего прямого вопроса
— Позвольте приветствовать вас в столице нашей империи, граф, — произнес он, слегка щелкнув каблуками и прикладывая руку к козырьку. — Его Величество Франц Иосиф выразил надежду, что ваше пребывание в Вене будет не только плодотворным с точки зрения демонстрации достижений в сфере авиации, но и приятным. Я назначен вашим личным проводником и помощником на все время визита, и моя задача — сделать так, чтобы вы ни в чем не испытывали нужды.
Я поблагодарил барона, отметив про себя, что его назначение было далеко не случайным: человек с таким знанием языка и придворного этикета должен был стать не просто экскурсоводом, но и внимательным наблюдателем за каждым моим шагом. Не из разведки ли он?
Мы направились к выходу, где нас ждала кавалькада роскошных экипажей, готовых везти нас через весь город.
Весенняя Вена встретила нас ласковым теплом и тем особенным ароматом цветущих каштанов, который, казалось, пропитал собой даже вокзальный воздух, обычно пахнущий лишь углем и машинным маслом.
Путь к отелю пролегал по знаменитой Рингштрассе, которая в этот утренний час была заполнена фланирующей публикой. Дамы в изысканных шляпках и с кружевными зонтиками неспешно прогуливались вдоль фасадов Ратуши и Парламента, а офицеры в разноцветных мундирах многочисленных полков империи придавали толпе пестроту и блеск. Молодая листва каштанов образовала над бульваром зеленый шатер, сквозь который просеивались солнечные лучи, рисуя на мостовой причудливые узоры. Вена казалась городом, не знающим тревог, погруженным в вечный праздник жизни, где звуки катящихся кэбов и цокот копыт смешивались с далеким перезвоном церковных колоколов.
Мы с полковником Кованько остановились в «Бристоле», роскошном отеле, расположенном прямо напротив здания Венской оперы. Из окон наших номеров открывался великолепный вид на монументальный портик театра, украшенный аллегорическими статуями, и мы, переглянувшись с Александром Матвеевичем, твердо пообещали, что мы обязательно выкроим время в нашем плотном графике, чтобы посетить одно из представлений.
Вечер того же дня был посвящен торжественному приему в Хофбурге, зимней резиденции Габсбургов. Величественные залы дворца, освещенные тысячами свечей, вставленных в хрустальные люстры, поражали воображение богатством отделки и строгостью церемониала, который оттачивался веками. Нас провели через бесконечную анфиладу комнат, где на стенах висели портреты предков правящей династии, пока мы не оказались в главном приемном зале, где уже собрался цвет австрийской аристократии и высшего чиновничества.
Император Франц Иосиф стоял в окружении своих приближенных, сохраняя в свои семьдесят лет удивительную прямоту спины и ясность взгляда. На нем был скромный мундир фельдмаршала, украшенный лишь орденом Золотого руна, что резко контрастировало с пышностью нарядов гостей. Рядом с ним находился Франц фон Тун унд Гогенштейн, министр-президент Цислейтании, человек с усталым лицом и глубокими морщинами на лбу, которые выдавали груз ответственности, лежащий на его плечах в эти непростые для Австро-Венгрии годы межнациональных трений. Именно он был главным мотором всей этой двуединой империи и после того, как его «уйдут» дела со славянскими соседями станут совсем тухлыми.
Когда пришла моя очередь быть представленным монарху, я склонился в глубоком поклоне, чувствуя на себе вежливый, но изучающий взгляд императора.
— Мы много слышали о ваших успехах в области воздухоплавания, граф, — проскрипел Франц Иосиф, подавая мне руку для краткого рукопожатия. — Отрадно видеть, что технический прогресс находит таких энергичных сторонников в России. Ваш летательный аппарат — это вызов самой природе.
— Благодарю за высокую оценку, Ваше Величество, — ответил я, стараясь сохранять должную степень почтительности. — Однако я должен заметить, что все достижения в этом деле были бы невозможны без мастерства тех, кто готовит и проектирует эти машины.
В отличии от англичан, на прием был приглашен Кованько, его представили императору после меня.
— Для полета укатана взлетная полоса в Тюркеншанце — вмешался в разговор министр-президент Цислейтании — Там есть высокие холмы, с них удобно взлетать. В случае необходимости, можно приземлиться в воды Дуная и спастись пилоту.
Мы с Кованько переглянулись. Плохая примета заранее такое обсуждать. Тем более Александр Матвеевич попросил ему уступить роль в этом «австро-венгерском» спектакле и я согласился. Не все на себя тянуть одеяло.ь
— Хочу сообщить Вашему величеству, что на предстоящем демонстрационном полете пилотировать аппарат будет полковник Кованько.
Император благосклонно кивнул, оценив этот жест скромности, и перевел разговор на общие темы.
Позже, во время фуршета, я попытался осторожно прозондировать почву в беседе с Францем фон Туном относительно ситуации в Китае и возможных совместных действий на Дальнем Востоке. Я говорил о необходимости защиты европейских интересов в Пекине и о том, что австро-венгерский флот мог бы сыграть более заметную роль в регионе. Однако министр-президент слушал меня с вежливой улыбкой, за которой скрывалось полное отсутствие интереса. Австро-Венгрия практически не имела классических заморских колоний, сосредоточившись на экспансии в Европе и Китай совсем не попадал в планы Габсбургов. Да и флота у австрияков было кот наплакал.
После приема я решил пройтись до отеля пешком, отпустив экипаж и наслаждаясь прохладой весенней ночи. Два охранника шли вперед и сзади, но нужны в них совершенно не было. Вокруг царил мир и покой. Вена в этот час была особенно прекрасна: в парках, мимо которых я проходил, все еще играли небольшие оркестры, исполняя легкие произведения Моцарта и вальсы Штрауса, а звуки скрипок таяли в вечернем воздухе, создавая атмосферу меланхоличного уюта. Я ловил себя на мысли, что мне хотелось бы задержаться здесь подольше, затеряться среди этой пестрой толпы, где слышались немецкая, венгерская, чешская и польская речь, наблюдать за красивыми женщинами разных национальностей, чьи глаза блестели в свете уличных фонарей, и смотреть, как темные воды Дуная несут свои тайны мимо древних стен города.
Но работа не ждала, и завтрашний день обещал быть заполненным подготовкой к полету и новыми встречами, которые могли оказаться куда более сложными, чем сегодняшний светский раут. Я вошел в холл гостиницы, где сонный портье выдал мне ключ от номера. Узнав меня, он подобрался, на неплохом английском произнес:
— Господин граф, вас дожидается знатная дама! Из России. Сняла весь седьмой этаж.
Ого! Кто это у нас так шикует? Портье передал мне запечатанный конверт. Я его вскрыл. И нашел там записку от… Станы. Великая княгиня инкогнито приехала в Вену!
После того, как схлынули первые восторги от встречи, пришлось извиняться перед Кованько, что не могу составить компанию, вести Стану в оперу. А потом в «Захер» кушать знаменитый торт, пить не менее знаменитый кофе. Который по мне не сильно то отличался от обычного. Сделали себе пиар на голом месте…
— Значит, ты следила по газетам за моим европейским вояжем — я запил кофе обычной водой, которую здесь подавали вместе с напитком, уточнил — И поняла, что моя следующая остановка — Вена?
— Именно так! — заулыбалась «черногорка», кокетливо облизывая губы. Вот ведь чертовка и никого не стесняется!
— Прекрати!
— Я так по тебе скучала!
— На нас люди смотрят
— Это потому, что ты во всех газетах!
— Нет, это ты разоделась как на прием в Хофбург.
Стана и правда выдала максимум возможного — потрясающее лиловое платье с низким лифом, большим шлейфом, шляпка со страусиными перьями…
— Как же тут хорошо! — Стана переключилась на окружающий пейзаж в окне — Здесь всё устроено с таким умом и достоинством. Город, дороги, правосудие, даже отношение к женщинам… Разве можно представить, чтобы у нас дама так свободно сидела в кофейне?
— Их процветание — буркнул я — Лишь изнанка нашей нужды. Цесарцы веками благоденствует, эксплуатируя тех же славян как рабочую силу низшего сорта. Богатство всегда рождается из чьего-то разорения.
— Это не Маркс? — проявила любопытство княгиня.
— Нет, Прудон.
— Ты заговорил как заправский анархист, — Стана удивленно взглянула на меня. — Предлагаешь всё отобрать и поделить?
— В том и беда, что передел — это путь к братоубийству и смерти государства. Это как «сухой закон»: благими намерениями только множишь пороки.
— Что же делать?
— Встряхнуть нашу элиту. Отечественная аристократия так рвется в этот «цивилизованный рай», что забывает о собственном доме. Деньги — в берлинских банках, дети — в Сорбонне, старость — в Ницце. Лакейская философия: служить чужим интересам, лишь бы пустили в прихожую.
— Ну теперь то новый избранный Сенат как все благоустроит в России!
— Шанс есть — пожал плечами я, кивнул на «парадиз» за окном — Вон, у австрияков парламент, у немцев рейхстаг… Работают, пускают свежую кровь по венам страны. И все расцвело.
— Ну дай Бог и у нас так будет — послушно согласилась Стана — Пойдем завтра на концерт? Сам Иоганн Штраус дирижирует увертюрой в оперетте «Летучая мышь»!
На Штрауса конечно, надо было сходить. Когда его еще увижу вживую…
— Пойдем!