Полет Кованько заставил меня изрядно поволноваться еще задолго до того, как первые солнечные лучи попытались пробиться сквозь плотную пелену облаков. С самого утра над Веной нагнало тяжелую серую хмарь, а порывистый ветер как бы спрашивал — вы точно решитесь подняться в небо? Погода формально оставалась летной, но общая тенденция к ухудшению условий не вызывала у меня ничего, кроме глухого раздражения и желания немедленно отменить все запланированные демонстрации.

Я подошел к Александру Матвеевичу, который в это время методично проверял натяжение тросов на «Авионе», и тронул его за локоть, пытаясь привлечь внимание к очередному резкому порыву ветра, взметнувшему пыль у края взлетной полосы.

— Полковник! Посмотрите на барометр. Давление падает, а порывы становятся все более непредсказуемыми. Давайте я сегодня подниму машину вместо вас, у меня все-таки чуть больше опыта в управлении этим капризным аппаратом при боковом ветре.

Кованько разогнулся, вытер руки ветошью и посмотрел на меня своим спокойным, чуть усталым взглядом, в котором, тем не менее, читалась железная решимость человека, привыкшего доводить начатое до конца.

— Благодарю за заботу, граф, но я не могу позволить себе такую слабость. Как я буду в дальнейшем учить других пилотов и командовать авиационным отрядом, если спасую перед первым же серьезным испытанием на глазах у всей почтенной публики? Ведь на трибунах будет сам император!

Ну да… Чинопочитание у нас в крови.

Я попытался привести еще несколько аргументов, указывая на то, что «Авион» Адера обладает избыточной парусностью и крайне чувствителен к любым изменениям воздушной среды, но Кованько лишь покачал головой.

— Ничего страшного не произойдет, я не собираюсь устраивать цирковое представление с крутыми виражами. Сделаю стандартную «коробочку», пройду по периметру поля на безопасной высоте и совершу посадку без каких-либо резких движений.

На Тюркеншанце к полудню собралось огромное количество народу, превратив окраину парка в подобие шумного муравейника, расцвеченного яркими платьями дам и строгими мундирами офицеров. Прибытие императорской четы вместе с наследником престола вызвало волну почтительного шепота, прокатившуюся по рядам зрителей, и добавило ситуации еще большего официоза, который сейчас казался мне совершенно лишним. Мы с механиками закончили устанавливать конус-колдун — длинную полотняную трубу, которая должна была указывать пилоту точное направление ветра у самой земли. Ветер дул почти строго вдоль взлетной полосы, что давало некоторую надежду на благополучный взлет и посадку, хотя его порывистый характер продолжал вызывать у меня опасения.

Еще раз внимательно осмотрев все узлы управления и убедившись, что двигатель работает ровно, Кованько наконец занял свое место в кабине «Авиона». Машина задрожала, наполняя воздух характерным треском и запахом касторового масла, после чего медленно покатилась по траве, постепенно набирая скорость. Я замер у края поля, непроизвольно сжимая кулаки и провожая взглядом этот «Авион», который сейчас казался мне слишком хрупким на фоне свинцового неба и нарастающего ветра.

В какой-то момент, когда самолет уже набрал достаточную высоту и начал закладывать первый вираж для выполнения намеченной «коробочки», я увидел, как сильный порыв ветра ударил в левое крыло. На вираже «Авион» внезапно начал заваливаться на бок, его крыло опасно накренилось к земле, и на мгновение мне показалось, что штопора уже не избежать. Ведь мы даже не учили, как из него выходить! Сердце пропустило удар, а в голове мелькнула мысль о том, что конструкция просто не выдержит такой нагрузки и сложится, превратившись в груду обломков. Однако Кованько проявил удивительное хладнокровие: он не стал паниковать, а четким, выверенным движением выправил машину, удерживая ее в горизонтальном полете и постепенно возвращая на заданный курс.

Ко мне подошла Стана, взяла за руку. Видимо почувствовала мое напряжение. Она постоянно щебетала, задавая бесконечные вопросы, которые в другое время могли бы показаться мне любопытными, но сейчас лишь раздражали своей наивностью и полным непониманием опасности ситуации.

— Итон, скажи, может ли женщина со временем стать пилотом и управлять такой грандиозной машиной? — она заглядывала мне в лицо, пытаясь поймать мой взгляд, в то время как я не отрывал глаз от удаляющегося силуэта самолета. — Мне кажется, в этом есть некое высшее проявление свободы, когда ты можешь подняться над суетой города и смотреть на всех с высоты птичьего полета.

— Мне некогда, прости!

Я вырвал руку, отошел от обиженной княгини. Самый ответственный момент.

Я видел, как Кованько заходит на посадку, делая змейку и сбрасывая высоту вместе со скоростью. Ну же! Приземление получилось жестким и не совсем точным: самолет коснулся травы с сильным перелетом, после чего последовал долгий и тревожный пробег по всей длине взлетной полосы. Правда без «козления». Колеса подпрыгивали на неровностях грунта, а хвост машины опасно вилял из стороны в сторону, пока наконец аппарат не замер у самого конца поля, подняв небольшое облако пыли.

Толпа, до этого момента наблюдавшая за действом в напряженном молчании, мгновенно пришла в движение и с радостными криками побежала следом за остановившимся самолетом. Люди размахивали шляпами, выкрикивали поздравления и пытались прорваться сквозь оцепление, чтобы поближе рассмотреть героя сегодняшнего дня. Кованько медленно выбрался из кабины, снял шлем и, несмотря на бледность лица, ответил на овации легким поклоном.

Я подошел к нему, чувствуя, как по спине стекает холодный пот, и протянул руку, помогая ему спуститься на землю.

— С благополучным возвращением, Александр Матвеевич, — произнес я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Это был весьма поучительный полет, особенно тот момент на втором развороте.

Полковник посмотрел на меня, и в его глазах я увидел тень того самого страха, который он так успешно скрывал от публики.

— Да, граф, в какой-то миг я уже прощался с этим грешным миром, но машина оказалась на удивление послушной. Спасибо, за столь прочную конструкцию!

— Адера надо благодарить

Я вытер пот со лба и посмотрел на ликующую толпу, которая уже подхватила Кованько на руки, чествуя его как первого покорителя венского неба. В этот момент я отчетливо осознал одну простую истину, которая станет моим девизом на долгие годы вперед. Лучше сто раз слетать самому, принимая на себя все риски и неся ответственность за каждое движение штурвала, чем стоять на земле и в бессильном оцепенении смотреть, как летают другие, не имея возможности вмешаться и помочь в критическую секунду.

Я шел рядом с толпой, что несла полковника, чувствуя, как ко мне постепенно возвращается спокойствие, и уже прикидывал в уме насчет парашютов. Пора уже их испытать — будет хоть какая-то возможность спастись в воздухе.

* * *

На торжественный фуршет, организованный по случаю успешного полета Кованько, я оставаться не стал, хотя Стана и пыталась удержать меня, красноречиво описывая достоинства венской кухни и важность светских контактов с высшей аристократией империи. У меня на этот день была запланирована встреча совсем иного рода, которая в перспективе могла иметь для будущего России куда более глубокие последствия, чем даже появление собственного воздушного флота. Оставив Александра Матвеевича купаться в лучах заслуженной славы под присмотром министра иностранных дел, я нанял кэб и велел везти меня в девятый район Вены, на Берггассе, 19.

Именно здесь, в обычном на первый взгляд доходном доме, проживал и принимал пациентов человек, чье имя в моем времени стало нарицательным. Но сейчас, в 1899 году, Зигмунд Фрейд был известен лишь узкому кругу специалистов и считался скорее амбициозным чудаком, чем основателем новой религии под названием психоанализ.

Мой визит, однако, осложнился тем, что доктор, несмотря на предварительную договоренность, был занят — его прием затянулся сверх положенного времени. Горничная в накрахмаленном чепце вежливо пригласила меня подождать в приемной. Устроившись в глубоком кресле с высокой спинкой, я невольно стал невольным слушателем драмы, разворачивающейся за закрытыми дверями кабинета. Сквозь дубовую створку доносились приглушенные, но отчетливые всхлипы, переходящие в неконтролируемые рыдания, и женский голос, захлебывающийся от обиды и невысказанной боли, повествовал о каких-то невыносимых душевных муках.

Доктор Фрейд отвечал ей спокойным, низким голосом, в котором слышалась та специфическая профессиональная выдержка, что способна утихомирить даже самую сильную бурю человеческого отчаяния. В конце концов он убедил даму, что сегодняшний приступ — лишь временное обострение, которое требует дальнейшей проработки на следующем сеансе. Когда дверь наконец отворилась, из кабинета вышла молодая женщина с совершенно опухшим от слез лицом, прижимая к груди скомканный кружевной платок и не глядя по сторонам.

Я невольно проводил ее взглядом и тут же зацепился за одну деталь, которая мгновенно переключила мой мозг из режима сочувствия в режим аналитика. На даме был надет безупречный по крою, но чудовищно тугой корсет, который стягивал ее талию до такой степени, что каждое движение казалось механическим и вымученным. При русском дворе, благодаря моим настойчивым советам, царица и большинство фрейлин уже начали постепенно отказываться от этого пыточного инструмента, переходя к более свободным фасонам, но здесь, в Вене, мода всё еще диктовала свои беспощадные условия.

Глядя на ее неестественно прямую спину и то, как тяжело вздымалась ее грудь при каждой попытке сделать глубокий вдох, я внезапно осознал всю абсурдность происходящего. Вот она, едва ли не главная причина половины всех «женских истерий», с которыми доктор Фрейд пытается бороться с помощью разговоров о детских травмах и подавленном либидо. Постоянное сжатие внутренних органов, невозможность полноценно насытить кровь кислородом, хроническое сдавливание диафрагмы — всё это создает в организме состояние непрекращающегося физиологического стресса, который психика интерпретирует как ощущение вечного заточения и надвигающейся катастрофы. Бесконечные обмороки и нервные срывы были прямым следствием неудобной одежды, превращавшей жизнь женщины в ежедневный подвиг выживания в тесной клетке из китового уса.

— Прошу прощения за задержку, граф, — раздался сухой, но энергичный голос, и я обернулся, увидев в дверях хозяина кабинета.

Зигмунд Фрейд выглядел именно так, как на своих самых известных портретах, хотя в его движениях было гораздо больше жизни, чем на застывших снимках будущего. Его борода была аккуратно подстрижена, а глаза смотрели на мир с такой проницательностью, что казалось, он способен видеть скелеты не только в моем шкафу, но и в шкафах моих далеких предков.

— Проходите, пожалуйста. Надеюсь, ожидание не было слишком утомительным. Кофе, чаю?

— Нет, спасибо. Я не надолго.

Мы прошли в кабинет, который больше напоминал музей археологии, чем медицинский кабинет — повсюду стояли статуэтки древних богов, египетские амулеты и стопки исписанной бумаги. Фрейд усадил меня напротив себя, предложил сигару, от которой я тоже вежливо отказался, и сразу же попытался перейти к делу. Но нет, Фрейд начал расспрашивать меня насчет сегодняшнего полета, о котором уже гудела вся Вена.

— Должен признаться, граф, ваш опыт в качестве пилота меня крайне интересует, — он выпустил струю сизого дыма, задумчиво глядя на кончик сигары. — Расскажите, что чувствует человек, добровольно лишающий себя опоры под ногами и поднимающийся в стихию, которая веками считалась прерогативой богов и птиц? Ощущаете ли вы при этом расширение границ своего «я» или, напротив, вас охватывает первобытный ужас перед бездной?

— Это скорее похоже на концентрацию всех чувств в одной точке, доктор, — ответил я, стараясь не вдаваться в излишний пафос. — В кабине самолета нет места для философских размышлений, там есть только борьба за равновесие и попытка подчинить себе потоки воздуха, которые постоянно пытаются тебя уничтожить.

Мы немного поговорили о самоощущениях пилота, Фрейд даже что-то записал. И наконец, я смог перейти к делу.

— Россия сейчас находится в поиске новых путей развития, в том числе и в области медицины духа, если можно так выразиться. Я уполномочен передать вам официальное приглашение посетить Санкт-Петербург. Царская семья готова обеспечить вам полную финансовую поддержку исследований и гарантировать издание ваших трудов на разных языках большим тиражом.

Фрейд заметно удивился, его брови взлетели вверх, а рука на мгновение замерла с сигарой на полпути к пепельнице.

— Это весьма лестное и неожиданное предложение, граф, — медленно произнес он, тщательно подбирая слова. — Однако что именно вызывает такой интерес к моей скромной персоне со стороны российского престола? Уж не связано ли это с определенными… ментальными проблемами внутри правящей династии? До меня доходили слухи о чрезмерной нервозности некоторых членов вашей императорской семьи и их увлечении мистицизмом.

Я позволил себе легкую, едва заметную улыбку, стараясь сохранить нужную степень уклончивости. Зачем вот так сходу рассказывать про истерики Аликс и мистицизм Николая?

— В любой семье, доктор, а тем более в той, что несет на себе бремя управления огромной страной, всегда найдется место для душевных терзаний. Я бы не стал называть это «проблемами» в клиническом смысле, скорее речь идет о необходимости профессионального взгляда специалиста, вроде вас. Я предлагаю вам изучить этот вопрос самому на месте, не полагаясь на слухи, которые часто распространяют люди, далекие от истины.

Фрейд задумчиво побарабанил пальцами по столешнице, его взгляд стал еще более сосредоточенным.

— Россия — это огромный социальный эксперимент, и ваши люди обладают уникальной душевной организацией, сочетающей в себе крайний рационализм и глубочайшую склонность к саморазрушению. Это заманчиво, граф, очень заманчиво. Но я должен завершить свои дела здесь, прежде чем решаться на столь масштабное путешествие.

— Подумайте над моим предложением, доктор, — я поднялся со своего места, протянул Фрейду свою визитку. — Поверьте, визит в Россию придаст вашим исследованиям новое ускорение. И в профессиональном сообществе тоже.

Спускаясь по лестнице, я чувствовал, что семена были посеяны в благодатную почву. Теперь оставалось только ждать, когда амбициозный доктор Фрейд созреет и сам упадет в мои руки.