Чтобы обезопасить себя и не подставиться перед Царским Селом я сделал две вещи. Первое — связался кодом с Картером, объяснил, что пора снова задействовать по-максимуму Менелика. Актер уже вполне владел русским, чтобы проводить сеансы самостоятельно, ему требовалось только инструкция. И я шифровой ее дал. Устраиваем спиритический сеанс с папой Николая — Александром III Так сказать, наша тяжелая артиллерия. Тот должен сообщить сыну, что за грехи надо отвечать и великие князья не выше закона. Тем более французского.
Второе, что я сделал — решился на перелет через Ла Манш. Рисковое мероприятие, но позволяет вернуть внимание общества, которое аплодирует аресту Александровичей и заключению их в тюрьму Санте, обратно к полетам.
Мы с Кованько плотно засели за карты, определили маршрут. Если лететь в ясный безветренный день, да расставить лодки с нанятыми рыбаками через каждые тысячу метров, которые одновременно могут служить спасательным средством, да указывать направления — риск минимален. Я также решил заказать пробковый жилет, который позволит держаться на воде в случае крушения.
— Насколько все это сейчас уместно? — сомневался Кованько — Муравьев потребовал нашего срочного отъезда из Франции из-за скандала с великими князьями.
— Так мы и уедем — успокоил я полковника — Я улечу, вы пароходом во Дувр. Там меня и встретите.
— Разве что так…
Скандал со снятием дипломатической неприкосновенности с Александровичей и их арестом, имел один долгосрочный плюс. А именно, потенциальный разрыв оборонного соглашения между Россией и Францией. Этот договор был невыгоден стране, вовлекал нас плотно в союз, который в дальнейшем превратится в Антанту. «Сердечное согласие» совершенно не было «по любви». Каждый пытался, найти свою выгоду, перебросить на другого все тяготы противостояния с Германией и Австро-Венгрией. Последняя и была нашим главным противником в Европе — вовсе не кайзер. Но мне представлялось, что эта империя — первая в очередь на развал. Уж слишком пестрая, многонациональная и многоконфессиональная. 20-й век ей и так не пережить. Хоть с Первой мировой, хоть без. Если потянуть с нейтралитетом, не вписываться за братушек славян, типа сербов и болгар, которые на протяжении всей истории нас легко сливали — вопрос с Австро-Венгрией решится сам собой. Разумеется, можно и тайком подлить бензинчика в этот костер — тайных операций спецслужб никто не отменял. Эта война ведется бесконечным фоном к любым взаимоотношениям государств.
Кале, небольшой портовый город, встретил нас ветром и запахом моря. Мы прибыли сюда на поезде под усиленной охраной. Народу собралось, яблоку негде упасть. Наш приезд, как я понял, не остался незамеченным. Утром, едва мы выехали из Парижа, я распорядился обзвонить все редакции, сообщить о наших планах. Пусть, знают, что «Русский Икар» готовится бросить новый вызов небу.
Возле отеля, где мы остановились, толпились журналисты, их блокноты и фотоаппараты были наготове.
— Месье граф! — кричали они. — Какова цель вашего полета?
— Вызов природе, господа! — ответил я, наслаждаясь их реакцией. — И дань памяти великому инженеру, Клеману Адеру, чье имя теперь носит наш летательный аппарат.
— А что англичане?
— Ждут нас! С нетерпением.
Я с Кованько дал большую пресс-конференцию. Выложили все на стол. Полностью рассказали про самолет, про технологии, про моторы. Объяснили про маршрут.
— Эти русские совсем спятили! — услышал я в толпе, кто-то ехидно захихикал.
— Господа, вы погибните! Перелететь Канал невозможно, даже для дирижаблей это опасно — какой-то энтузиаст из любителей начал нас поучать, встав в толпе. И это было даже хорошо. Можно побиться об заклад, получить отличную прессу.
Пока журналисты осаждали отель, Кованько и техники занимались подготовкой самолета на поле у маяка на мысе Гри-Не. Я им не мешал, полностью положившись на их профессионализм и дотошность. Занялся личной подготовкой — сходил по лавкам, купил толстый вязаный свитер, плотный моряцкий плащ. Кроме того, достал автомобильный очки-консервы.
Наутро я выглянул из окна — погода миллион на миллион! Высокая облачность, безветренно. Мы тут же выехали к мысу Гри-Не.
На поле уже толпился народ. Казалось, весь Кале собрался посмотреть на это зрелище. Прибыл даже мрачный Муравьев. Начал тут же мне выговаривать за князей, но я его оборвал:
— Никакого отношения к скандалу я не имею. Разве что, как потерпевший. Это дело французский властей, ведите переговоры с ними!
— А откуда у прессы протоколы допроса секретаря и слуг? Каждый божий день новые детали в газетах появляются!
— Точно не от меня. Я уже два дня, как в Кале. Вы вы бы, господин министр, мне спасибо сказали, вместо того, чтобы упрекать.
— Это за что же?
— Если полет удастся, внимание общественности будет отвлеченно от этого позорного дела. Ваши шансы договориться обо всем кулуарно, сильно вырастут.
Возле трибуны я увидел нотариуса и двух фотографов, нанятых Кованько. Их задача была запечатлеть каждый момент этого исторического события и заверить все должным образом.
— Господа, — я взобрался на трибуну, помахал всем рукой под вспышки фотоаппаратов, — сегодня великий день! Я докажу, что человек способен покорить небо. Я верю в гений французских и русских инженеров, в свою свою удачу. До встречи на том берегу.
Я облачился в свой «воздушный костюм» — свитер, плащ, очки, спасательный жилет набитый пробкой.
Сел в самолет, затянул ремни. Документы, деньги в золотых и серебряных монетах, нож — всё это было со мной, в карманах. Умом то я понимал, что тут везде цивилизация — хоть во Франции, хоть в Англии. Но чувствовал себя, словно космонавт и готовился к полету в неизведанное.
Вздохнул, перекрестился. Внутренний голос прошептал: «Что ты делаешь? Ты можешь разбиться. Это безумие». Глядя на далекую синь Ла Манша я почувствовал страх, холодный и липкий. Он прямо сдавил сердце. Но я тут же подавил его. Не время для слабости.
— От винта! — крикнул я, мой голос прозвучал громко и четко.
Техник крутанул пропеллер. Мотор чихнул, закашлялся, но затем, подхватив, загрохотал, набирая обороты. Я прогрел двигатель пару минут, убедившись в его стабильной работе, и взмахнул рукой.
— Поехали!
Авион, который теперь «Адер», с глухим стуком колес, легко начал разбег. Полоса укатанного поля, до этого казавшаяся бесконечной, теперь стремительно сокращалась. Я крепко сжал ручку управления, чувствуя вибрацию под пальцами. Колеса тяжело катились по земле, набирая скорость. Я же смотрел на спидометр. Есть 40 километров в час, пятьдесят!
Я плавно потянул ручку, аэроплан тяжело оторвался от земли. Это был не взлет, а скорее отскок, неуклюжий, резкий. Земля, до этого такая близкая, вдруг отдалилась, самолет начал набирать высоту. Серые скалы с маяком остались позади, а впереди расстилался пролив.
Первый раз меня тряхнуло как раз над линией прибоя. Мой давно забытый инстинкт самосохранения взвыл, требуя повернуть назад. Но я вовремя вспомнил, что учился летать только над сушей, а переход к воде — это всегда сильные завихрения в воздухе. Тут главное выдержать первую болтанку. Дрожащей рукой я выправил аэроплан и понемногу начал загонять его на высоту. Если что-то случится с мотором, то будет возможность спланировать. Куда-нибудь…
Когда «Адер» поднялся метров на триста, я огляделся. Главное — направление. Строго на северо-запад, к Дувру. Уйдешь влево — будешь вечно летать над Ла-Маншем между берегов, уйдешь вправо — Северное море большое, всех примет. Компас, который Кованько приспособил к приборной доске, показывал верный курс. Внизу жил своей жизнью Па-де-Кале. Суетились рыбаки, шлепали каботажники, их лодки казались крошечными коробочками. Я видел и первые спасательные лодки, расставленные по моему настоянию, с ярко-желтыми парусами в черную полоску.
Одна, две, три, четыре лодки-пчелки, дальше уже дымка, и не разглядеть. А совсем-совсем вдали блестели белые скалы Дувра. Солнце у меня за спиной, вот и еще один ориентир. Ничего, долетим.
Когда я прошел над первой лодкой, на ней запалили фальшфейер — сигнал остальным. Я порадовался, все работало. И терзавшие меня страхи отступили. Мотор работал стабильно, болтанка закончилась.
Я поерзал на сиденье — точно нужно было сделать нормальное кресло, вся задница затекла, а я и пятнадцати минут не пролетел. Самолет отозвался на мои шевеления рысканьем по курсу, пришлось сосредоточиться на управлении и терпеть.
Еще минут десять я летел совсем хорошо, изредка пошевеливая педалями или ручкой, парируя небольшие воздушные ямы и порывы ветра. Движок тянул ровно, английский берег все приближался, цепочка фальшфейеров за спиной догорала. Солнце, море внизу… Эх, красота! Только небо, только ветер, только счастье впереди!
Затем тряхнуло. Да так, что я чуть было не выпал из кабины. Вцепившись в ручку, я принялся выправлять аэроплан, но его мотало все сильнее и сильней. Воздух здесь, наверное, перебаламучен двумя потоками — с равнин Кента и с моря, — и нужно было забраться еще повыше. Удерживать ручку становилось все трудней и трудней. Еще немного — и меня просто вытряхнет к чертям собачьим. Я прибавил газу и с удивлением обнаружил, что начала расти температура масла. Стрелка ползла вправо, потом и вовсе застыла в красной зоне. Масло начало плеваться из мотора прямо мне в очки. Красота!
А потом мотор дал клина и перестал тянуть. Пых, пых, и дальше, судя по всему, бултых. Меня замотыляло из стороны в сторону, даже пару раз сбросило с курса. Я держался только мыслью, что до берега всего километра два-три, надо протянуть несколько минут, высота то есть! Просто потихоньку планирую. Или падаю? Хороший вопрос, ни разу не философский.
Я с ужасом считал, сколько я еще продержусь в воздухе, прежде чем рухну в море или на пляж (и еще неизвестно, что хуже), но уже показались скалы Дувра, над ними меня опять тряхнуло восходящим потоком.
Да так, что я взмыл над меловыми скалами и увидел за ними зеленые лужайки Норт-Даунс. Выше, выше, еще выше! Тянуть…
Две минуты! Всего две — и я над нормальной сушей! Поля, луга…
Теперь самое сложное — выбрать площадку для приземления и скинуть змейкой высоту.
Подо мной пронеслись какие-то дома, фермы, я выбрал лужок, начал на него заходить. А там коровы! Сразу не рассмотрел, а теперь уже поздно… Эх, мне бы гудок в самолет!
Впрочем, стадо заметив меня, дружно помчалось влево. А я дал крена и ушел вправо. Самолет коснулся травы колесами, дал козла, потом второго — скорость была все-таки великовата. Но ничего, приземлиться смог и даже ничего не сломал. Ни себе, ни самолету.
А от фермы уже бежали люди.
Я сидел в кабине, ощущая, как дрожь в руках постепенно утихает, а оглушительная тишина, сменившая рев заглохшего мотора, буквально давит на барабанные перепонки. Запах горелого масла и перегретого металла смешивался с невероятно густым, почти осязаемым ароматом свежескошенной травы и солеными брызгами Ла-Манша, который остался позади. Я медленно стянул очки, и посмотрел на коров, которые с флегматичным любопытством жевали жвачку, совершенно не осознавая историчности момента. Тишина длилась недолго, потому что со стороны ближайших фермерских построек, чьи добротные каменные стены виднелись за ровной изгородью, уже подбегала пестрая толпа народа, их голоса доносились до меня обрывками, сливаясь в нестройный гул.
Я с трудом перебросил затекшую ногу через борт кабины и спрыгнул на мягкий дерн, едва не упав от внезапной слабости в коленях после долгого напряжения. Толпа окружила мой побитый стихией аэроплан плотным кольцом, мужчины в кепках осторожно трогали полотно крыльев, женщины прикрывали рты ладонями, а мальчишки норовили заглянуть в самое нутро замершего двигателя. Вперед вышел грузный, широкоплечий мужчина в добротном сюртуке из грубого сукна, чье обветренное лицо и мозолистые ладони выдавали в нем человека, привыкшего к тяжелому труду на земле. Он остановился в паре шагов от меня, заложив большие пальцы за проймы жилета, и окинул мою фигуру, облаченную в кожаную куртку и перепачканные маслом штаны, внимательным взглядом.
— Джон Форман, местный арендатор этих земель. Они принадлежат его милости лорду Принстону, — представился он густым басом, в котором чувствовалась привычка распоряжаться. — А вы, должно быть, и есть тот самый русский граф, о котором трезвонят все газеты, граф ди Сан-Ансельмо?
Я невольно вскинул брови, удивленный тем, что в этой глуши, среди меловых скал и пастбищ, мое имя прозвучало так обыденно, будто я был местным почтальоном, а не первым человеком, перелетевшим пролив.
— Откуда вам это известно, мистер Форман? — спросил я, пытаясь стряхнуть с куртки налипшую пыль и оттереть очки от масла.
— Мы тут в Кенте не дикие люди, ваше сиятельство, — добродушно, но с легкой ноткой обиды ответил он, поправив воротник. — Газеты читать умеем, почту нам доставляют исправно, и вчерашние листки вовсю расписывали, как один отчаянный русский собирается на своем летающем аппарате пересечь канал именно в районе Дувра.
Я не смог сдержать улыбки и кивнул, подтверждая его догадку, что вызвало среди собравшихся настоящий взрыв эмоций.
— Да, это я, перелет завершен успешно, хотя мой мотор и решил уйти на покой чуть раньше, чем я планировал, — произнес я, и в тот же миг Форман обернулся к толпе, вскидывая руки вверх.
— Ура! — закричал он, и этот клич подхватили десятки глоток, после чего меня подхватили сильные руки фермеров и начали качать, подбрасывая к небу, которое еще полчаса назад было моей единственной опорой.
Когда меня, наконец, опустили на землю, слегка дезориентированного и окончательно оглохшего от криков, я спросил Формана о возможности найти ночлег, так как силы мои были на исходе.
— О чем речь, ваше сиятельство, остановитесь у меня на ферме, места хватит, а гостеприимство у нас в Кенте не хуже лондонского, — уверенно заявил он, распорядившись, чтобы аэроплан на руках оттолкали к его дому.
Мужчины дружно взялись за конструкцию, бережно перемещая мой аппарат по полю, словно это была драгоценная реликвия, а не куча дерева и перкаля. Праздник начался стихийно, столы выносили прямо во двор фермы, застилая их грубыми льняными скатертями, и вскоре вся округа наполнилась ароматами жареного мяса и свежего хлеба. Джон Форман, как выяснилось, был вдовцом, но хозяйство в его доме вели две взрослые дочери, настоящие красавицы с крепкими фигурами и здоровым румянцем на щеках. Старшая, Сара, обладала копной каштановых волос, веснушек и смотрела на мир с веселым вызовом, в то время как младшая, Элизабет, отличалась более мягкими чертами лица и золотистыми локонами, выбивавшимися из-под чепца. Обе они были одеты в традиционные платья с тугими лифами, которые подчеркивали их статность, а глубокие декольте, едва прикрытые легкими косынками.
Двор быстро заполнился соседями, пришедшими поглазеть на «летающего графа», и вскоре в воздухе зазвенели кружки с темным, густым элем, а на тарелках горой выросли куски сочного ростбифа и пастушьего пирога — запеченой картошки с фаршем. Форман, восседавший во главе стола, сообщил мне, что последний поезд на Лондон уже ушел, а следующий будет только завтра в обеденное время, так что торопиться было некуда.
— К завтрашнему дню здесь наверняка соберется вся столичная пресса, — заметил он, протягивая мне кружку пива. — А пока нам нужно известить мир, что вы живы и здоровы.
Я взял обрывок бумаги и набросал короткие тексты телеграмм для ведущих изданий, включая «Таймс» и «Дейли Мейл», указав точные координаты своего приземления и адрес фермы Формана. Еще одну телеграмму я отправил на французский адрес Кованько. Мальчишка-посыльный тут же умчался в сторону ближайшего телеграфа, а я, наконец, смог расслабиться, чувствуя, как хмельной эль приятно растекается по жилам, снимая остатки стресса. Дочки Формана подсели ко мне с двух сторон, их близость и запах полевых цветов, исходивший от одежды, действовали на меня опьяняюще. Сара со смехом подливала мне пива, а Элизабет, касаясь своим плечом моего, спрашивала о том, не страшно ли было лететь над бездной, где только чайки могли составить мне компанию.
Вечер опускался на Кентские холмы, окрашивая небо в пурпурные и золотистые тона, во дворе заиграла скрипка, и начались танцы, в которых участвовали все от мала до велика. Я отдыхал душой, чувствуя себя невероятно комфортно среди этих простых, искренних людей, чьи интриги ограничивались лишь спорами о цене на зерно или видами на урожай хмеля. В ответ на их расспросы я начал рассказывать о своем прошлом, которое теперь казалось мне сном из другой жизни, далекой и суровой. Я пересказывал им истории о бесконечных просторах американского фронтира, где закон часто заканчивался там, где начиналась прерия, и где верный револьвер на поясе был единственным гарантом безопасности. Мои слушатели замерли, когда я описывал пыльные улицы маленьких городков, выжженную солнцем землю и лихорадочный блеск в глазах людей, одержимых поисками золота в холодных ручьях Клондайка. Я говорил о кострах под звездным небом, о предательстве и верности, о том, как металл меняет человеческие судьбы, превращая бедняков в королей и наоборот.
Мой голос звучал негромко, но в наступивших сумерках его слышали все, и даже старые фермеры перестали стучать кружками, завороженные картинами далекого мира, который я рисовал словами. Я уже заметно захмелел, и когда звезды окончательно заняли свои места на небосклоне, Сара и Элизабет подхватили меня под руки, чтобы проводить в отведенную мне комнату на втором этаже дома. Мы поднимались по скрипучей деревянной лестнице, и я невольно обеих прихватил за попка. На что они только весело рассмеялись.
В комнате пахло сушеной лавандой и свежим сеном, большая кровать с высокой периной манила своим уютом, обещая долгожданный покой. Элизабет поправила подушки и с улыбкой пожелала мне доброй ночи, задержав свою руку в моей чуть дольше, чем того требовали приличия, после чего вышла, тихо прикрыв дверь.
Однако Сара осталась, она не спешила уходить, медленно развязывая ленты своего чепца и отбрасывая его на стул, ее взгляд стал томным и глубоким в свете единственной свечи. Она подошла ко мне вплотную, и я почувствовал жар ее дыхания, ее пальцы ловко расстегнули верхние пуговицы моей куртки, проникая под ткань и касаясь кожи. Платье Сары, и без того не слишком скромное, скользнуло вниз с ее плеч, открывая взору пышную грудь с темными сосками, которая тяжело вздымалась от частого дыхания. Мы повалились на мягкую перину, и мир окончательно перестал существовать, сузившись до размеров этой комнаты, до вкуса ее губ, пахнущих элем и медом.
Награда нашла героя!