Париж прощался с Клеманом Адером. Событие, которое могло бы стать лишь трагической страницей в истории авиации, усилиями французских властей и моей скромной персоны превратилось в общенациональную скорбь, сравнимую со смертью августейшей особы. С момента гибели Адера прошло всего два дня, и город, до этого бурлящий от весенней легкомысленности, погрузился в торжественный траур, объявленный президентом Лубе. На всех зданиях приспустили флаги, на флагштоках повязали черные ленты, а на улицах царила непривычная для Парижа тишина.

Траурная процессия двигалась медленно. От сгоревших мастерских Адера, где остались лишь оплавленные остовы и пепел, до самого Пантеона, путь был выстлан венками. Вдоль Елисейских полей, по набережным Сены, мимо Лувра и Нотр-Дама, сотни тысяч парижан стояли в скорбном молчании. Их лица, до этого полные праздного любопытства, теперь выражали глубокую печаль, а в глазах многих я видел искренние слезы. Это была дань уважения не только погибшему инженеру, но и идее, которой он посвятил свою жизнь — идее покорения неба, символу человеческого прогресса. Французская нация, опьяненная вчерашним триумфом и мгновенно отрезвленная катастрофой, теперь нуждалась в новом герое, новом мученике, и Адер, как никто другой, подходил на эту роль.

Кузов-катафалка, украшенный черными драпировками, был усыпан цветами — лилиями, розами, гвоздиками, их ароматы, смешиваясь с запахом ладана, витали в воздухе. За катафалком следовала вдова с детьми и президент Лубе, мэр, члены правительства. Их лица было серьезными, сосредоточенными, наверняка они в уме прокручивали траурные речи. Рядом шли представители дипломатического корпуса, генералы, ученые, артисты — весь цвет французской нации. Мы с Кованько шагали сразу за официальными лицами — тут был собственный порядок иерархии, который до нас донес специальный распорядитель.

Я понимал, что потерял не просто талантливого инженера, я потерял соратника, человека, который верил в мои идеи, который был готов идти за мной до конца. Адер ничего не боялся, для него не существовало слова «невозможно».

Церемония в Пантеоне была грандиозной. Его массивные колонны, строгие линии, величественные своды, расписанные фресками, создавали ощущение торжественности и вечности. Гроб Адера, покрытый трехцветным французским флагом, был установлен в самом центре, под куполом, где покоились величайшие сыны Франции. В воздухе витал тяжелый аромат благовоний, смешанный с запахом старого камня и человеческого пота. Звучала траурная музыка, орган наполнял зал глубокими, проникающими до костей аккордами, и каждое слово священника, его монотонный голос, казалось, лишь усиливал ощущение скорби.

После официальной части к кафедре вышел президент Лубе, его голос, до этого низкий, теперь звучал громко и четко, заполняя пространство Пантеона. Он говорил о Клемане Адере как о национальном герое, о его вкладе в науку, о его мечте, о его трагической гибели. В его словах звучала не только скорбь, но и призыв к единству, к продолжению дела Адера. Он говорил о будущем Франции, о ее величии, о том, что даже смерть не может остановить прогресс. Обещал назвать именем инженера один из центральных проспектов Парижа.

После президента подошла моя очередь. Я медленно поднялся на кафедру, чувствуя на себе сотни взглядов, устремленных на меня. Рядом встал переводчик. В этот момент я был не просто иностранцем, я был человеком, который стоял за идеями Адера, который верил в его мечту:

— Мы прощаемся с великим человеком, с провидцем, с тем, кто осмелился бросить вызов земному притяжению. Клеман Адер был не просто инженером, он был поэтом неба, который видел мир не таким, каким он есть, а таким, каким он должен быть. Его мечта — мечта о полете, о крыльях, способных поднять человека над землей — теперь принадлежит всем нам. Он погиб, пытаясь достичь этой мечты, но его смерть не будет напрасной. Его имя навсегда останется в наших сердцах, его идеи — в наших умах. Он показал нам путь, и мы должны идти по нему, несмотря ни на что. Пусть его душа покоится с миром, а его дух вдохновляет нас на новые свершения. Он верил, что небо не имеет границ, и мы — его наследники — докажем, что это правда.

Я закончил свою речь, и в зале повисла тишина. Затем раздались аплодисменты, сначала редкие, потом все более громкие, пока не превратились в оглушительный шквал. Я поклонился и, не оглядываясь, сошел с кафедры.

Французские власти, несмотря на все опасения и внутренние споры, все-таки решили произвести демонстрационный полет с французским флагом на баннере. Уцелевший второй «Авион», осмотрели техники, признали годным к полету. Полотно, шелковое, трехцветное, с золотыми лилиями, было сшито ночью в мастерской Парижской оперы. Я, конечно, предупредил о возможных авиационных эксцессах, ссылаясь на свой опыт в Берлине, где лишь чудо спасло меня от гибели, но властям нужна была демонстрация воли, символ того, что Франция не сдастся перед лицом трагедии.

И полет состоялся.

С погодой повезло — на следующий день после похорон установилась ясная, слегка ветренная погода. Мы с Кованько прибыли на Марсово поле, лично облазили 2-й Авион, все еще раз проверили. Центроплан был в порядке, механизм сброса баннера тоже работал безупречно. Ну а гарантий насчет мотора дать никто не мог — слишком несовершенными они еще были.

Я занял место в кабине, мотор самолета, словно чувствуя ответственность момента, завелся сразу, ровно, без сбоев. Разбег, отрыв, набор высоты — все шло штатно, без сучка и задоринки. Набрав высоту в сотню метров и покачав крыльями, я выпустил баннер. Французский флаг, огромный, развевался за самолетом, словно крылья, и толпа внизу, замерев на мгновение, взорвалась овациями. Я сделал «коробочку» — круг над Марсовым полем, демонстрируя устойчивость и маневренность аппарата. Флагу парусил, но терпимо — просто приходилось компенсировать снос по ветру ручкой. Затем, над центральной трибуной, где стоял президент Лубе, я отцепил баннер. Полотно, медленно, словно прощаясь, опустилось на землю, и сотни рук бросились к нему, пытаясь прикоснуться к символу новой эры. Я знал, что этот флаг тоже поместят в Пантеоне над могилой Адера.

Никакого торжественного фуршета по итогам полета, разумеется, не было. Лишь короткий, формальный прием в Елисейском дворце, где президент Лубе еще раз поблагодарил меня, пожал руку, а затем объявил о трех днях траура по погибшему Адеру. Париж замер, погруженный в скорбь, и я, утомленный, в окружении многочисленной охраны, отправился в свой отель отсыпаться.

На следующий день во французском обществе взорвалась настоящая «бомба». Утренние газеты вышли с сенсационной новостью: доблестной французской полицией схвачено аж шесть человек, подозреваемых в поджогах. Двое из них — русские, слуги великих князей Алексея Александровича и Владимира Александровича. Поймали их, как сообщалось, с помощью новомодного способа — служебных поисковых собак, которые, как оказалось, способны учуять запах керосина даже сквозь плотную ткань.

Сначала пойманные французы, из апашей, раскололись, выложив всю подноготную о найме, поджогах, и о своих иностранных подельниках. А затем и русские, сломленные допросами и давлением, признались. Приказы отдавал секретарь Алексея Александровича. Он же заплатил денег — больше ста тысяч франков. Кроме того, лично купил билеты на поезд, чтобы поджигатели могли скрыться из Парижа. Кассир его сразу опознал.

И вот тут началось самое интересное. Секретарь, этот крепкий орешек, не раскололся. Он, как сообщалось, настаивал на том, что поджег — была его личная инициатива, продиктованная личной неприязнью к графу ди Сан-Ансельмо. Разумеется, в это никто не поверил. Слишком уж много было совпадений, слишком уж очевидными были следы великих князей. Разразился еще больший дипломатический скандал. Между Парижем и Санкт-Петербургом начался обмен нотами.

Парижские власти, движимые возмущением и желанием показать свою принципиальность, пошли на беспрецедентные меры. Они заблокировали полицейскими виллу Флери, где остановились великие князья. Фактически, их посадили под домашний арест. Это был открытый вызов, пощечина русской аристократии, и я, признаться, наслаждался этим зрелищем. Получили то, что заслужили. Все гадали — арестуют ли их по-настоящему или они сумеют выкрутиться под соусом дипломатической неприкосновенности?

В этом новом пожаре меня пытались задействовать обе стороны. Французы, через комиссара Дюбуа, просили меня переговорить с секретарем, чтобы он дал показания на настоящих заказчиков. Царское Село, в свою очередь, паниковало. Через министра иностранных дел Муравьева, чья поездка в Париж фактически оказалась сорванной из-за этого скандала, меня умоляли повлиять на президента Франции Лубе, успокоить французов, замять дело. Писали все — царь, царица, Витте… На что я на встрече с Мурьевым лишь разводил руками, объясняя, что никаких способов повлиять на Елисейский дворец у меня нет. И вообще, я собираюсь в Англию. С новым демонстрационным полетом — получил личное приглашение английской королевы Виктории. Его передал посол Англии в Париже сэр Эдмунд Монсор. Такой бодрый старичок, который сетовал, что если бы не возраст — сам бы выучился на пилота. Поди плохо сесть на самолет и махнуть из Парижа в Лондон на выходные. Ладно, пусть из Кале в Дувр. Всего-то лететь 30 километров через канал.

Тут у меня, конечно, щелкнуло в голове. Смогу ли я перелететь Ла Манш на Авионе? Срок службы моторов мы увеличили, были еще неиспользованные двигатели…

С секретарем я все-таки переговорил. В полицейском участке на Кэ-де-Орфевр, где царила атмосфера напряженного ожидания и скрытого беспокойства, стоял запах сырости, хлорки и едкого табачного дыма. За окном бушевала гроза. Молнии, одна за другой, рвали небо, освещая на мгновение серые стены здания, а гром, раскатываясь по городу, заставлял дрожать стекла. Молоденький секретарь Дуров, сидевший напротив меня за металлическим столом, выглядел на удивление спокойно. Его лицо, чистое, без единой морщины, было обрамлено светлыми, аккуратно зачесанными волосами, а глаза — небесно-голубые, широко раскрытые — горели фанатичным блеском. В них читалась не столько злость, сколько слепая преданность, граничащая с безумием. Он был готов умереть за своих хозяев.

— Неужели ты думаешь, что твоя ложь кому-то поможет? — я начал с угроз, надеюсь в дальнейшем договориться. — Ты лжешь, и твоя ложь будет стоить тебе жизни. За убийство Адера тебя повесят.

Секретарь лишь слегка дернул уголком губ, его взгляд не изменился.

— Я говорю правду. Это была моя личная инициатива. Я ненавижу вас! Вы — лжец, проходимец. Через вас к царской семье проникает дьявол. Будьте вы прокляты! На страшном суде вас ждет ад…

Ого, да он еще и религиозный фанатик.

— Отличный мотив, конечно, на суде его и придерживайся. Авось, сработает. Хотя сомневаюсь, что французы поверят в эту сказку. Они — не дураки, Дуров. Они умеют считать, умеют складывать дважды два. Ну и думаю, что полицейские сейчас разрабатывают других слуг Александровичей.

Я наклонился вперед, глядя ему прямо в глаза, пытаясь пробить эту стену фанатизма.

— Наверняка кто-то что-то да слышал. Может еще какие-то записки передавали. И дипломатического статуса у них нет. Арестуют, кинут в тюрьму, там они все и расскажут наседкам. И тогда твоим хозяевам не удастся уйти от ответственности. Никто им не поможет. Ни Франция, ни Россия.

Дуров отвернулся, прикрыл глаза:

— Ничего я вам не расскажу! Горите в аду

— Это уж как Бог решит. Ты о маме своей подумай, о невесте, что осталась в Питере. Как тебя повесят, что с ними будет?

Картер утром прислал шифрованную телеграмму. Кое-что удалось выяснить об этом секретаре — была папочка на него в дворцовой полиции.

— Думаешь, Алексей Александрович о них позаботится? — продолжал я давить на Дурова — Он вообще хоть о ком-нибудь кроме себя заботился в жизни? Только хапал и хапал. Тебе то не знать…

Ага, забегали глазки. Задумался.

— Тебе сколько сейчас? Двадцать два? За помощь в убийстве Адера получишь пятнадцать лет каторги. Отбывать будешь во Французской Гвиане. Если не умрешь от тропической лихорадки, через десять лет попросить досрочного освобождения, как исправившийся, выйдешь на волю. Я оплачу твое возвращение на Родину. Буду все это время содержать твою мать. Положу ей на счет денег, будет жить на проценты от банковского вклада.

Я откинулся на спинку стула, наблюдая, как фанатичный блеск в его глазах медленно угасает. В этот момент он, кажется, впервые осознал всю глубину своего положения. И всю тщетность своей жертвы.

— Договор принесите показать мне! Пусть он будет… во французском банке.

— И?

Дуров тяжело вздохнул:

— Я дам показания. Действительно, есть еще слуги, которые слышали наш разговор насчет поджога. Оба дворецких Великих Князей.

Я улыбнулся. Теперь то точно посчитаемся!

— Договор завтра будет у тебя. Вспоминай детали — они понадобятся для протокола.

А протокол надо будет слить в газеты. Чтобы князья уже железобетонно не отвертелись…