Мой отъезд из России в Европу превратился в мероприятие такого масштаба, что для него потребовался не просто вагон, а целый специальный поезд. Я не привык к такой помпезности, но здесь, в вариантов не было. Если ты хочешь, чтобы тебя принимали как вершителя судеб, ты должен выглядеть как человек, за которым движется мощь империи, — не только военная, но и технологическая, финансовая, политическая.
Подготовка состава заняла несколько дней. Я дал команду превратить унылые зеленые вагоны в нечто, заставляющее людей сворачивать шеи. По моему эскизу борта были разрисованы серебристыми силуэтами летящих самолетов — теми самыми двумя «Авионами», что сейчас покоились на открытых платформах, укрытые плотным брезентом. Это был мой летящий цирк, моя выставка достижений, которую я вез показывать кайзеру и миру.
Состав делегации подобрался пестрый и влиятельный. Во-первых, со мной ехал министр иностранных дел граф Муравьев. Его задача была простой и прагматичной: пока я буду очаровывать Берлин, Вену, Париж техническими новинками, он должен сколачивать коалицию против Китая. Нам нужны были гарантии невмешательства Германии, Франции и других европейских держав, а в идеале — их молчаливое одобрение наших действий в Манчжурии.
Во-вторых, в поезд буквально ввинтились Лазарь Поляков и Николай Второв. Эти двое, почуяв запах большой наживы, не могли оставить меня одного в Европе. Когда я вскользь упомянул о своих планах по скупке перспективных промышленных предприятий и патентов в Германии и Франции, их глаза загорелись тем самым недобрым блеском, который бывает у акул при виде раненого кита. Они тут же предложили проводить все операции через консорциум «Новая Россия». Я лишь пожал плечами — почему бы и нет? Мне нужны были те, кто будет вести нудную операционную деятельность, оформлять сделки и следить за юридической чистотой.
Чтобы укрепить финансовый тыл, я отправил молнию мистеру Дэвису в банк «Новый Орегон». Приказал ему немедленно выезжать в Берлин с ключевыми сотрудниками. Мы должны были встретиться там, подписать бумаги, а на обратном пути я планировал завезти их в Петербург и наконец, открыть полноценное отделение банка — благо подписанный Витте устав уже был у меня на руках. Мировая финансовая паутина начала плестись под моим чутким присмотром.
И, наконец, самая шумная часть делегации — «авиаотряд». На платформах ехали два «Авиона», а в вагонах расположились полковник Кованько, Клеман Адер и команда техников. К этому времени соратники уже совершили по три вполне успешных полета каждый, без авиапроисшествий и незапланированных посадок. Более того, они притащили прототип спасательного парашюта — громоздкую конструкцию из шелка, которую еще ни разу не решались испытать, но наличие которой грело душу. Мы несколько раз обсуждали всю технику прыжков — где размещать парашют в самлете, как он будте раскрываться… Пошив и перепошив неудачной версии занял несколько дней, финальный вариант мне показали в сложенном виде уже в вагоне.
На хозяйстве в Гатчине и на Волковом поле я оставил профессора Жуковского. Тот окончательно перебрался из Москвы со своими лучшими учениками, превращая Питер в центр мировой авиационной науки.
Путешествие до Варшавы напоминало триумфальное шествие. На каждом полустанке, в каждом уездном городе толпы народа высыпали на перроны. Люди смотрели на разрисованные вагоны, на диковинные очертания самолетов, которые мы освободили из под брезента, махали платками. Я выходил на площадку вагона, щурясь на весеннее солнце, и понимал, что эта визуальная пропаганда работает лучше любых газетных статей.
Смена паровоза заняла некоторое время, но я использовал этот перерыв, чтобы обсудить с Второвым детали предстоящих закупок — кто за что платит, график инвестиций, подбор промышленных площадок в России. Железнодорожный ритм успокаивал, стук колес настраивал на лад великих свершений. Мы пересекли границу Привислинского края, и пейзаж за окном начал неуловимо меняться — в нем стало больше того упорядоченного европейского лоска, который так контрастировал с бескрайними просторами внутренней России.
Варшава встретила нас настоящим столпотворением. Поезд медленно вползал под своды вокзала через живой коридор. Вспышки магния ослепляли, журналисты лезли под колеса, жандармское оцепление с трудом сдерживало напор толпы.
На перроне, в окружении блестящей свиты, нас ждал генерал-губернатор Александр Константинович Имеретинский. Светлейший князь выглядел именно так, как должен выглядеть настоящий аристократ старой школы: представительный, с аккуратно подстриженными седыми бакенбардами, в безупречном генеральском мундире. Несмотря на свои высокие чины — генерал-адъютант, генерал от инфантерии — он слыл человеком простым в обращении и удивительно вежливым. Я помнил его досье: во время «революции 1 февраля» Имеретинский повел себя как истинный дипломат. Он не лез на рожон, не делал резких заявлений в поддержку Великих князей, но и не позволял хаосу захлестнуть вверенный ему край. Он выждал, пока чаша весов склонится в мою сторону, и теперь приветствовал меня как старого друга.
— Добро пожаловать в Варшаву, Ваше Сиятельство, — произнес он, крепко пожимая мне руку. Его голос был мягким, но в нем чувствовалась привычка командовать. — Город наслышан о ваших успехах, и признаться, мы все заинтригованы вашими «летающими машинами».
После официального приема и краткого отдыха князь лично вызвался показать мне город. Мы ехали в открытом экипаже, и Имеретинский, словно опытный гид, рассказывал о Варшаве с нескрываемой любовью.
— Если начинать наше знакомство с транспортных артерий, — начал он, указывая тростью в сторону вокзальных путей, — то отсюда расходятся нити, связывающие империю с сердцем Европы. Дорога на Петербург, по которой вы прибыли, — это наш становой хребет. Но не менее важны пути на Вену, Берлин, Львов, Бреслау и Торн. Варшава — это огромный перекресток, и мой предшественник, граф Гурко, приложил немало усилий, чтобы сделать этот перекресток достойным империи. При нем город расцвел: мы упорядочили кладбища, а английские инженеры по последнему слову техники возвели водопровод и современную канализацию. Это спасло нас от многих эпидемий. Три года назад мы запустили электростанцию, ввели электрическое освещение некоторых центральных улиц, а со следующего года планируем пустить трамвай. Мы не хотим отставать от Парижа или Лондона.
Я смотрел на проплывающие мимо фасады. Варшава действительно производила впечатление европейской столицы — чистой, шумной и нарядной. Я пригляделся к дамам. Среди славянок польки, пожалуй, выделялись какой-то особой грацией и тем самым европейским шиком, который здесь смотрелся естественно. Я поймал себя на мысли, что этот шик стоит здесь дешевле, чем в Петербурге: сказывалась близость границы и, как шепнул мне накануне Поляков, налаженные каналы контрабанды, с которыми Имеретинский боролся скорее для вида, понимая, что это часть местной экономики.
Мои мысли вились не вокруг предстоящих встреч с германскими промышленниками или тонкостей дипломатических переговоров по созданию коалиции против Китая. Тут все было понятно. Мои мысли возвращались к России, к одному тонкому письму, что лежало сейчас в моём внутреннем кармане.
Когда князь утомился от роли экскурсовода и замолчал, я достал конверт. Почерк, аккуратный и изящный, принадлежал Елизавете Фёдоровне. Я уже перечитал его десятки раз, но всякий раз, разворачивая тонкую бумагу, испытывал странное, почти болезненное притяжение. Строки, написанные ею, несли в себе не только информацию, но и нечто гораздо большее — отголосок её души, её тревог, её безысходности. Письмо было отправлено из Москвы в последний день марта.
Великая княгиня сообщала, что ее супруг — сам не свой. Он постоянно запирается в своём кабинете, не выходит на люди. Его адъютанты, эти прилизанные мальчики, которых он так привечал, теперь едва осмеливаются поднять на него глаза. Он несколько раз намекал Лизе, что готов подать в отставку, бросить всё и уехать за границу, подальше от всего этого. Но пока не решился — дескать, гнетет ответственность за Родину. Сторонники Сергея Александровича еще пока продолжают его подзуживать на разные нехорошие поступки, но их пыл подувял. В первую очередь он потерял поддержку в гвардии. Аристократы из офицеров открыто выражают недовольство тем, что он подставил своего адъютанта, этого несчастного Джунковского, под пули американского «ганфайтера». Говорят, что в этом не было чести.
— О вашем прошлом, Итон, — писала Лиза, — теперь широко известно в военных кругах. Не только в Москве, но и в Петербурге. Кто-то очень постарался. Раскопали даже старые архивные статьи о вашем прошлом, о Диком Западе, о ваших приключениях. Вас называют «американским ганфайтером», «метким стрелком». Говорят, вы опасный человек, что вы ни перед чем не остановитесь.
Заканчивалось письмо призывом быть очень осторожным в Европе. Ведь там теперь проживает так много моих недоброжелателей из опальных российских аристократов.
Эти слова вызвали во мне странное, двойственное чувство. С одной стороны, я понимал, что репутация опасного человека, работала на меня, укрепляя влияние, заставляя противников дважды подумать, прежде чем нападать. С другой стороны, я видел в этом и упрёк, и скрытую тревогу Елизаветы. Она видела меня не просто как политика, но как человека, который не боится крови, который готов идти до конца. Видимо, это ее пугало. Как и подвисшая ситуация с мужем… Фиктивным браком с которым она все больше и больше тяготилась.
Что я мог ей посоветовать? Бросить мужа, великого князя, и уехать в Питер жить с сестрой императрицей? Да, так существовали многие — далеко за примером ходить не надо. Например, Стана, чей муж герцог Лейхтенбергский уже давно покинул Россию, оставив жену одну. А она сама давно вела светскую, свободную жизнь, не слишком обременяя себя приличиями. Но Елизавета Фёдоровна — она была совершенно другой. Её чистота, её благочестие, её аристократическая гордость не позволили бы ей жить такой жизнью. Её моральные устои были слишком крепки, слишком глубоко укоренены.
Мог ли я предложить ей просто уехать из России, начать новую жизнь где-нибудь в Европе? Но кто бы ее принял к себе? Немцы? Австрияки? Увы, Лиза пустила в российскую землю слишком глубокие корни.
Мы проехали мимо Королевского замка, углубились в лабиринты Старого Мяста, пока не вышли на просторную Саксонскую площадь. В центре ее возвышался громадный православный собор Александра Невского. Это было величественное здание, купола которого буквально горели в лучах заходящего солнца. Но чуть в стороне, под сенью деревьев, стоял другой памятник — обелиск в форме тяжеловесной гранитной призмы.
Князь Имеретинский снова оживился, произнес:
— Посмотрите сюда граф. Эта надпись гласит: «Полякам, погибшим в 1830 году за верность своему Монарху».
Я вчитался в буквы на граните. Действительно…
— И какие же это поляки так отличились?
Имеретинский тяжело вздохнул.
— В 30-м году в Польше случилось очередное восстание. Как вы понимаете, призрак «Польши в границах семьдесят второго года» застил многим глаза…
— Да и сейчас застит. Простите, князь, я вас прервал, продолжайте!
— Так вот, у поляков тогда был и свой Сейм, Сенат, конституция с широкими правами. Градоначалие почти целиком состояло из местных. Но нет, восстали. И тут же потребовали от офицеров армии встать на их сторону. А это, как вы понимаете, нарушение присяги. Шесть генералов отказалось.
— Поляков?
— Да. Бесчестие хуже смерти. Их всех убили. Его Величество Николай I приказал возвести в честь них памятник.
Мы подошли ближе к собору — это была жемчужина архитектуры, символ русского присутствия, но в словах губернатора вдруг прорезалась странная нотка.
— А знаете ли вы, что говорят в народе? — он понизил голос. — Рассказывают, будто старец Иоанн Кронштадтский предрек этому храму горькую судьбу. Говорил он, что постройка сего собора принесет несчастье обоим народам. Коли храм будет разрушен, то такая же беда постигнет и Польшу с Россией.
— Разрушен? Эдакая красотища? Да кто же поднимет руку на такой храм?
Впрочем, Варшаву после восстания в еврейском гетто немцы почти полностью сотрут с лица земли.
— Это известно только Господу — князь перекрестился, я тоже.
Во время экскурсии Имеретинский, словно невзначай, заговорил о главном.
— Николай Александрович, город бурлит слухами о ваших аппаратах. Было бы великим жестом, если бы вы согласились провести демонстрационный полет здесь, в Варшаве. Это бы успокоило некоторые умы и показало силу нового правительства. Мы могли бы организовать это на Мокотовском поле, там достаточно места для разбега ваших «птиц».
Я задумался. Мокотовское поле — неплохой вариант. Полет в Варшаве — это политический манифест перед Берлином.
— Я согласен, Александр Константинович, — ответил я. — Скажу Кованько готовить машины. Но признайтесь: каковы настроения в городе на самом деле? Вы упомянули о некоторых умах'.
Губернатор пожал плечами, на его лице отразилась тень усталости.
— Ситуация сложная, скрывать не стану. В польском обществе по-прежнему сильны националистические и сепаратистские настроения. История с Финляндией и роспуском их сейма многих, конечно, отрезвила — они увидели, что Петербург более не намерен терпеть автономии, переходящие в открытую враждебность. Однако в новый Сенат, выборы в который вы инициировали, попытаются прорваться такие фигуры, которых там лучше бы не было. Радикалы, мечтатели о границах восемнадцатого века, те, кто спит и видит разрыв с империей.
Я посмотрел на князя, затем на толпу варшавян, гуляющих по площади. Они выглядели мирно, но я знал, как быстро такая толпа превращается в неуправляемую стихию.
— У вас есть все возможности их отсечь еще до начала выборов. Не мне вас учить, Александр Константинович. Используйте все возможные методы!
— Хорошо, граф, — мягко произнес он. — Я приложу максимум усилий!
Я кивнул, глядя на закат над куполами собора. Завтра нам предстояло показать Варшаве небо, а затем — путь лежал дальше, в Берлин, к кайзеру Вильгельму. И вот эта встреча не будет легкой прогулкой.