Штаб сводного отряда жандармерии и московского гарнизона, располагался прямо напротив резиденции генерал-губернатора — в Тверской полицейской части. Оттуда солдаты вели огонь по зданию, с пожарной каланчи вели наблюдение.

Мы миновали оцепление, прошли сквозь толпу, которая смотрела на нас, как на покойников. Голова гудела словно трансформатор. В правом ухе под бинтом тампон. Слышал я в основном левым, и весь мир от этого казался слегка скошенным, перекошенным, словно картина в раме, которую толкнули.

— Граф. — Зуев приостановился на углу. Поглядел на меня сбоку. — Может быть, всё-таки в Павловскую? Доктор сказал — два дня надо отлежаться.

— Дмитрий Петрович, в больницу — это значит, что я выйду из игры на сутки, а то и на двое. А день сейчас — это всё… — Я мотнул головой в сторону резиденции генерал-губернатора и тут же пожалел: в голове ёкнуло, перед глазами поплыли разноцветные мухи. — К нам сейчас пол-Петербурга едет. Я лягу, меня не дай бог чем уколят и завтра проснусь в тюрьме.

Зуев крякнул, но не возразил. Он сам всё понимал.

Внутри Тверской части стоял тот особый шум, который бывает только в штабе, неожиданно превратившемся из захолустья в центр империи. Вчера в этом коридоре, наверное, дремал околоточный над «делом о пропавшей свинье в Каретном ряду». Сегодня — на входе караул, табачный туман до потолка, шинели на крюках в три слоя, чьи-то сапоги в углу, чьи-то полевые сумки на лавках. По коридору пробежал писарь с пачкой бумаг, прижимая её подбородком, чтобы не рассыпать. Из дальней комнаты доносилось мерное стрекотание — два, нет, три телеграфных аппарата работали наперебой. Где-то надрывно звонил телефон. Кто-то рыкнул: «Да поднимите же кто-нибудь!»

Народ — жандармы, армейские, городовые в форме московской полиции, штатские из охранного — толкались плечо в плечо, разминались в коридоре боком. Все, увидев Зуева, вытягивались. Я ловил на себе короткие взгляды — не любопытные, нет: оценивающие. Так смотрят на человека, который сегодня решал чужие судьбы и завтра, возможно, решит и твою.

— Дмитрий Петрович! — К нам кинулся какой-то ротмистр с папкой. — Из Питера депеша, срочная. И от Витте. И от государя.

— Все три сразу?

— Так точно. С разницей в семь минут.

Зуев молча взял папку. Кивнул мне на боковую дверь:

— Идёмте.

В кабинете околоточного, наспех очищенном для нашего штаба, на столе стоял чайник со свистком, лежали карты Москвы, и в углу висел портрет государя.

Зуев плюхнулся на стул, разложил телеграммы веером.

— Вот. Его Величество срочно выехал в Москву. Литерным. С минимальным сопровождением. — Он постучал пальцем по бумаге. — И требует, чтобы всё расследование было передано лично Трепову. Немедленно.

Я молча взял вторую депешу. Длинные, аккуратные строчки чиновничьего стиля. Витте.

«…В связи с экстренными обстоятельствами выехал в Первопрестольную. Всё дознание по делу о мятеже надлежит выполнять лично министру МВД»

Я перечитал. Потом перечитал ещё раз.

— Одним поездом выехали? — спросил я наконец, сообразив главное.

Зуев посмотрел на меня очень внимательно. Он понял, что именно я спрашиваю.

— Кажется, разными. — Он провёл пальцем по верхним строчкам обеих депеш. — Государь — литерным, через Тверь, отправление в шесть утра. Витте — обычным курьерским, отправление в семь сорок. Между ними почти два часа.

Я выдохнул. Не понял в первый момент даже, что задержал дыхание.

— Значит, поживём ещё.

— Поясните, — попросил Зуев, хотя по глазам было видно — он уже сам пояснил себе.

— Если бы они ехали одним поездом, — медленно начал я, — это означало бы, что они спелись. Витте переметнулся обратно в их лагерь и Манифест отменят.

Мы помолчали. За дверью застрекотал телеграф. Заорал телефон, его кто-то поднял.

— Но раз они едут разными поездами, — продолжил я, — значит, согласия между ними нет. Я бы на вашем месте кинул все силы на то, чтобы узнать, не был ли Трепов в курсе заговора.

Зуев потёр лицо ладонями. Я видел, что у него тоже всё держится на одном только характере.

— Если хоть один, любой подпоручик даст на него показания, что да, был на встречах, участвовал — сразу арестовывайте обер-полицмейстера. Чтобы он был в кандалах к приезду царя.

— Вы хотите повысить ставки?

— Именно. Николай не любит решать. Если он сдаст Трепова, то все, мы победили. Манифест в силе, ответственное правительство, выборный Сенат и далее по списку.

— Зрите прямо в корень!

— И запросите Витте срочно по телеграфу. Подтверждение по Трепову. Прямой вопрос: согласны ли вы с распоряжением Его Императорского Величества о передаче следствия обер-полицмейстеру Москвы? Пошлите телеграмму немедленно — она догонит его на каком-нибудь полустанке. В Бологе, или Твери. Еще до приезда премьера будет известна его позиция.

— И?

— И если он ответит «согласен» — наши дела плохи. Тогда они с государем все-таки спелись, и Витте просто едет ставить точку. А если граф ответит «возражаю» или «прошу обождать до моего приезда» — значит, он играет свою партию. И тогда мы ещё поживём.

Зуев кивнул. Снял пенсне, потёр переносицу пальцами, надел обратно.

— Сделаю.

— И последнее. — Я тяжело сел на свободный стул, вытянул ноги. — К приезду государя — а он будет здесь часов через пятнадцать-семнадцать, не позже — мы обязаны иметь полные показания. Все, кто сдался в Чудовом монастыре. Все шестеро, что взяты здесь живыми. Все, кто причастен. Полные протоколы, по всей форме. Имена в столице. Связи в гвардии. Кто из петербургских знал. Кто давал деньги. Маршруты, явки, склады. Всё. К утру протокол должен быть таким, чтобы комар носу не подточил.

— Понимаю.

— Если будут запираться — выбивайте. — Я посмотрел Зуеву в глаза. — Жёстко. Сейчас не до тонкостей. Государь приедет, ему положим на стол стопку показаний с подписями и датами.

— Я понял, граф. — Зуев встал. — Идите ложитесь. Я распоряжусь.

— Куда ложиться?

— Тут, в части. На каланче, внизу. Там у пожарных — раньше была — комната отдыха ночной смены. Сейчас смена вся на пожаре, комната пустая. Койки, рукомойник, отхожее место. Я уже распорядился — постелили. Идите.

Я хотел возразить, но не нашёл сил даже на это.

* * *

Каланча гляделась изнутри как корабельная мачта, поставленная стоймя в кирпич: винтовая железная лестница, узкие пролёты, на каждой площадке — окошко, и в окошке — кусок города в синей мгле сумерек. Подниматься не пришлось — комната отдыха оказалась внизу. Низкий потолок с балками, четыре железные койки вдоль стен, сложенные на них серые шинельные одеяла. У окна — стол, на столе — медный чайник. В углу за фанерной перегородкой — рукомойник и нужник.

Пахло табаком и сапожной ваксой. Прямо как в армии, в казарме.

Я стащил сапоги — на это сил хватило в обрез. Поднёс к рукомойнику ладонь, плеснул в лицо. Вода была ледяная, с привкусом железа. Утёрся полотенцем — серым, грубым.

Сел на койку. Койка скрипнула.

И вот тут меня настигло.

Я лёг на спину. Закрыл глаза.

И сразу — лица.

Двое мертвых пулемётчиков, катящася по лестнице голова, великий князь у себя в кабинете с кишками наружу. Пироксилиновая шашка не оставляет места воображению.

И Лиза. Лицо Лизы, когда соскользнул угол ковра. Её расширенные зрачки. Тишина после оборвавшегося рыдания.

«Прощай, моя случайная и несбывшаяся любовь».

Я открыл глаза. Уставился в потолочную балку. Балка была старая, в чёрных трещинах, и в одной трещине жил паук — я видел тонкую серебристую нить, тянущуюся в угол.

Сон не шёл.

Шестьдесят с лишним.

Эта цифра всплыла откуда-то из-под кожи и засела между лопатками. Зуев сказал — больше шестидесяти жандармов и солдат погибло при штурме с нашей стороны. В полтора раза больше, чем заговорщиков. Шестьдесят человек, которых ещё утром можно было бы остановить на улице, спросить, который час, угостить папиросой. И они бы ответили. И прикурили. И пошли бы дальше. А вечером их положили рядами в коридоре резиденции и накрыли скатертями и коврами.

Что же будет, когда начнётся настоящая война?

А она начнётся. Русско-японская — вот-вот. Девятьсот четвёртый, девятьсот пятый. Потом четырнадцатый. Потом семнадцатый, и пошло-поехало.

И все эти войны для русского солдата начнутся одинаково: с того, что из десяти человек девять не умеют толком обращаться с оружием, которое им выдали. И из десяти офицеров девять никогда в жизни не видели, как штурмуют окопы. И это при условии, что мы успеем подготовится, не будет ни снарядного, ни патронного голода.

Я долго лежал и смотрел в балку.

Вот в чём странная, обидная штука. Там, в моей памяти из-за грани, у меня лежали обрывки прочитанного, услышанного, виденного — про две войны. Про ту, которую империя в итоге проиграет, не дойдя до Берлина — её прикончат не немцы, её прикончит собственный тыл. И про ту, которую другая, уже совсем другая Россия, через двадцать с лишним лет выиграет, дойдёт до Берлина — но какой ценой.

И самое смешное: солдат Первой войны воевал против той же самой немецкой армии — лучшей армии мира на тот момент — почти на равных. Лодзь, Брусиловский прорыв — там русские били немцев и австрийцев при примерном равенстве сил. А кое-где даже уступая в артиллерии. И умудрялись побеждать. Соотношение потерь — приблизительно один к одному с небольшим перекосом в пользу противника. По меркам мировых войн — почти прилично.

А потом — другая армия, советская, числом в три раза больше, с танками, которых у немцев не было и снилось, — и катастрофа сорок первого. Миллионы пленными за полгода. Немцы дошли до Москвы, до Волги… И только потом, через четыре года, через горы трупов — Берлин.

Почему же так? Что было у того, царского, солдата, чего не оказалось у того, советского?

Офицер был. Настоящий. Не в одну смену прошедший корпус, академию, полевые лагеря, реальные кампании. Унтер был — крепкий, грамотный, с двенадцатью годами службы за плечами. Русский унтер шестнадцатого года — это, между прочим, тот ещё кадр, лучший младший комсостав Европы. А в сорок первом — что? Лейтенант после трёхмесячных курсов. Сержант после месяца.

Вот что, чёрт возьми, бесило меня сейчас, лёжа на чужой пожарной койке в Тверской части.

Шесть десятков убитых жандармов и солдат — в бою, которую можно было кончить вдвое меньшей кровью, если бы у нас был хоть один взвод, обученный по-человечески штурму помещения. Хоть один. Чтобы знал, как входить в комнату, как идти по коридору тройками, как обходить углы, как кидать гранат, которых еще и нет, а не лезть на него грудью, потому что «солдат должен быть храбрым».

Никто не умеет. Никто. Военные приучены к ровному строю в чистом поле и к штыковой атаке на заранее обнаруженного противника. А пулемёт — это для них пока экзотика, дорогая игрушка, которую держат при штабе и приказывают «беречь». А ведь скоро пулемёт станет царём поля. Через десять лет на Сомме за сутки лягут двадцать тысяч англичан — все от пулемётов и снарядов.

И с этой армией Россия пойдёт на японцев. А потом на немцев….

Я перевернулся на бок. Койка снова заскрипела.

Если у меня будет хоть какая-то власть, хоть какой-то рычаг — после того, как сегодняшняя пыль уляжется — то одно из первых дел будет вот это. Школа. Не академия, нет, академий и так хватает. Школа младших командиров нового образца. Где будут учить пулемёту, фугасу, штурму здания, окопу, маскировке, разведке боем. Тому, что в моей памяти из-за грани было названиями невзрачных слов: тактика малых групп, инженерное обеспечение, огневой контакт. Слова, за каждым из которых — десятки тысяч несостоявшихся похорон.

Если я доживу до завтра, конечно. Если Витте ответит «возражаю».

С этой мыслью я попытался ещё раз заснуть.

Не вышло.

Лежал, слушая шум в ушах, считал балки. Балок было семь. Считал гвозди в одной балке. Гвоздей было четыре. Вспомнил, что не написал телеграмму в Питер. Артуру, Картеру, Кузьме… Это был ключ, который повернулся во мне и заставил наконец встать.

Я сел на койке. Натянул сапоги. Голова всё ещё гудела, но это была уже привычная взлетно-посадочная полоса аэропорта, как фон. С этим шумом можно было жить.

Вернулся в полицейскую часть, мне даже козырнул караул. В коридоре стало тише — часть народа разошлась по комнатам, кто-то спал прямо на лавках, накрывшись шинелью. Дежурный жандарм у входа вскочил, вытянулся.

— Где телеграф?

— Налево, ваше сиятельство. Третья дверь.

Телеграфная — крохотная комната с двумя аппаратами на крепких дубовых столах. За одним сидел молодой ротмистр жандармерии в расстёгнутом вороте, перед ним лежала пачка бланков. За вторым — пожилой телеграфист в форме почтового ведомства, с зелёным козырьком на лбу. Аппараты стрекотали, лента ползла, наматываясь в пружинистые катушки на полу.

— Мне нужна закрытая линия, — сказал я. — На Петербург, Мало-Михайловский дворец.

Ротмистр, увидев меня, мгновенно подобрался.

— Сейчас, ваше сиятельство.

Сначала я списался с Кузьмой. Узнал, что с сыном, усилена ли охрана дворца… Кузьма меня успокоил, в столице все спокойно, Ваня с нянькой, во Мало-Михайловском аж девять охранников из отставников сменами бдят.

Потом я кодом переписался с Артуром в Царском. Тот мне подтвердил, что царь срочно выехал в старую столицу, с ним поехала Александра Федоровна. Все-таки Лиза ее сестра… Хотя Николай был против. На эту тему вышел знатный скандал. Аликс дохаживает последние месяцы перед родами, в поезде ее могло растрясти. Но кто в семье главный было известно… Поэтому императрица отправилась вместе с Николаем.

К аппарату в Царском позвали Картера. У него я уже кодом запросил насчет Калеба.

Аппарат застрекотал — в этот раз ответ пришёл быстро, минуты через две.

«Большой друг здоров. Уехал к тёще. Тёща довольна. Пишет — погода хорошая».

Я выдохнул.

«Уехал к тёще» — это значило: Менелик пересёк границу. Пересёк благополучно. «Тёща довольна» — это польский маршрут. «Погода хорошая» — никакого хвоста.

Итак Калеб уже не в России.

Я прикрыл глаза. Откинулся на спинку стула.

Что же…

Хоть какие-то хорошие новости. Теперь осталось встретить приезжающего Фрейда. И пристроить его во дворец. Это Картер с Артуром могут сделать и без меня.