Огонь в кабинете уже трещал вовсю, Гришин с солдатами отчаянно пытался сбить пламя с портьер, которые горели как факелы. Дым полз по потолку приёмной плотным жирным облаком.

— Вниз его! — крикнул я. — Берите, несём его на площадку!

Не хватло еще, чтобы труп великого князя сгорел.

Солдаты подхватили Сергея Александровича — за плечи и за ноги. Я шёл первым, с Наганом наперевес, прикрывая группу. Мы вернулись к площадке второго этажа, и там уже были наши — снизу поднимались жандармы, серые мундиры, звёздочки на погонах… Вооружены до зубов, лица мрачные. Часть из них подхватила великого князя и понесла дальше, вниз. Другие — я насчитал человек пятнадцать, — пробежали мимо меня наверх, на штурм третьего этажа. Там шла стрельба. Но уже вяло, без огонька.

Ко мне подошёл жандармский офицер. Молодой, румяный, с решительным лицом.

— Корнет Степанов, ваше сиятельство!

— Сформируйте команду из десяти человек, — приказал я, вытирая рукавом копоть со лба. — Срочно тушить правый коридор. В генерал-губернаторском кабинете пожар, надо погасить, пока не полыхнуло на весь этаж. Берите вёдра, брезент, что найдёте.

— Так точно! — козырнул он и с ходу начал выдёргивать из строя людей.

Я повернулся в сторону левого коридора. Оттуда всё ещё доносились редкие выстрелы — Волин с его людьми зачищал кабинеты с противоположной стороны. Там шла какая-то своя, уже не моя, битва. Я постоял, прислушался. Потом медленно, держась за стену, пошёл вниз, к лестнице.

Ноги не слушались. Голова гудела. Контузия, должно быть. Я вытер пальцем ухо — на подушечке осталась красная полоска. Из уха всё-таки подтекало. Ну ладно, жив — и ладно.

Вниз я спустился уже совсем медленно, по перилам.

На первом этаже всё было другим. Здесь уже были наши. Военные, жандармы, пара санитаров с носилками. У входа в вестибюль стоял Зуев — живой, цел, только фуражка потеряна где-то, и седые виски в копоти. Увидел меня — и лицо у него преобразилось. Он быстро пошёл навстречу, мы столкнулись в центре вестибюля, и он обнял меня — крепко, неловко, чего я от него, если честно, не ожидал.

— Граф, вы живы. Слава Богу. Слава тебе, Господи, живы!

— Живой, — я обнял его в ответ. — Живой, Дмитрий Петрович. Где князь?

Зуев отступил на полшага, и я увидел, как у него опустились плечи. Он молча кивнул мне на середину вестибюля.

Там, на полу, возле мраморной колонны, лежало тело, накрытое солдатской шинелью. А чуть в стороне, прикрытое куском скрученной ковровой дорожки, — то, что я узнал по очертанию. Голова. Та самая. Которую я видел на лестнице полчаса назад.

— Какое несчастье! — сказал Зуев негромко. — Вам придется дать пояснения. Письменные.

— Конечно.

Я кивнул. Внутри у меня уже ничего не шевельнулось. Ни удовлетворения, ни торжества, ни даже облегчения. Пусто.

— Пойду, — сказал Зуев, — распоряжусь. Надо узнать, что с Чудовым монастырём. Терехов должен был послать вестового.

— Идите, Дмитрий Петрович.

Он пошёл, а я остался. Подошёл к накрытому шинелью телу. Постоял. Потом присел на корточки — колени дрогнули, но я устоял, — и откинул край. Лицо великого князя выглядело спокойным. Мёртвые лица почти всегда выглядят спокойными. Все гримасы, все страсти, вся жизнь стекает с них быстро, как капли ртути с гладкого стекла.

Я смотрел на него и думал.

Вот он, тот, из-за кого всё это началось. Крест империи, столп старого режима, несгибаемый апологет самодержавия. Человек, который не признал ни Манифеста, ни ответственного правительства, ни нового Сената. Человек, который собирался пойти на своего собственного племянника с армией и восстановить «истинный порядок». Ещё час назад он стоял на крыльце этого дома, сухой и презрительный, и бросал мне в лицо слова «авантюрист» и «подонок». А теперь он лежит под шинелью, и его больше нет.

Русская история полна такими событиями. Полчаса и вот эпоха абсолютной монархии закончилась.

А Лиза?

Лиза, которая полтора часа назад кидалась мне в ноги, умоляла спасти его…

Что теперь будет с ней? Любила ли она Сергея Александровича или нет?

А я теперь был тот, кто его убил. Формально — тот, кто бросил в его кабинет ту самую пироксилиновую шашку. Тот, кто руководил тут всем. Пусть я старался спасти — но Лиза узнает только одно: мужа убили во время штурма, которым командовал граф Ди Сан-Альмо.

Возненавидит ли она меня? Или простит, как ей велит вера? Даже если разумом она все поймёт, что иначе было нельзя — сердцу не прикажешь.

Прощай, Лиза. Прощай, моя случайная и несбывшаяся любовь.

Где-то у меня над головой ещё шла стрельба. На третьем этаже, на четвёртом. Резиденция генерал-губернатора ещё огрызалась — видимо, там засели самые отчаянные, те, кто понимал, что пощады уже не будет. Слишком многие погибли с обеих сторон. Редкие хлопки выстрелов, глухие разрывы — похоже жандармы нашли мой ящик с шашками. Но, слава богу, уже без пулемётного лая. Хребет сопротивления был сломан.

Ко мне подошёл санитар — молодой парень в белом халате с красным крестом на рукаве.

— Ваше сиятельство, вы ранены? У вас из уха кровь.

— Контузия, кажется. Посмотрите, если не трудно.

Он усадил меня на мраморную ступень у подножия лестницы — ту самую, на которую полчаса назад выблёвывал свой чай с французской булкой бедный поручик Апраксин. Санитар быстро, ловко осмотрел мне голову, поводил пальцами перед глазами, пощупал затылок, надавил за ушами. Потом удовлетворённо кивнул.

— Лёгкая контузия, ваше сиятельство. Полежите денька два, воздержитесь от спиртного. Дня через три будете как новенький.

— Спасибо.

Он выдал мне марлевый тампон и пошёл дальше — к тем, кому было хуже. Их вокруг было много. Санитары сновали туда-сюда, носилки поднимались на второй этаж и спускались с ранеными.

Пожар наверху, судя по всему, удалось сбить — запах гари постепенно начал вытесняться запахом мокрого дерева. Жандармы нашли где-то бочки, таскали воду ведрами, заливали.

Я сидел на ступеньке, прижав к уху марлевый тампон, и смотрел, как стекает кровь по белой мраморной плитке в щель у основания колонны. Кровь была разных людей — моих солдаты, восставших гвардейцев, возможно, отдельной струйкой затекала и кровь великого князя — я уже не различал, какая чья.

Всё.

Конец эпохи. Конец одного Романова. Скорее всего — начало нового времени в России.

Только если всё прошло хорошо у Терехова в Чудовом монастыре. Если там тоже сдались. Если этот маховик, который мы с Зуевым раскрутили, не пойдёт вразнос.

— Граф…

Я поднял глаза. Передо мной стоял Зуев. И с одного взгляда на его лицо я понял, что случилось что-то очень, очень плохое.

На министре не было лица. Совсем. Щёки обвисли, губы были сжаты в тонкую серую линию. Он стоял передо мной не генерал-победитель, а смертельно уставший человек, на плечи которого только что свалился ещё один, последний и самый тяжёлый груз.

— Что? — я медленно поднялся со ступеньки. — Что случилось? У Чудова прорвались?

— Нет, — он мотнул головой. — У монастыря всё мирно. Как только стало ясно, что резиденция пала, заговорщики открыли ворота, сдали оружие. Там обошлось без единого выстрела.

— Тогда что?

Зуев сглотнул. Видимо, подбирал слова.

— Восстановлена зарубежная телеграфная связь. С полчаса назад. Пришла первая депеша.

— И?

Он шагнул ближе. Голос понизил до почти шёпота.

— Итон. Ночью, при прорыве охраны из французской виллы… парижская полиция в темноте застрелили великих князей Владимира Александровича и Алексея Александровича. Вместе со слугами. Наповал.

Я смотрел на него, и мне показалось, что на секунду шум в ушах из-за контузии превратился в рёв — настоящий, густой, как вода в водопаде. Я услышал свой собственный голос — откуда-то со стороны, глухо, словно он принадлежал не мне:

— Вы шутите

— Я не шучу такими вещами, граф.

— Оба дяди государя?

— Оба.

Я медленно сел обратно на ступеньку. Тампон выпал из руки, кровь снова потекла по шее.

За одни неполные сутки были убиты трое из четырёх родных дядей царствующего императора. Владимир Александрович. Алексей Александрович. Сергей Александрович.

* * *

Звон в ушах не проходил. Он пульсировал в такт сжимающемуся сердцу, превращая окружающие звуки в невнятное, ватное месиво. Штурм закончился так же внезапно, как и начался, оставив после себя лишь едкую гарь, осевшую на языке, и тяжелую, липкую тишину, которая бывает только на месте недавнего побоища.

Я сидел на ступеньке главной лестнице, осколки хрустальных люстр хрустели под сапогами солдат, точно кости.

Зачистка подходила к концу. Стрельба уже прекратилась, из глубины коридоров начали выносить первых раненых. Их стоны тонули в высоких сводах резиденции, отражаясь от стен, изрешеченных пулями. Тела убитых выносили следом — их складывали в ряд в правом и левом коридоре, накрывая чем придется: шинелями, скатертями, какими-то портьерами.

Пленных было не так много. Всего шестеро. Их вели под конвоем, со связанными руками, измазанных в саже и крови. Они не выглядели как гордые заговорщики или идейные борцы — просто испуганные, сломленные люди, чудом выжившие в этом аду. Я скользнул по ним взглядом, не чувствуя ни злости, ни торжества. Теперь их ждет суд и даже трудно сказать, чем все кончится. Точно разжалованием, каторгой. Может отделаются ссылкой.

Внезапно тяжелые дубовые двери, которые держались на честном слове, распахнулись. В дом ворвался уличный воздух, а вместе с ним — Лиза. Ее сопровождал бледный, кусающий губы обер-полицмейстер Трепов.

— Ваше императорское высочество! Умоляю, не надо!

Но Лиза вырвала локоть из захвата Трепова, прорвалась внутрь. Плащ распахнут, волосы выбились из-под чепца, на лице — маска застывшего ужаса. Она замерла на пороге, часто и прерывисто дыша, ее взгляд метался по залу, пока не остановился теле.

Я встал, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Ох, боже ты мой… Я примерно представлял, что сейчас произойдет, но был не в силах это предотвратить.

Лиза медленно, словно во сне, пошла вперед. И вот она остановилась в двух шагах от тела и посмотрела на меня. В ее глазах застыл немой вопрос, мольба, надежда на то, что всё это — лишь дурной сон.

Я не выдержал этого взгляда. Медленно отвел глаза в сторону, уставившись на щербину от пули в мраморной колонне. Это и был ответ.

Лиза опустилась на колени рядом с трупом мужа, ее пальцы, тонкие и дрожащие, вцепились в край ткани. Она рывком откинула его. Вскрик, больше похожий на хрип, вырвался из ее груди, и она зарыдала. Это были не те благородные слезы, что льют в театрах, а страшные, надрывные рыдания человека, у которого только что вырвали кусок души. Она припала к телу, содрогаясь всем существом.

Я сделал шаг к ней, желая поддержать, увести, закрыть собой от этого ужаса — навстречу мне выдвинулся Трепов. Но в этот момент Лиза, ослепленная горем, неловко качнулась в сторону. Ее рука задела край ковра, которой было накрыто голова гвардейца. Ткань соскользнула, открывая страшную картину с открытыми глазами.

Лиза замерла. Рыдания оборвались мгновенно, сменившись мертвенной тишиной. Она смотрела на открывшееся лицо, и в ее расширенных зрачках отразилось нечто такое, что заставило даже меня содрогнуться.

Ее лицо стало белее извести. Она попыталась что-то сказать, секунду спустя ее веки дрогнули, и она начала заваливаться назад.

Я успел подхватить ее прежде, чем она ударилась о пол. Она была пугающе легкой и холодной.

— Врача! — рявкнул Трепов, и его голос прозвучал неожиданно мощно в наступившей тишине.

Из группы санитаров, возившихся с ранеными у входа, выделился невысокий, коренастый человек в забрызганном кровью халате.

— Доктор Баталов — представился он — Из Павловской больницы.

— Срочно займитесь ее высочеством — бросил подошедший Зуев, он встал между мной и Треповым. Во избежание…

Баталов быстро проверил пульс, приподнял веко, осмотрел зрачки.

— Шок, господин генерал. Нервный срыв большой силы. Ей нужно дать сильное успокаивающее, и немедленно. Тут обычный пустырник или валерьяна не помогут.

— Что у вас есть?

— Есть морфий. Только надо колоть, когда очнется. Обязательно под дальнейшим присмотром. Везем в Павловскую?

Я на секунду замешкался, глядя на бледное, беззащитное лицо женщины, ставшей мне такой близкой.

— Везите, — выдохнул я. — И как очнется — пусть будет под постоянным наблюдением. Она не должна возвращаться сюда.

Баталов кивнул и жестом подозвал санитаров с носилками. Пока Лизу бережно укладывали и накрывали одеялом, я стоял, не шевелясь.

Потом как унесли княгиню, подошел Зуев.

— Граф, что теперь делаем? — спросил он, понизив голос. — Толпа на площади растет. Жандармы с трудом сдерживают репортеров. Если не дадим нашу позицию сейчас, завтра город захлебнется в слухах. Да и вся страна тоже.

Я тяжело вздохнул, чувствуя, как боль в ухе нарастает — Скомандуйте оцеплению пропустить журналистов. И отмените запрет на выход газет. Срочно. Вечерние выпуски должны выйти и в Москве и в Питере. Никаких домыслов — только факты о подавлении мятежа.

— Я так думаю, надо послать официальные телеграммы Витте и Его Величеству.

— Опишите ситуацию как она есть — согласился я — Ничего не приукрашивайте, они должны понимать масштаб катастрофы.

Зуев сокрушенно покачал головой, оглядывая коридор, заваленный телами.

— Ох, что сейчас начнется, граф! Тут два князя, три графа, один остзейский барон… Родня в Петербурге завтра на дыбы встанет. Это же политическое землетрясение.

— Значит, будем учиться ходить при землетрясении

Зуев ушел, а ко мне снова подошел Баталов.

— Граф, у вас из уха кровь течет. Похоже, барабанную перепонку задело. Я вас перевяжу — доктор уже лез в свою сумку. — Сядьте.

Он достал чистую марлю, смочил ее каким-то пахучим составом и ловко вставил тампон в ухо. Затем начал быстро обматывать голову бинтом. — Нужно зафиксировать, чтобы не выпал. Вид, конечно, не для парада…

* * *

Мой выход на крыльцо резиденции напоминал выход гладиатора на арену, кишащую голодными зверями. Стоило массивным дверям распахнуться, как Итона ослепил каскад вспышек магния. Дым от фотоаппаратов моментально смешался с пороховым маревом, создавая сюрреалистичную картину.

Толпа репортеров, сдерживаемая плотной цепью жандармов с винтовками наперевес, заволновалась. Десятки блокнотов взметнулись в воздух, карандаши замерли в ожидании.

— Господин граф! Это правда, что в резиденции находился штаб мятежников?

— Граф, что происходит⁈ Это восстание⁇

Я разглядел в толпе насупленного «дядю Гиляя», кивнул ему.

— Где великий князь с семьей⁇

Рядом со мной встал Зуев, крикнул.

— Тишина!

Гул постепенно стих, сменившись нервным перешептыванием и вспышками фотоаппаратов.

— Господа представители прессы, — я постарался говорить максимально уверенно. — Сегодня была поставлена точка в попытке государственного переворота. Группа гвардейцев, изменивших присяге и долгу перед Отечеством, забаррикадировалась в резиденции генерал-губернатора. Вооруженные до зубов пулеметами, динамитом… Мы предлагали им сдаться. Они предпочли бой.

— Кто возглавлял их?

— Мне горько говорить об этом — я тяжело вздохнул — Возглавлял их Его высочество Сергей Александрович.

Дружный «ох» в толпе.

— Никто из гражданских лиц, из семьи Великого князя не пострадал. Они были выведены из здания до начала штурма. Сам Великий князь погиб во время боя. Как и его адъютанты. Всего около сорока военных. Пятеро сдались, есть раненые.

— Но там были офицеры элитных полков! — выкрикнул молодой репортер. — Как вы объясните расстрел аристократии?

Я сфокусировал на нем взгляд, и журналист невольно отступил на шаг, прижимая блокнот к груди.

— После манифеста 1-го февраля перед законом все равны. Есть законопослушные граждане, а есть изменники. Сегодня закон восторжествовал. Жестко? Да. Но это единственный способ сохранить страну от хаоса.

— Что с пленным? — спросил кто-то из задних рядов — Как отреагирует Его Величество?

— Следствие разберется — коротко произнес Зуев, игнорируя вопрос про Николая — Сейчас изменники дают показания. Также, как и те, кто сдался в Чудовом монастыре. Дальше решать будет суд.

— Правильно ли я понимаю — поинтересовался Гиляровский — В Чудовом монастыре была вторая база заговорщиков?

— Именно так — я порадовался, что термин заговорщки пошел в массы — Отберите трех репортеров, сможете зайти внутрь и посмотреть, сколько оружия было у гвардейцев тут.

Вспышки зачастили вновь.

— На сегодня пока все — холодно произнес Зуев — Дальше мы дадим больше сведений по мере того, как следствие продвинется в своем расследовании.