Ждать и догонять — самое паскудное и выматывающее дело на свете. В ожидании время превращается в вязкую смолу, которая облепляет тебя, лишая воли к движению, а в погоне оно, наоборот, несется вскачь, рассыпаясь искрами из-под копыт.

Я вернулся с Зуевым на наши позиции. Усталость навалилась свинцовым грузом, и я без церемоний опустился на пыльный мешок с зерном, прислонившись спиной к другому. Жандармское оцепление замерло в тягучем бездействии, солдаты продолжали делать в нашем гуляй-городе брустверы, уводили лошадей.

Какое решение примет Сергей Александрович? Человек, чье упрямство граничило с безумием, сейчас взвешивал на весах свою гордость и чужие жизни. А Лиза? Вдруг она сама не захочет уйти? Женская верность — штука иррациональная, порой она крепче гранитных стен этого особняка. Мысль о том, что через час этот нарядный дом превратится в мясную лавку, жгла меня изнутри. Тревога когтями скребла под ребрами: если Великий князь решит стоять до конца, я сам поведу людей на этот штурм, и Лиза мне этого не простит никогда. Но и позволить ему превратить Москву, а потом и всю Россию в поле боя я не мог.

Мои размышления прервал шум подъезжающего экипажа и резкий, командный голос. На позиции прибыл обер-полицмейстер Москвы Дмитрий Трепов. Внешне он до странного походил на покойного государя Александра II: тот же разлет густых бакенбард, тот же надменный прищур.

— Что здесь происходит, господин министр⁈ — Трепов сразу перешел на повышенный том, едва соскочив на мостовую. Его бас, казалось, заставил задребезжать стекла в соседних лавках. — Почему Тверская перекрыта войсками?

Зуев подошел, смерил обер-полицмейстера взглядом. В его глазах блеснула холодная сталь. — Дмитрий Федорович, умерьте пыл, — чеканя слова, ответил генерал. — Это не полицейская облава на карманников. Это операция столичного жандармского управления по прямому указу из Петербурга. И я настоятельно предупреждаю: полиции здесь делать нечего. Ваше вмешательство сейчас — это прямая угроза государственной безопасности.

Трепов побагровел. Его ноздри раздувались от ярости. Он перевел взгляд на меня, сидевшего на мешках в своем помятом дорожном костюме.

— А этот… господин что здесь делает? — Трепов брезгливо ткнул в мою сторону перчаткой. — Иностранец при штурме резиденции Великого князя? Это же международный скандал!

— Граф уже давно российский подданный и даже избирается в Сенат

— О да, представляю, что будет с отечественным парламентом, когда в него попадут такие персоны.

Я даже не удостоил его взглядом. Пусть Зуев лается с этим сановником, у меня были дела поважнее. Я достал из кожаного портфеля бумаги Морского ведомства, которые выхлопотал у адмирала Чихачева. Торпеды. Мое «завтра», которое должно было наступить уже сегодня. Пока Зуев уводил кипящего Трепова в сторону, я погрузился в чтение. В документах сухим канцелярским языком был изложен тернистый путь русского «самодвижущегося минного оружия».

Производство торпед в России началось с контракта с их изобретателем Уайтхедом. Р. Уайтхед взял на себя обязательства приготовить для Русского правительства сто мин, и первая партия поступила в 1876–1878 годах. Технология пристрелки тогда была проста: на пристани замечали момент вылета по секундомеру и ждали сигнала с плота. Сама торпеда Уайтхеда, принятая на вооружение, состояла из девяти частей, включая боевое отделение с 25 кг пироксилина и гидростатический аппарат. В дальнейшем производство локализовали на заводе Лесснера и Обуховском заводе. В настоящий момент на вооружение принята новая торпеда под литерой B: калибр 381 мм, длина 5.18 метров, вес 430 кг, боевая часть 64 кг. Дальность хода — почти километр при скорости 25 узлов. Отработанное и доступное по цене оружие. Которое надо просто доставить к кораблям противника.

Я закрыл глаза, представляя карту мира. Война с Китаем была лишь прелюдией. На горизонте отчетливо маячил оскал Японии. Островная империя закупала новейшие броненосцы в Англии, да и свои строила в разы быстрее, чем неповоротливая российская промышленность. Догнать их в линейном флоте было невозможно — у нас просто не было столько времени и золота. Нужен был асимметричный ответ. Дешевый, быстрый и смертоносный.

Торпедоносцы. Подлодки строить долго, сложно, и переправлять их на Дальний Восток — та еще морока. Но авиация… Если построить на Волковом поле, где уже заложили фундаменты цехов первого авиазавода и летной школы, большие машины. Не хрупкие этажерки, а мощные центропланы. Четыре подвесных мотора, широкое крыло и гондола, способная нести под брюхом полноценную морскую торпеду. Перегнать их своим ходом на Восток или привезти в разобранном виде куда проще, чем тащить стальные гробы подлодок.

Я перевернул один из листов Морведа и огрызком карандаша начал набрасывать схему. Широкий центроплан, ферменные конструкции, точки крепления сброса под гондолой. Нужен будет специальный прицел, но этим пусть занимаются у Жуковского и Чихачева. Если поднять в воздух десяток таких машин, никакой «Микаса» не спасет японцев. Один удачный пуск — и миллионы фунтов стерлингов уходят на дно.

Время, однако, бежало неумолимо. Я взглянул на часы — стрелка приближалась к роковому пределу. Надо еще чем-то заняться, чтобы не сойти с ума. Разобрал оставшуюся корреспонденцию, что мне передали в Питере. В портфеле лежало письмо от Форда. Старина Генри приглашал в Штаты на выпуск первого серийного автомобиля, но жаловался на трудности: нехватка деталей, капризные инвесторы, поломки. Рядом — скорбное послание от вдовы Клемана Адера. Она не знала, что делать с мастерскими, где создавался «Авион», — французское правительство охладело к проекту, денег не было. Письма от Дэвиса — описание новых зарегистрированных патентов, сметы и счета по заказам для программы освоения Дальнего Востока. Всё это требовало моего внимания, но сейчас казалось чем-то из другой жизни.

Я поднял голову. Внутри особняка губернатора кипела работа — но не созидательная. Офицеры Сергея Александровича заколачивали окна первого этажа досками, баррикадировали проемы. Везде горел свет, в окнах мелькали стволы винтовок.

Черт! Умоемся же мы сегодня кровью.

Подошел Зуев. Его лицо осунулось.

— Каков план штурма, граф? — спросил он, глядя на особняк.

— Подавим фронтальные окна огнем пулеметов. Не давать им высунуться. В это время подрываем главную дверь. Сформируйте штурмовые группы из ваших жандармов. Армейцев держите на подавлении. Лошадей всех увели?

— Увели. Но как же Елизавета Федоровна?

— Я не знаю. Для меня все это также мучительно, как и для вас!

Стрелка неумолимо бежала к назначенному сроку. И вдруг тяжелая дубовая дверь особняка скрипнула и медленно отворилась. На крыльцо вышла женщина. Лиза. На ней была простая темная шаль и чепец, скрывающий лицо. За ними семенили испуганныслужанки, лакеи в ливреях… Всего восемь человек. Маленький островок жизни в океане надвигающейся смерти.

Я сорвался с места, не чувствуя ног.

— Сюда! — закричал я. Они сначала пошли быстрым шагом, потом побежали.

Как только Лиза увидела меня, и её самообладание рухнуло. Она отпустила руки детей, бросилась навстречу, её лицо было мокрым от слез:

— Итон! — она буквально рухнула мне в ноги на глазах у замерших солдат. — Умоляю вас! Не делайте этого! Не стреляйте! Сергей… он болен, он не в себе! Там же люди! Итон, остановите это!

Я поднял её с колен. Сердце сжалось от её рыданий. Жандармы и офицеры вокруг демонстративно отвернулись. Видеть плачущую Великую княгиню было выше их сил. Да и моих тоже. Я видел, как слуги и гувернантки вместе с одним из жандармов идут вниз по Тверской, прочь от «гуляй-города».

— Итон, умоляю, решите всё миром! — она снова зашлась в плаче, вцепляясь в мой пиджак. — Вы же можете!

Я скрипнул зубами.

— Как решить миром⁈ Вы же все сами видели. Сколько их там?

— Дато говорил восемьдесят шесть человек. Еще с полусотню в Чудовом монастыре. Ждут приезда оставшихся. Кажется, двадцати гвардейских офицеров.

И как только они собирались таким числом брать власть? Или у них есть еще сторонники в Питере?

— Все вооружены до зубов, военные профессионалы! Они не сдадутся просто так — я пожал плечами — Прошу вас! Идите к детям. Вы сейчас нужным там.

— Я очень прошу!

— Какие у них планы?

— Если не удастся решить все миром — будут прорываться к казармам московского горнизона. Попытаются поднять войска.

Дальше понятно. Вокзалы, почты, банки…

По лицу Великой княгини текли слезы. В глазах стояла такая мука, что я сдался.

— Ладно. Давайте попробуем снова поговорить. Вразумить.

Я посмотрел на Зуева — тот был занят инструктажем штурмовых групп. Я снова взял шашку с привязанным платком. Мои шаги по пустынной мостовой звучали как удары молота по гробу. Мне помахали опять белым из окон, я поднялся на крыльцо. Дверь открылась, и снова вышли двое: Сергей Александрович и этот его неотлучный демон-грузин с кинжалом на поясе. Любовник его?

— Опять вы, мистер-кухмистер? — голос Великого князя был полон ядовитой насмешки. Это он меня поваром обозвал? — Зачем явились?

— Ваша супруга в безопасности, — холодно ответил я, стараясь сохранять спокойствие под градом его оскорблений. — Она умоляла меня сохранить вам жизнь. Только ради неё я здесь. Сергей Александрович, это последний шанс. Сложите оружие. Город захлебнется кровью, и первой она потечет из этого особняка. Не будьте безумцем.

— Вы смеете поучать меня? — Великий князь сделал шаг вперед, его лицо исказилось от презрения. — Вы, ничтожный авантюрист, возомнивший себя вершителем судеб? И моя жена… она слишком добра к таким подонкам, как вы.

— Лиза… хочет мира, — я невольно сорвался на её имя, и это стало искрой в пороховом погребе.

— Лиза⁈ — взревел Сергей Александрович. — Как ты смеешь называешь мою жену по имени⁈

Он схватился за Нагаз за поясом. Одновременно с ним грузинский князь, словно пружина, метнулся вперед, выхватывая кинжал. Блеск стали у самого моего горла — выпад был стремительным. В этот момент во мне проснулось то, что я взращивал годами на Диком Западе. Рефлексы ганфайтера сработали прежде, чем я успел подумать.

Я резко отшатнулся назад, уходя от лезвия кинжала. Тяжелый «Миротворец» сам прыгнул мне в руку. Бах! Первая пуля вошла точно в лицо грузинскому князю. Его голова мотнулась назад, и он рухнул навзничь, не успев закончить выпад.

Бах! Я перевел ствол. Сергей Александрович уже наводил на меня свой револьвер, но я был быстрее. Пуля раздробила ему правую кисть. Оружие выпало, он взвыл от боли. Но, надо отдать ему должное, он не сдался. Окровавленной левой рукой он попытался подхватить револьвер с пола.

Бах! Третья пуля прошила его левое предплечье.

Я краем глаза увидел движение в глубине прихожей. К двери бежали вооруженные люди — офицеры князя. В прошлом веке были декабристы, а у нас сейчас апрелисты. Я понял, что времени у меня — секунды. Высунув руку через плечо скорчившегося от боли Великого князя, я выпустил оставшиеся три патрона в дверной проем, целясь в тех, кто бежал к нам. Кого-то зацепило, кто-то отпрянул.

Я прижался спиной к холодному камню стены особняка, уходя с линии огня. В этот момент за моей спиной ад разверзся по-настоящему.

— Огонь! — донесся крик Зуева.

Звон разбитых окон первого этажа слился в один нескончаемый грохот. Сотни выстрелов жандармов и солдат, от фасада здания полетели осколки кирпичей, из особняка отвечали и мощно. Сергей Александрович, зажимая раненые руки и что-то крича от боли, пошатываясь, нырнул внутрь прихожей, спасаясь от свинцового ливня своих же сторонников.

Я нырнул с крыльца вниз, за каменную балюстраду, чувствуя, как над головой свистит свинец. А затем, перекрывая хаос одиночных выстрелов, заговорил наш главный аргумент. Тра-та-та-та-та-та! Первая очередь пулемета вспорола воздух, выбивая каменную крошку над входом и знаменуя начало конца.