На каждый вопрос есть четкий ответ:

У нас есть «максим», у них его нет.

Примерно это я подумал, когда грохот выстрелов над головой внезапно сменил тональность. К сухому треску винтовок и отрывистому «лаю» одиночных выстрелов добавился тяжелый, размеренный стук, от которого, казалось, завибрировал сам воздух.

— Твою мать! — выдохнул я, сильнее вжимаясь в холодный камень стены.

Я не ошибся. Из окна второго этажа, выбив остатки стекол, высунулся характерный кожух «Максима». Заговорщики не просто подготовились — они превратили резиденцию в крепость. У них был пулемет. И почти сразу появился «Максим» на первом, справа от входа. Сначала одна свинцовая метла стеганула по площади, выбивая каменную крошку и фонтанчики пыли. Потом вторая. Я увидел, как расчет нашего «Гочкиса», только что бодро поливавшего фасад, буквально смело. Офицер и двое солдат повалились на мостовую, превратившись в неподвижные кули серого сукна. Остальные брызнули в стороны, ныряя за «гуляй-город» — наши передвижные щиты, которые теперь казались жалкими поделками из фанеры против такой мощи.

Ситуация из бодрого штурма превращалась в кровавую баню. Стрельба на подавление со стороны жандармов шла теперь только из окон соседних домов, но «Максимы» из резиденции уверенно доминировали в этой дуэли. Единственное, что нас спасало — камни для мостовой, наваленные в повозки. Их «Максимы» пробить не могли. А вот брустверы из мешков с зерном дырявили только так.

Я быстро оценил свои собственные шансы. Добежать до «гуляй-города»? Смертный приговор. Пулеметчик срежет на полпути, даже не вспотев. Свернуть за угол? Там уже кипел свой ад, слышались крики и выстрелы. Позади резиденции, судя по «тра-та-та», ситуация была не лучше. Я оказался в «мертвой зоне», которая с каждой секундой становилась всё более живой и опасной.

Единственный путь вел внутрь. Парадная дверь, массивная, дубовая, всё еще была распахнута — видимо, в суматохе её просто не успели или не смогли закрыть.

Я выдохнул, чувствуя, как адреналин жжет вены. Пальцы привычно и быстро перезарядили Кольт «Миротворец». Щелчки барабана в этой канонаде были едва слышны, но я чувствовал их подушечками пальцев. Рывок!

Я пролетел вдоль стены, стараясь не задевать выступы, и прижался к косяку парадного входа. Сердце колотилось в горле. Быстро, буквально на долю секунды, заглянул внутрь.

Дзынь! Пуля выбила щепу из дверной рамы в паре сантиметров от моего уха. Я едва успел отдернуть голову. Там, в глубине холла, на полу распластался стрелок с винтовкой, карауля вход.

— Вот же дурак! — прорычал я.

Дуэли на равных — это для романов. В жизни побеждает тот, кто не подставляется. Не высовываясь сам, я просто сунул руку со стволом револьвера за косяк и, ориентируясь на память о расположении стрелка, выпустил все шесть пуль в направлении второго входа и вестибюля. Бамм-бамм-бамм! Грохот в замкнутом пространстве ударил по ушам.

Послышался стон, переходящий в булькающий хрип. Попал.

Я тут же спиной сполз по стене, выщелкивая пустые гильзы. Вставил свежие патроны. На всякий случай продублируем. Повторил процедуру «слепой» стрельбы, чуть сменив угол. Снова хрипы. Нет, ребята, тут дуэлей я устраивать не буду, у меня на это времени нет.

Перезарядился в третий раз. Теперь — пан или пропал. Я рванулся внутрь низким перекатом, уходя с линии возможного огня. Лопатки ощутили жесткость пола, я вскочил на колено, держа выход под прицелом.

У входа в агонии корчился гвардеец. Мои пули разворотили ему грудь. Рядом валялась Мосинка и Наган. Я быстро подобрал револьвер, выудил из карманов убитого горсть патронов. Теперь я был вооружен по-македонски, хотя Наган с его тугим спуском я всегда недолюбливал. Но в тесном коридоре любая лишняя пуля — это шанс.

Я заглянул в вестибюль. Просторный, с невероятно высокими потолками, он казался сейчас декорацией к театру смерти. Пол, выложенный плиткой с четким геометрическим узором, блестел от натертого воска, но этот блеск теперь перекрывался пороховой гарью, висевшей в воздухе сизыми пластами. Пахло жженой кордитом и медью.

В конце вестибюля за массивной стойкой швейцара кипела работа. Молодой гвардеец, бледный до синевы, лихорадочно запихивал патроны в ленту пулемета. Винтовка висела у него за спиной, мешая движениям. Еще двое подтаскивали тяжелый патронный ящик.

— Бросайте оружие! — рявкнул я, выходя из тени колонны.

Если бы они были умнее — бросили бы. Но они были фанатиками. Всё произошло по классике: гвардейцы синхронно дернулись к кобурам, пытаясь выхватить свои револьверы.

Три выстрела слились в один рваный раскат. Кольт в правой, Наган в левой. Три трупа. У гвардейца у стойки голова мотнулась назад, окрашивая обои за спиной в багровый цвет. Двое у ящика рухнули прямо на него.

Я поморщился. Спуск у Нагана был действительно дубовым, еле выстрелил. Нужно брать поправку.

Куда дальше? Передо мной была развилка. Парадная лестница манила на второй этаж, к пулемету. Коридор направо, коридор налево. Грохот шел отовсюду.

Я решил идти налево. В голове всплыла старая шутка: «Если мужчина четыре раза сходит налево, то, по законам геометрии, он вернется домой». Домой мне хотелось очень сильно, но путь лежал через вооруженных до зубов гвардейцев в кабинетах чиновников.

Я шел быстро, не давая им опомниться. Первая дверь — ногой распахнуть! Двое у окна, палят по площади. Я не стал играть в благородство. Две пули в спины. Они даже не поняли, от чего умерли. Потом самое противное. Контроль — добить в головы.

Второй кабинет — еще двое. Один пытался перезарядиться, второй обернулся с безумными глазами. Ему первая пуля, потом выстрелил прямо в глаз первому. Новый серо-красный фонтан из головы на обои. С трудом сдержав тошноту, бегу в третий и четвертый кабинеты. Больше в крыле не было.

Третий и четвертый кабинеты я «зачистил» на одном дыхании. Совесть молчала. Эти люди решили, что могут вершить судьбы империи кровью, и теперь они платили своей. Итого еще восемь гвардейцев остались остывать на дорогих коврах.

Я вернулся к вестибюлю, перевел дух и почти сразу рванул в правый коридор. Там тоже было четыре двери. Из первой доносилось характерное стрекотание — «Максим», судя по всему, подавлял «гуляй-город».

Я уже занес ногу, чтобы выбить дверь, как она распахнулась сама. Навстречу мне, едва не столкнувшись лбом, вылетел офицер. Очень похожий на убитого Дато — грузин, статный… Я не стал ждать приветствий и нажал на спуски обоих револьверов.

Бах! Бах!

Пуля из Кольта вошла ему в живот, из Нагана попал в грудь. Любой другой человек рухнул бы на месте, но грузин был сложен из стали. С хриплым рыком, он бросился на меня всем весом.

Я не успел отскочить — пол, натертый воском, сыграл злую шутку. Ноги поехали, и мы оба рухнули вниз, причем князь оказался сверху. Револьверы вылетели из рук, со звоном улетая куда-то под банкетку.

Пальцы у грузина были железные и холодные, сомкнулись на моем горле.

— Граф… крыса… — прохрипел он. Изо рта у него пошла кровавая пена, окрашивая его щегольские усики и подбородок в красное.

Он давил все слабее, мы смотрели друг другу в глаза — я с яростью выживания, он — с угасающим пламенем ненависти.

Секунды тянулись как часы. Внезапно хватка полностью ослабла. Глаза грузина остекленели, он завалился набок, испустив последний, свистящий вздох.

Я судорожно глотнул воздух, кашляя и пытаясь прийти в себя. Тело гвардейца придавило меня, тяжелое и мертвое.

— Где патроны к пулемету⁈ У нас заканчивается лента! — из кабинета выскочил еще один гвардеец, весь в пыли и копоти.

Он замер, увидев лежащего меня и мертвеца. Его рука дернулась к кобуре. Она была явно новой, и меня спасло то, что клапан заело. Он судорожно пытался её расстегнуть, пальцы его дрожали.

Я рванулся в сторону, пытаясь вылезти из-под туши грузина. Мой «Миротворец» лежал в паре метров.

Кто быстрее? Боже, помоги! Мне, не ему…

Гвардеец наконец справился с застежкой, его Наган уже начал выходить из кобуры. Я совершил рывок, который в обычных условиях стоил бы мне вывиха плеча. Пальцы коснулись холодной рукояти Кольта.

Вскинуть, взвести курок второй рукой, выстрел!

Пуля 45-го калибра вошла гвардейцу точно в лоб, выбив из головы всё то, что он считал правдой. Он рухнул назад, затылком ударившись о косяк.

Я вскочил, подхватил второй револьвер и ворвался в кабинет. Пулеметчик стоял спиной ко мне, приникнув к прицелу «Максима». Он так увлекся стрельбой, что даже не обернулся. Я уложил его одним выстрелом в затылок.

Тишина в комнате после грохота пулемета показалась оглушительной. Я подошел к «Максиму». Кожух был горячим, пахло кипящей водой и маслом. Схватившись за станину, я поднатужился — пулемет был тяжелым, зараза — и рывком выбросил его из окна. Тяжелая махина с грохотом рухнула на мостовую, стрельба слева от «гуляй-города» начала затихать.

Дальше зачистил кабинеты вдоль коридора, там оказалось всего трое гвардейцев. Один, последний, был совсем молоденький, кровь с молоком. Когда я вошел, он перезаряжался.

— Бросай! — крикнул я, указывая на Мосинку. Но он продолжал засовывать обойму. Руки у него ходили ходуном, он неотрывно смотрел на меня безумными глазами.

— Тебе не обязательно умирать! Бросай

Обойму перекосило, но он пихал и пихал ее.

— Подумай о родителях!

Я сильно сомневался, что у гвардейца была жена или дети. Совсем пацан.

— Я буду верен присяге! Будь ты проклят

Наконец, обойма вошла.

Дожидаться, пока он закроет затвор, я не стал. Выстрелил в сердце.

Гвардеец, схватился за грудь, покачнулся. На лице появилась полуулыбка. Как у Моны Лизы да Винчи. С этой улыбкой он упал на пол, засыпанной гильзами, дернулся раз, другой. Умер. Я подошел к нему, постоял над телом. Потом закрыл рукой глаза. Было страшно. Такой бойни в моей жизни еще не было. Вернулась тошнота, я почувствовал, что меня вот вот вывернет. Глубокий вдох, второй….

Наконец, немного отпустило.

Я высунулся в окно и отчаянно замахал рукой.

— Зуев!

Мой голос тонул в общем шуме, но я продолжал звать генерала.

Наконец, стрельба на площади на мгновение стихла. Из-за остова «гуляй-города» высунулась знакомая фуражка. Зуев увидел меня, лицо его просветлело, он махнул в ответ рукой, мол, вижу тебя!

— Где штурмовые группы⁈ Заходите через окна! — крикнул я, указывая вбок на пустой теперь коридор первого этажа.

Зуев вместо ответа показал пальцем вверх. Я проследил за его жестом. Из окна этажом выше продолжал работать второй «Максим» заговорщиков. Он методично подавлял «Гочкис» жандармов в здании напротив, не давая им поднять головы.

Я грязно выругался. Первый этаж был мой, но «крепость» всё еще неприступна. Сложилось шаткое равновесие.

— Значит, второй этаж — пробормотал я, вытирая пот со лба. Попал в переплет…

* * *

Я мерил шагами пустой вестибюль, стараясь не поскользнуться на паркете, густо залитой русской кровью. В ушах всё еще стоял звон после недавней перестрелки, а во рту поселился кислый, металлический привкус пороховой гари.

Патроны к Кольту заканчивались, я убрал в его кобуру, вооружился Наганом Дато. Револьвер князя был не чета рядовым — золотая насечка, перламутровые щечки, но механизм всё тот же, тугой и надежный. Я быстро набил барабаны, чувствуя, как пальцы подрагивают от избытка адреналина.

Обшаривая углы в поисках чего-нибудь полезного, я наткнулся на тяжелый деревянный ящик, задвинутый за массивную дубовую тумбу. Сбив каблуком крышку, я чуть не присвистнул. Пироксилиновые шашки. Рядом, в отдельной кожаной сумке, лежал моток бикфордова шнура.

Вот она… Гренадерская доля.

Я вытащил одну шашку, взвесил на руке. Серое, невзрачное вещество, способное разнести комнату в крошки. И тут же меня захлестнула волна злости. Господи, ну почему у царской армии до сих пор нет нормальных ручных гранат? Динамитные шашки, шнуры — это же каменный век! Пока ты это всё соберешь, подожжешь и кинешь, противник успеет выкурить папиросу и трижды тебя застрелить.

'Клянусь, — пообещал я сам себе, нарезая ножом короткие куски шнура, — если выживу в этой заварухе, первым делом займусь разработкой нормальной гранаты с терочным или ударным запалом. Нельзя так воевать в конце девятнадцатого века. Это же издевательство над здравым смыслом.

Впрочем, кажется, нормальной гранаты сейчас нет ни в одной армии мира.

Я вставил короткие шнуры в шашки. Длина — всего пара дюймов. Рискованно? Да, чертовски. Если рука дрогнет или шнур прогорит быстрее, я превращусь в облако кровавого тумана. Но врываться на второй этаж просто так, с двумя Наганами наперевес, когда там наверняка засели пулеметчики — спасибо, дураков нет. Умирать героем в мои планы на этот вечер не входило.

На улице стрельба усилилась. Зуев, видимо, решил пойти в ва-банк, отвлекая внимание заговорщиков на «гуляй-город». Звуки выстрелов сливались в один нескончаемый гул, в котором тонули крики и команды. Стены резиденции подрагивали от бьющих пуль.

У подножия парадной лестницы я заметил осколок большого зеркала. Подобрал его, вытирая пыль рукавом. Старый трюк, но в таких условиях — бесценный инструмент.

Я начал подниматься по первому пролету. Каждый шаг отзывался в висках гулким ударом сердца. Лестница была широкая, мраморная, открытая — идеальное место для расстрела. Дойдя до площадки между этажами, я замер, вжимаясь в стену. Аккуратно, на кончиках пальцев, выставил осколок зеркала за угол, ловя отражение верхней площадки.

В прямоугольнике мутного стекла я увидел их. Трое. Гвардейцы в расстегнутых мундирах, лица серые от пыли и копоти. Они сидели за импровизированным бруствером из мебели и лихорадочно снаряжали пулеметные ленты из открытых ящиков. Один из них что-то крикнул в глубину коридора, указывая на окно.

— Ну, господа заговорщики, — прошептал я, доставая спички, — сейчас будем уравнивать шансы.

Я взял первую шашку. Мои руки, к удивлению, перестали дрожать. Наступила та странная фаза ледяного спокойствия, когда мозг работает как вычислительная машина. Чирк спички — звук показался мне громче пушечного выстрела. Кончик шнура зашипел, выпуская струйку едкого дыма.

Я смотрел на бегущий огонек, обливаясь холодным потом. Секунда, две… Огонь подбирался к самой шашке. В голове тикал невидимый метроном. Если кинуть слишком рано — успеют отбросить или убежать. Если слишком поздно…

Когда до шашки остался едва ли дюйм, я резко выпрямился и маятниковым движением запустил пироксилиновый «подарок» вверх по лестнице, целясь точно в середину площадки.