Гул на стапелях Балтийского завода стоял такой, что закладывало уши. Это не был просто шум стройки — это был рев зарождающейся мощи, металлическое дыхание империи, решившей вернуть себе океан. Огромный остов будущего ромбического линкора, окутанный лесами, возвышался над трибуной, как хребет доисторического левиафана. В воздухе пахло мазутом, каленой сталью и той специфической невской сыростью, которая пробирает до костей даже в погожий день.

Атмосфера была торжественной и одновременно напряженной. Тысячи рабочих в замасленных кепках сгрудились у подножия стапеля, их лица, исчерченные морщинами и копотью, казались высеченными из того же металла, что и шпангоуты корабля. На трибуне — цвет флота и чиновничества. Золотое шитье адмиральских мундиров слепило глаза под вспышками магниевых ламп репортеров. Журналисты из «Нового времени» и «Петербургского листка» суетились, устанавливая свои громоздкие камеры, стараясь поймать в кадр морского министра, адмирала Чихачева и, разумеется, меня. Я уже перед началом митинга дал небольшие комментарии в статьи утренних газет, теперь меня ждало еще интервью с либеральной «Россией», чьи тиражи росли прямо на глазах.

Адмирал Чихачев заканчивал свою речь. Его голос, привыкший перекрывать шторм, гремел над толпой:

— … и посему сей корабль станет не просто щитом морских рубежей наших, но символом единения технической мысли и державной воли! Мы обязаны этим триумфом неустанному попечению Его Императорского Величества и, бесспорно, деятельной поддержке графа ди Сан-Альмо, который пожертвовал значительные суммы на строительство этого стального гиганта!

Я привычно кивнул, готовясь к дежурным аплодисментам, но Чихачев вдруг не сошел с трибуны. Он выдержал паузу, поднял руку, призывая к тишине.

— Однако, господа, одних линкоров мало. Стране нужны люди, способные ее защитить не только в морском бою, но и в залах законодательных! Грядут выборы в Сенат, первые в нашей истории. И я, как старый моряк, скажу вам прямо: на капитанский мостик империи должны встать те, кто знает цену делу. Прошу вас оказать полное доверие графу ди Сан-Альмо! Без него не было бы ни этого линкора в его нынешнем блеске, ни новых заказов для нашего флота!

По толпе пронесся гул. Это было неожиданно — прямолинейная агитация в разгаре официальной церемонии. Я почувствовал на себе взгляды директоров завода: их лица вытянулись. Чихачев явно пошел ва-банк, не согласовав эту эскападу ни с министерством, ни с заводским начальством. Впрочем, три дня назад на Волковском поле уже случилось нечто подобное.

Тогда, при закладке первого камня главного цеха авиазавода, Кованько тоже не удержался. Он сорвал голос, призывая военных и профессуру со студентами голосовать за «людей прогресса». И речь выдал примерно такую же. Мол, мы стоим возле истоков новой отрасли промышленности и технологий. Кто как не граф, который и сам совершил первый полет, может нам помочь в новом правительстве? Все на выборы, все голосуем за графа. Административный ресурс во всей ее красе. Призвали голосовать за меня на своих предприятиях также Второв с Поляковым. Новые заводы еще, купленные у немцев,бельгийцев и французов еще не начали поступать в Россию, но и тех, где владельцами были мои партнеры — было предостаточно.

Но если митинг на аэродроме был наполнен энтузиазмом первооткрывателей, то последовавшая за ним встреча со студентами Авиационного института оставила неприятный привкус.

Николай Егорович Жуковский умолял меня зайти к ребятам. «Они — наше будущее, граф! Им нужно услышать вас!»

Лучше бы они меня не слышали. Та встреча в аудитории прикладной физики превратилась в судилище. Студенты, в поношенных тужурках, лихо заломленных фуражках, не интересовались ни подъемным силом крыла, ни аэродинамикой. Они дышали леворадикальными идеями, как эфиром.

— Манифест первого февраля — это лишь полумера, Ваше Сиятельство! — выкрикнул тогда один из них, субтильный юноша с копной нечесаных волос. — Вы дали нам Сенат, но это лишь первый шаг к крушению дряхлой монархии! Россия должна стать президентской республикой, как Франция! Самодержавие — это тормоз, который мы скоро сорвем с петель истории!

Ему вторили:

— Требуем передать кабинетные земли в пользование крестьян!

— Даешь отмену выкупных платежей!

Жуковский пытался модерировать это общение в стиле лозунгов, вставлял робкие замечания о науке и прогрессе, но его голос тонул в едких замечаниях о «тирании» и «народном представительстве». Я же старался сохранять ледяное спокойствие. Объяснял, что британская корона прекрасно уживается с прогрессом, что конституционная монархия — это стабильный каркас, позволяющий государству не рассыпаться при первой же тряске.

Но я видел — они не слушали. Россия 1899 года продолжала казаться мне огромным, перегретым котлом с наглухо привинченной крышкой, которая уже начала подпрыгивать под давлением пара. С выборным Сенатом и ответственным правительством мы немного ослабили винты. Но как стравить «социальный пар» без взрыва я не представлял.

Но здесь, на Балтийском заводе, передо мной стояли не теоретики из аудиторий, а практики. Люди, с копотью на руках, обветренными лицами… С ними можно и нужно по-другому.

Я поднялся на трибуну. Тишина наступила мгновенно — только где-то на Неве гуднул буксир.

— Братья! — мой голос разнесся над стапелями, усиленный мощной акустикой цеха. — Адмирал говорил о пушках и броне. Но я хочу сказать о вас. Сила России не в стальных листах, а в тех, кто их клепает. Мы строим новый мир, но этот мир не должен стоять на костях рабочих! Я иду в Сенат не ради власти, а ради дела. И я обещаю вам: моим первым законопроектом, который я внесу — станет реформа рабочего труда!

Я увидел, как шеренга директоров во главе с владельцем завода, бароном Гинцбургом, синхронно подалась вперед. В их глазах застыл немой вопрос: «Ты что несешь, граф⁈»

— Мы установим минимальный размер почасовой оплаты! — продолжал я, чувствуя, как внутри закипает азарт. — Каждый из вас будет иметь обязательную медицинскую страховку за счет предприятия! И я добьюсь введения обязательного оплачиваемого отпуска для каждого мастерового и рабочего России! Мы запретим детский труд и дадим женщинам отпуск по беременности и родам!

Наступила секундная, звенящая пауза. А потом раздались аплодисменты. Они были не громовыми — рабочие словно не верили своим ушам. Это были «бедные», неуверенные хлопки людей, которые слишком часто слышали обещания и слишком редко видели их исполнение.

Я бросил взгляд на Гинцбурга и его клику. О, эти лица стоило видеть! Смесь недовольства и недоумения. Эти господа только что поняли, что я для них опаснее любого революционера со студенческой скамьи. Те хотели разрушить строй, а я предлагал залезть в их карманы ради спасения этого самого строя.

Я уже знал, кто станет моим главным оппонентом. Крупный промышленник, «ситцевый король» и владелец чугунолитейных заводов Савва Иванович Мамонтов-младший (племянник того самого Саввы) или, что вероятнее, Николай Августович фон Мекк. Как выяснил Картер, они планируются объединится под знаменами «Союза промышленного развития». К ним примкнет и энергичный Павел Рябушинский. Эти люди не пожалеют золота на предвыборную агитацию, на покупку газетных полос и создание образа «графа-фантазера», который хочет разорить отечественную промышленность ради несбыточных утопий.

Я спустился с трибуны под аккомпанемент вспышек фотокамер. Завтра все газеты Петербурга выйдут с заголовками о моем нынешнем выступлении.

— Вы только что объявили войну всему капиталу империи, граф, — тихо сказал мне Чихачев, когда мы шли к каретам.

— Нет, адмирал, — я посмотрел на серые волны Невы. — Я только что попытался купить для империи еще несколько лет спокойствия. Если перехватить повестку у левых, то Сенат сможет стать по-настоящему представительным, отвечать запросам общества. Вы же не можете не замечать бедственного положения рабочих и крестьян!

— Они нанесут удар по вашему банку!

— Это будет затруднительно. Он пока частный, акции не обращаются на бирже. Значительных займов у меня тоже нет.

— Зато есть консорциум Новая Россия! Сколько предприятий вы купили в Европе? Пять? Шесть?

— Ну считайте — начал загибать я пальцы — Оптический завод у Цейсов. Фабрику взрывателей у бельгийского Сольвея. Химическое предприятие у Дюпон. Телеграфный завод у Сименс.

— А чем все закончилось с Максимом?

— Его визит пока отложен — идут сложные переговоры с Англичанами. Торгуемся

Я тяжело вздохнул. Пулеметы были нужны как воздух. А еще несколько патронных заводов к нему. Но покупка военного производства всегда сложная задача. Туляки уже были у меня, предоставили свои расчеты. В принципе производство пулеметов можно было запустить и без Максима. И тут уже была большая политика — кинуть англичан или все-таки попытаться договориться?

* * *

Предвыборный митинг перед зданием школы землемеров уже практически закончился — выступил я, Плевако, на трибуну взобрался градоначальник Санкт-Петербурга. Генерал-губернатор Николай Петрович Трубецкой говорил сложно, путаясь в цифрах — все-таки не мальчик уже, 72 годика! Я уже пожалел, что позвал его, но поддержка местных властей тоже была важна.

Внезапно в боковом проходе появился высокий старик. Он шел неспешно, опираясь на суковатую палку, одетый в простую серую блузу, подпоясанную ремнем, и высокие сапоги. Но это не была смиренная походка крестьянина. За ним следовала внушительная свита: какие-то дамы в строгих платьях, двое молодых ребят. Но центром этой системы, ее солнцем, был он. Седая борода, густые брови, из-под которых смотрели глаза, видевшие, казалось, само сотворение мира.

Я узнал визитера. Лев Николаевич Толстой! Собственной персоной. В Петербурге. На моем митинге.

Я спустился к самому подножию трибуны, жестом велев Кузьме с работниками штаба не мешать. Охрана оттеснила учеников, мы пожали с Толстым руки. Глыба. Матерый человечище — иная мысль в голову просто не шла. От него исходила такая плотная, почти физическая энергия авторитета, что мой графский титул и все ордена на мгновение показались театральной бутафорией.

— Лев Николаевич, — я склонил голову в знак искреннего почтения. — Какими судьбами в наших болотах? Предвыборная поездка? Вам-то, полагаю, трибуны не нужны. Думаю, жители тульской губернии уже, считай, вас избрали в Сенат.

Толстой остановился, оперся на палку обеими руками и посмотрел на меня с легким прищуром. В углу его рта затаилась едва заметная, горькая усмешка.

— Шутите, граф, всё шутите. Не хотел я в этот ваш Сенат, ох не хотел. Работу заканчиваю, роман «Воскресенье»… Душа требует тишины и ясности, а не этих политических плясок. Но Софья Андреевна настояла. Сказала: «Лев, если ты там не будешь, они опять всё вывернут по-чиновничьи, без правды». Вот и решился.

Он тяжело вздохнул, оглядывая притихший зал.

— Приехал в Петербург за правдой, да только двери здесь туго открываются. Хотел узнать, можно ли с нашего брата писателя цензурную удавку снять? Не хочу я «Воскресенье» за границей печатать, не для англичан или французов оно писано — для нас, для русских.

— И что же? Не сложилось с цензорами:

— Требуют показать поперву роман то! Я к премьеру попытался записаться на прием. Ан нет, Сергей Юльевич оказался «чрезвычайно занят». Государственные дела, дескать, дебет с кредитом не сходятся. Не принял.

Вот же хитрован Витте! Знает уже небось, что тут хорошая такая мина зарыта. В «Воскресенье» Толстой нехило так прикладывает власть и православную церковь. Не одобришь? Поссоришься со всей либеральной общественностью. Что чревато перед выборами. Одобришь? Ополчатся иерархи. Что тоже чревато. Куда ни кинь — везде клин.

— Ну и добрые люди шепнули: «Ступайте к графу ди Сан-Альмо. Он теперь в столице такие узлы развязывает, что и министрам не снилось». Вот я и здесь.

Я невольно рассмеялся, хотя мне было совсем не смешно.

— Вопросов на меня свалилось столько, Лев Николаевич, что часов в сутках катастрофически не хватает. Скоро буду просить Циолковского изобрести способ замедления времени.

Толстой обернулся к рядам будущих землемеров, которые всё еще стояли, вперив в него взгляды.

— А скажите мне, граф, зачем вам их столько? — он кивнул на учащихся. — У нас в губернии тоже школу такую открыли. В народе говорят, что это неспроста — дескать, земельную реформу готовите. Неужто решитесь на отмену выкупных платежей? Народ-то ждет. Земля — она божья, а люди на ней в долгах, как в шелках, задыхаются, стонут.

Я посмотрел ему прямо в глаза. Это был опасный разговор. Здесь, в зале, полном молодежи, каждое мое слово могло стать заголовком в завтрашних газетах.

— Всё это, Лев Николаевич, будет решать новый Сенат, — твердо ответил я. — И земельный вопрос, и отмену платежей. Мы не можем больше латать старый кафтан, пришло время кроить новый. То же касается и цензуры. Если мы хотим созидать великую страну, нам нужны мыслящие граждане. А мыслящему человеку кляп не положен. Избирайтесь в Сенат, Лев Николаевич! Ваше слово там будет весить больше, чем в любом вашем романе.

Толстой долго молчал, вглядываясь в мое лицо, словно пытался прочесть там скрытый умысел. Потом медленно кивнул.

— Сенат… Посмотрим, не станет ли он очередным департаментом для перекладывания бумаг. Но за приглашение спасибо. Пойдем, друзья, — обратился он к своей свите, — не будем мешать графу.

Он развернулся и так же неспешно пошел к выходу. Глядя ему в спину, я почувствовал странную смесь восхищения и тревоги. Такой человек в Сенате — это и благословение, и проклятие одновременно. Он не пойдет на компромиссы. Он будет рубить правду-матку, не взирая на лица.

Но, пожалуй, именно такие «неудобные» люди и нужны были сейчас России, чтобы она не уснула в своем сытом довольстве перед лицом надвигающейся бури.