САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЕ ВЕДОМОСТИ

14 апреля 1899 года

ТРИУМФ РУССКОГО ГЕНИЯ: НОВОЕ ПОКОРЕНИЕ ВОЗДУШНОЙ СТИХИИ НА ВОЛКОВОМ ПОЛЕ! УРА, ГЕРОЯМ!

'Вчерашний день, без сомнения, будет вписан золотыми буквами в летопись не только нашего славного Отечества, но и всего человечества, ибо мы стали свидетелями события, граничащего с подлинным чудом. Столица наша, привыкшая к торжествам и блеску, еще не знала такого стечения народа и такого единодушного восторга, какой вызвал приезд и последующее выступление графа ди Сан-Ансельмо, вернувшегося из Вены после своего триумфального европейского турне.

Главное действо развернулось пополудни на Волковском поле, где подле временно сооруженных трибун, оставшихся еще после предыдущего полета, собралось, по самым скромным подсчетам, более пятидесяти тысяч человек. Взоры всех были устремлены на изящную, похожую на гигантскую летучую мышь машину — «Авион Адера», доведенный нашими инженерами и мастерами до совершенства. Ветер, столь капризный в наших широтах, к полудню милостиво стих, оставив лишь легкое движение воздуха, едва колеблющее флаги на трибунах.

Ваш покорный слуга, занимая позицию в непосредственной близости от взлетной полосы, имел честь наблюдать все приготовления. Полковник Кованько, чье хладнокровие стало уже притчей во языцех, занял место пилота, проверяя рычаги с той методичностью, с какой искусный скрипач настраивает свой инструмент перед сложным концертом. Граф же, облаченный в особый кожаный костюм и со странным мешком за спиной, ко всеобщему удивлению, расположился на крыле, цепляясь за специальные скрепы, прикрученные к кабине. До самого последнего оставалось для многих загадкой до самого последнего мгновения.

Рокот мотора разорвал тишину поля, и машина, вздрогнув всем своим легким телом, устремилась вперед. Оторвавшись от земли с необычайной легкостью, аппарат начал набирать высоту, описывая широкие круги над замершей в оцепенении толпой. Мы видели, как на высоте около ста саженей граф, перебрался на самое крыло самолета. Зрители ахнули, многие дамы закрыли лица, не в силах созерцать столь явное пренебрежение к опасности.

И тут произошло немыслимое. В тот момент, когда самолет проходил прямо над центром поля, фигура графа отделилась от крыла и камнем рухнула вниз. Крик ужаса пронесся над Волковским полем, но он длился лишь секунду. Над падающим человеком внезапно расцвел огромный шелковый купол, похожий на диковинный белый цветок. Падение мгновенно замедлилось, превратившись в плавное, величественное парение. Граф медленно опускался на траву, слегка покачиваясь под своим чудесным «зонтом», пока Кованько продолжал победный полет в вышине.

Едва ноги героя коснулись земли, как оцепенение толпы сменилось неистовством. Прорвав цепи полиции, люди бросились к месту приземления. Вашему корреспонденту, благодаря проворству и удаче, удалось первому пробиться к графу и застать его в тот момент, когда он освобождался от ремней своей удивительной системы.

— Господин граф! — воскликнул я, задыхаясь от бега и восторга. — Газета «Ведомости» и вся Россия жаждут знать: как возможно столь дерзкое и прекрасное деяние? Откуда пришла к вам мысль о сем «зонтике спасения»?

Граф, ничуть не смущенный пережитым падением, оправил свой костюм и ответил с той спокойной улыбкой, что так импонирует всем, кто его знает:

— Мысль эта, милостивый государь, не нова, ибо еще великий Леонардо помышлял о средствах замедления падения. Однако современная авиация требует не просто идей, но инженерной точности. Идея парашюта, как я его называю, продиктована самой логикой воздухоплавания: пилоту необходим шанс на спасение в случае поломки машины. Мы работали над конструкцией складного купола несколько месяцев, подбирая шелк нужной плотности и систему строп, способную выдержать вес человека. Кожаный ранец, который вы видите у меня за спиной, скрывал в себе сложенную материю, готовую в любой момент раскрыться навстречу воздушному потоку.

— Позвольте спросить, — не унимался я, — неужели вы сразу решились на столь рискованный прыжок? Это ведь требует недюжинного мужества и веры в расчеты.

— Отнюдь, — граф последовательно излагал факты, пока толпа вокруг нас смыкалась все плотнее, и полиция с трудом удерживали напор любопытных. — Научный подход не терпит безрассудства. Первые опыты мы проводили в глубокой тайне, дабы не будоражить умы преждевременными надеждами. Была сконструирована модель, которую мы тестировали, сбрасывая обыкновенную овцу с большой высоты. Для чистоты эксперимента мы применили принудительное раскрытие: парашют соединялся с точкой сброса специальным тросиком, который вытягивал купол из сумки. Бедное животное, к слову сказать, совершило три приземления без всякого вреда для своего здоровья, после чего мы перешли к испытаниям с манекенами, и лишь убедившись в полной надежности механизма, я счел возможным явить его публике. Животное, кстати, после финального теста было передано в авиаотряд в качестве заслуженного ветерана науки, где оно, я надеюсь, наслаждается покоем.

— А как же будет развиваться наши летательные аппараты дальше? — я едва успевал записывать его слова в блокнот, локтями удерживая позицию под натиском восторженной публики. — Что ждет нас после сегодняшнего триумфа? Каковы пределы человеческого дерзновения?

Граф на мгновение обратил взор к облакам, где «Авион» Кованько уже заходил на посадку, описывая прощальную дугу над полем, и в его глазах промелькнул блеск человека, видящего грядущее сквозь завесу лет:

— Сегодняшний полет — лишь первый робкий шаг ребенка, начавшего ходить. Авиация неизбежно станет быстрым, надежным и массовым средством передвижения. Мы построим огромные летательные аппараты, способные перевозить десятки пассажиров через океаны и горы со скоростью, недоступной ни одному курьерскому поезду. Воздух перестанет быть преградой, он станет мостом между народами, стирая границы и сокращая расстояния до нескольких часов пути. А парашют, который вы видели сегодня, станет обязательной принадлежностью каждого небесного странника, гарантируя пусть не полную, но относительную безопасность. Мы стоим на пороге эры, когда человек будет чувствовать себя в самолете так же естественно, как на палубе океанского лайнера.

В этот момент толпа окончательно захлестнула нас, и голос графа потонул в море восторженных выкриков. Гимназисты, невзирая на строгие правила приличия, подхватили графа на плечи, а дамы осыпали его лепестками роз, не давая более возможности для продолжения беседы. Спустя несколько минут на поле приземлился и полковник Кованько, чей полет был признан верхом пилотажного искусства; его приветствовали не менее бурно, как истинного соратника в деле покорения небес.

Завершая сей краткий отчет, я не могу не отметить, что мы живем в дивное время, когда сказки становятся явью на наших глазах. Россия, благодаря таким людям, как граф ди Сан-Альмо и полковник Кованько, не просто догоняет Европу — она задает тон всему просвещенному миру в самых смелых начинаниях.

Слава русским героям неба!', репортер Демьян Баженов.

* * *

Возвращение в Петербург в этот раз напоминало затянувшийся финал бенефиса: шлейф славы тянулся за мной, как тяжелый бархатный плащ, расшитый золотом, но под этим плащом я все отчетливее чувствовал холодную изморозь тревоги. Чтобы встряхнуть это сонное болото и окончательно утвердиться в статусе «человека будущего», я решился на новый эпатаж — прыжок с парашютом прямо на Дворцовую площадь.

Это было эффектно, признаю. Тень от раскрытого купола, на мгновение накрывшая трибуны на Волковом поле, рев толпы, задравшей головы к небу, и мягкое приземление…. Новые восторги, бесконечные приемы, фуршеты, где шампанское лилось рекой, а тосты в мою честь становились всё длиннее и бессмысленнее. Ура-ура, граф Итон снова на коне, точнее — на небесах. Но за этим фасадом триумфа скрывались проблемы, которые на меня обрушили, как только снял летный комбинезон и облачился в цивильный костюм.

Первым, кто вылил на меня ушат ледяной воды, оказался генерал Зуев. Да, полковнику дали новое звание, не может министр МВД ходить в старых погонах. Мы встретились в моем кабинете в Мало-Михайловском дворце, заваленном поздравительными адресами, которые я даже не успевал вскрывать. Он выглядел так, будто не спал неделю, а его обычно безупречный мундир казался на размер больше — чиновник осунулся и помрачнел.

— Поздравляю с удачным турне, ваше сиятельство, — хмуро произнес он, присаживаясь на край кресла. — Но боюсь, на земле у нас кочки поопаснее воздушных ям. Граф Толстой официально выдвинулся по Тульской губернии.

Я замер с сигарой в руке. Масштаб личности Льва Николаевича был таков, что его участие в выборах превращало их из административной процедуры в крестовый поход.

— Лев Николаевич? Решился-таки выйти из своего яснополянского затворничества?

— Именно. И он соответствует всем цензовым требованиям. Если мы попробуем снять его с выборов сейчас, как неблагонадежного — а об этом у меня есть сигналы от православных иерархов — поднимется такой скандал… Его популярность в губернии абсолютна. Он заберет место сенатора — я в этом не сомневаюсь.

Я встал, глядя в окно на серую Неву. По реке плыли кораблики, над дворцом Меншикова виднелись какие-то флаги.

Толстой в Сенате — это как пороховая бочка с фитилем в арсенале. С одной стороны — мощнейший авторитет. С другой, к бабке не ходи, будут скандалы. И первый случится 100% как только мы начнем войну с Китаем.

— Пусть забирает, — наконец произнес я. — Нам нужна в Сенате фигура, которую нельзя купить или запугать. Пусть пишет свои открытые письма — это лучше, чем если он будет подстрекать народ из подполья. Встряхнем нашу бюрократию.

Зуев кивнул, но радости в его глазах не прибавилось.

— С Тулой ясно. Но вот Москва… Великий князь Сергей Александрович продолжает свой тихий бунт. Он фактически бойкотирует выборы. Комиссии не сформированы, списки кандидатов — пустые листы. Полиция просто не разрешает предвыборные собрания. Я пытался назначать своего обер-полицмейстера, но все погрязло в согласованиях. Москва рискует остаться вовсе без сенаторов, что превратит всю реформу в фарс.

— Его нужно снимать с поста генерал-губернатора, — жестко сказал я. — Иначе он задушит все наши начинания в колыбели. Он считает Москву своей вотчиной, но это часть России, и законы там должны быть общеимперские, а не великокняжеские.

— Снимать? — Зуев горько усмехнулся. — Государь изволил отбыть на «Штандарте» в плавание. Семейные прогулки в шхерах, тишина, покой, чаепития на палубе. Он не хочет даже слышать о новых конфликтах внутри семьи.

— А Витте?

— Сергей Юльевич при всей своей энергичности опасается вступать в открытую конфронтацию с великим князем. Он же у нас мастер лавирования…

Я чувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. Империя стояла на пороге тектонических сдвигов, а ее капитан уехал кататься на яхте, старпом самоустранился, наблюдая, чем все кончится.

В тот же вечер я засел за письмо Елизавете Федоровне. Писать приходилось эзоповым языком, маскируя политический зондаж под светскую переписку и заботу о здоровье. Я завуалированно спрашивал о настроениях в первопрестольной, о том, насколько велика поддержка ее супруга среди горожан и, что важнее, среди военного гарнизона. Я пытался нащупать почву: что произойдет, если замена губернатора станет неизбежной? Будет ли Москва стоять за своего князя до конца, или это лишь видимость преданности? Я добавил в письмо немного «перца», намекая на то, что застой в Москве играет на руку тем силам, которые хотят видеть Россию слабой. Я спросил прямо: «Есть ли в городе люди, готовые служить закону выше, чем человеку?».

На следующее утро меня ждал еще один «подарок» — на этот раз от Куропаткина. Военный министр выглядел изможденным, его мундир был расстегнут на верхнюю пуговицу — неслыханная вольность.

— Железнодорожные пробки, граф— жаловался он, нервно тыкая карандашом в карту Транссиба. — Перевозка войск к Хабаровску и далее на Квантун застопорилась. Составы стоят в чистом поле по тридцать часов. Паровозы ждут угля, который тоже застрял где-то под Иркутском. Солдаты бьют баклуши на станциях, начинается пьянство и брожение. Пропускная способность магистрали оказалась крайне недостаточной. Войска мы может к июню и перебросим, но вот тяжелые орудия, снаряды, пулеметы, что вы закупили в Германии… Боюсь, все затянется до июля.

Мы обсуждали логистику будущей войны с Китаем, и картина вырисовывалась безрадостная. Беда-беда. Логистика — это кровеносная система войны, а у нас случился тромбоз. Если мы не наведем порядок на железной дороге сейчас, то к началу конфликта наши войска окажутся разбросанными по всей Сибири, как четки со порванной нитки. Нужно срочно создавать специальные военно-транспортные комиссии, которые будут «проталкивать» военные грузы. Но всё упиралось в нехватку кадров и тотальное воровство на местах.

К вечеру голова гудела так, будто я сам был тем самым паровозом, застрявшим в снегах Сибири. Чувствуя острую необходимость в какой-то физической разрядке, я отправился в компании Кузьмы в Царское село проведать Менелика с Картером.

А после быстрой инспекции спустился в подвалы Александровского дворца. Там, по особому распоряжению, был оборудован первый в России боулинг — «кегельбан на американский манер». Николай его уже успел опробовать, остался доволен.

Помещение было длинным, с низкими сводчатыми потолками, дорожки оказались выложены из отборного клена, идеально отшлифованы. Специально обученные люди из лакеев дворца — «пинбои», молчаливые и быстрые, — юрко сновали в конце дорожек, расставляя тяжелые деревянные кегли после каждого броска. Вдоль стен стояли дубовые скамьи с кожаными подушками и небольшие столики для прохладительных напитков.

Сегодня моими партнерами по игре были Калеб и Кузьма. Эфиоп, облаченный в простой, но ладно скроенный европейский костюм, растерял всю свою экзотику, давно обвыкся к дворцу. Даже уже покрикивал властно на слуг на русском. Он уже играл с царем в боулинг, все, что мне оставалось — показать Кузьме как бросать шар и мы начали.

Первый тур выиграл Калеб, второй тоже он. Потом я приноровился, начали получаться «страйки».

— Ты выглядишь так, будто хочешь убить эти кегли, а не сбить их, Итон, — заметил Менелик, взвешивая в руке черный блестящий шар. Его голос звучал глухо под низкими сводами.

— Почти угадал, — согласился я, понизил голос. — Послушай, Менелик, я в Вене предпринял ряд шагов к тому, чтобы досрочно закрыть твой контракт. Скорее всего в мае ты уже сможешь вернуться домой.

Уже в Питере меня нагнала телеграмма от Фрейда. Психиатр согласился на мое предложение и скоро у царской семьи должен был появиться новый фаворит.