ПРИЗРАК

Мои пальцы очерчивают края маски. Ткань надежно прилегает к изуродованной нижней части лица, но я проверяю снова.

И снова.

Никаких зазоров.

Омега ничего не увидела.

И не могла увидеть — её реакция доказывает это.

Не было ни криков.

Ни попыток сбежать.

Её запах прорезается сквозь воспоминания, затуманивая мои мысли. Я вдыхаю так глубоко, как только могу, упиваясь её ускользающим призрачным следом, позволяя аромату дикой жимолости заполнить всю мою грудную клетку, голову и душу — если от неё хоть что-то осталось.

Даже слабый и приглушенный, её запах зовет меня.

Омега.

Здесь.

В моих владениях.

Моя...

Нет.

Я бью кулаком в бетон. От удара по руке пробегает вибрация; острая, отрезвляющая боль расцветает на костяшках.

И это хорошо.

Физическая боль лучше этого.

Совпадение запахов.

Эти слова эхом отдаются в моей голове, словно насмешка или жестокая шутка. Я знаю, что это такое: каждый альфа говорит об этом и хвастается этим мгновенным узнаванием при встрече со своей истинной парой, когда всё твоё тело словно оживает.

Каждая клеточка кричит, что она твоя.

Этого не должно было случиться.

Только не со мной.

У монстров не бывает истинных пар.

Но моему телу плевать, чего заслуживают монстры: каждое нервное окончание горит, притягиваясь к её тающему присутствию, как мотылек к пламени. Я хочу пойти по этому следу, выследить её, чтобы...

Чтобы что?

Снова до смерти её напугать?

Я прижимаюсь лбом к холодному бетону, дыша медленно и размеренно, пока желание выследить её не утихает до контролируемого уровня. Мои окровавленные костяшки, прижатые к стене, горят от боли.

Ханна.

Так было написано на её бейдже.

Но это имя кажется неправильным. Оно совершенно ей не подходит.

Каким-то образом, в самых глубинах инстинктов, которые мной движут, я знаю, что это вообще не её имя.

Она что-то скрывает.

Прячется от чего-то.

Или от кого-то.

Мои плечи напрягаются. В груди снова нарастает желание наброситься и рвать на части, но у меня нет цели — лишь призрак того, кто загнал её сюда, кто заставил её вести себя так, будто ей нужно прятаться в туннелях под моей ареной. Если это мужчина — а это, блять, всегда мужчина, — я хочу разорвать его голыми руками.

Но я не знаю, кто он.

Не знаю о ней ничего.

Только её запах. Только эти глаза цвета океана, таящие в себе собственные тени, когда она смотрела на меня.

Свежее воспоминание прокручивается в моей голове: то, как она осталась стоять на месте, когда моё рычание заполнило узкое пространство между нами. Да, в её глазах был страх.

Но не ужас.

Всё было бы иначе, если бы она увидела моё лицо.

Одно только моё рычание должно было обратить её в бегство. Инстинкт заговорить — сказать, что я не причиню ей вреда, умолять позволить мне погреться в её присутствии ещё хотя бы минуту — всё ещё был жив во мне.

И это несмотря на то, что единственные звуки, на которые я теперь способен, — это звуки зверя.

Звуки монстра.

Но эта храбрая омега услышала моё рычание и просто осталась стоять. Наблюдая за мной. А затем настороженность в её глазах смягчилась, и она стала...

Меньше бояться?

Я этого не понимаю.

Ничто во мне не должно заставлять кого-либо бояться меньше.

Не говоря уже о таком совершенном создании, как омега.

Я отталкиваюсь от стены и заставляю себя двигаться. Одна нога за другой. Мне нужно уйти. Нужно оказаться как можно дальше от её запаха, пока я не сделал то, о чём пожалею.

Например, вернулся и нашел её.

Но я не направляюсь к выходу.

Вместо этого я обнаруживаю, что спускаюсь всё глубже в туннели, следуя за тающими следами аромата жимолости.

Я знаю этот взгляд в её глазах.

Так смотрит добыча, которая научилась кусаться в ответ.

От чего бы она ни бежала, оно оставило на ней свой след, точно так же, как и мои собственные шрамы.

Я прячусь в тенях на стыке двух коридоров, прижимаясь спиной к холодному бетону, и жду.

Если тот, от кого она прячется, придет за ней, я встречу его первым.