ТЕЙН

Утренний свет пробивается сквозь дерьмовые шторы мотеля, но я на ногах уже несколько часов. Точнее, бодрствую — я не шевельнулся ни на сантиметр. Айви примостилась между нами так, словно ей здесь самое место, и потревожить её кажется каким-то святотатством. В этом свете её волосы кажутся более рыжими — естественная медь проступает сквозь темную краску, рассыпаясь по моей руке, которую она использует вместо подушки. Каждый её мягкий выдох щекочет мне грудь сквозь футболку.

Призрак проснулся раньше меня. Я понимаю это по тому, как его массивное тело замерло в абсолютной неподвижности — слишком контролируемой, чтобы быть настоящим сном. Его синие глаза следят за каждым изменением дыхания Айви, за каждым трепетом её ресниц, словно он запоминает её на случай, если она исчезнет.

Бедняга попал по полной.

Впрочем, как и я.

Я ловлю его взгляд поверх спящей Айви и осторожно показываю жестами, стараясь, чтобы движения были мелкими и не разбудили её: Ты спал вообще?

Нет, — отвечает он знаками, и в этом нет извинения. Просто факт. Его взгляд снова падает на лицо Айви, и что-то мучительно мягкое проскальзывает в его чертах над черной маской.

Любуешься, как она спит? — спрашиваю я жестами, не в силах сдержать легкую насмешку в выражении лица.

Он даже не выглядит смущенным. Просто один раз кивает, и его покрытая шрамами рука зависает над её волосами, не касаясь их. Словно он боится, что даже этот нежный контакт может разрушить чары, удерживающие её здесь с нами.

Ты на взводе, — замечаю я, читая напряжение в его плечах и то, как его вторая рука то сжимается, то разжимается на бедре.

Клиника, — показывает он, движения резкие. — И мама.

Точно. Сегодня день, когда ему предстоит встретиться с обоими своими демонами: медицинской командой, которая поддерживает его функциональность, и матерью, которая не может вспомнить в нем никого, кроме монстра. Неудивительно, что он не спал.

Хочешь обсудить план? — спрашиваю я.

Он качает плечом, но это тот самый жест, который означает: ему нужно выговориться, но он не хочет в этом признаваться. Классический Призрак.

Сначала клиника? — предлагаю я.

Да. Чтобы покончить с этим. Его знаки отрывистые. — Потом мама.

Оба дела в один день? — уточняю я. Я знаю, что он предпочитает именно так — отрывать пластырь одним рывком, — но после этого он всегда остается раздавленным. Иногда на несколько недель.

Снова кивок. На этот раз более тяжелый, отягощенный годами одиночества в этом деле.

Ты же знаешь, какой ты бываешь после, — осторожно показываю я. — Депрессивный. Замкнутый.

И что? — жест почти агрессивен в своем пренебрежении.

И то. Может, тебе стоит взять Айви с собой? — предлагаю я, внимательно следя за его реакцией. — Хотя бы в центр ухода. Если кто-то будет рядом, это может...

Всё его тело каменеет, а взгляд становится таким, что им можно краску со стен сдирать. Нет.

Почему нет?

Плохая идея. Его знаки становятся всё меньше, теснее, будто он пытается физически сжаться, несмотря на свои габариты.

В клинику? — настаиваю я, потому что кто-то должен. — Она могла бы подождать в машине...

НЕТ. На этот раз жест настолько резкий, что я боюсь, как бы он не разбудил Айви. Но она лишь что-то бормочет во сне и зарывается поглубже мне в грудь.

Поговори со мной, — прошу я знаками. — Что происходит на самом деле?

Он долго смотрит на меня, и в этих синих глазах застыло нечто, слишком похожее на самоненависть, чтобы мне было спокойно. Затем, медленно и болезненно, он показывает: Не хочу, чтобы она видела.

Видела что?

Моё лицо.

Признание повисает между нами, тяжелое, как свинец. Я знал, что это всплывет — у него всегда так, — но в груди всё равно щемит.

Она уже видела часть, — мягко напоминаю я. — На чердаке ты сказал...

Часть, — его жест пропитан горечью. — Случайность. Маска соскользнула.

Но не всё лицо целиком?

Он качает головой, и в этом движении столько стыда и отвращения к себе, что мне хочется во что-нибудь врезать. Желательно по всему миру, который заставил его поверить, что его есть за что стыдиться. Пришлось бы вышибить дух из всей чертовой планеты.

Ты когда-нибудь позволишь ей? — спрашиваю я.

Вопрос заставляет его замереть. Я вижу, как он борется с собой — та внутренняя война между надеждой и страхом, что бушует в нем с того дня, как наши родители его приютили. Его руки поднимаются, опускаются, снова поднимаются.

Нет.

В этом жесте нет вызова. В нем поражение. Чистое, сокрушительное признание того, что так будет всегда.

Призрак...

Она закричит, — знаки становятся острее, злее. — Все кричат.

Мне бы хотелось сказать ему, что я не кричал. Боже, как бы я хотел. Но я кричал. Я был ребенком — мы оба были, — но я сделал это. И я знаю, что он помнит тот день так же отчетливо, как и я.

Мы возились на заднем дворе, боролись и играли, как это делают мальчишки-альфы. Он уже тогда был массивным, его было невозможно одолеть, если он тебя схватил. Он прижал меня к земле, издавая этот свой рычащий смешок, пока я пытался вывернуться, и его синие глаза ярко светились над такой же синей банданой.

Сдаешься? — показал он одной рукой.

Никогда.

Мне удалось вырваться ровно настолько, чтобы схватить его за волосы. Просто хотел получить опору, попытаться его перевернуть. Я не хотел срывать бандану. Я не хотел издавать тот звук, который издал.

Как и все остальные, я тогда тоже подумал, что он монстр.

Вина захлестывает меня — холодная и свежая, как змея, разворачивающая кольца в груди. Я до сих пор вижу это как наяву. Мой брат лихорадочно показывает «прости, прости, прости» одной дрожащей рукой, другой закрывая лицо, и пятится в тени гаража, а с пальцев капает кровь — он в панике прокусил себе язык.

Я кричал ему подождать, но он уже исчез. Он не выходил три дня. Даже ради еды. Мама оставляла тарелки у его двери, к которым он не прикасался. Когда он наконец вышел, на нем была новая маска — плотнее, темнее. И он больше никогда не позволял мне увидеть свое лицо.

Дай ей шанс, — показываю я наконец, стараясь вложить всю свою убежденность в движения рук. — Она не такая, как другие. Она вмазала Валеку гребаным огнетушителем. Она жила в технических туннелях. Она сильная.

Не то что я. По крайней мере, не такой, каким я был тупым пацаном.

Но он уже закрывается, этот невидимый барьер падает за его глазами. Руки опускаются вдоль туловища — разговор окончен. Я знаю этот взгляд. Можно продолжать давить, но это будет как разговор с кирпичной стеной, которая в лучшем случае иногда рычит.

Айви шевелится между нами, издавая тихий звук, нечто среднее между зевком и мурлыканьем. Её запах жимолости — всё еще с привкусом угасающей сладости течки — заполняет пространство, пока она потягивается, как кошка, прижимаясь к нам обоим.

— Утро, — бормочет она охрипшим со сна голосом. Океанские глаза приоткрываются, затуманенные и мягкие в раннем свете. — Который час?

— Рано, — отвечаю я, не в силах удержаться и не убрать прядь волос с её лица. — Можешь еще поспать.

— М-м, нет, — она приподнимается на локте, переводя взгляд с одного на другого с растущим пониманием. — Вы двое говорили обо мне.

Это не вопрос. Гребаная омежья интуиция.

— Говорили о планах на день, — увиливаю я. — У Призрака дела.

Она поворачивается к нему, и я вижу, как меняется всё его поведение. Там, где тридцать секунд назад он был напряжен и замкнут, сейчас он... мягкий. Осторожный. Его руки движутся, показывая медленные, простые знаки, за которыми она может уследить.

Ты останешься здесь?

— Я могла бы поехать с тобой, — тут же предлагает она, и я не пропускаю того, как в её глазах вспыхивает надежда.

Призрак качает головой, но делает это нежнее, чем когда отказывал мне. С-К-У-Ч-Н-О… В-Р-А-Ч-И…

Он пишет ей слова по буквам, чтобы она понимала, замечаю я.

— А как же твоя мама? — тихо спрашивает Айви. Не ради себя, я вижу. А чтобы поддержать его. — Я могла бы...

Руки Призрака застывают в воздухе. Он смотрит на меня, потом снова на нее, и я вижу момент, когда он сдается. Потому что об этом просит она.

Возможно. Жест неохотный, вырванный из него как признание.

Я в шоке, что она получила это «возможно». Я предложил то же самое пять минут назад, и меня отшили так, будто я предложил привести с собой духовой оркестр. Но ради неё? Возможно. Ну конечно. Он влюблен, даже если сам этого еще не осознает.

— Ладно, — она не давит дальше, что показывает — она учится его понимать. Вместо этого она придвигается ближе, прислоняясь лбом к его груди. — Как скажешь. Как тебе будет нужно.

Звук, который вырывается у него — приглушенный маской, но всё же слышный — это чистая, блять, тоска. Его массивные руки обхватывают её, как всегда бережно, словно она сделана из тончайшего стекла, несмотря на то, что мы все знаем: при должной мотивации она могла бы убить альфу голыми руками. И, судя по всему, была к этому близка.

Они остаются так на мгновение, прежде чем Призрак отстраняется, быстро жестикулируя: Нужно собираться.

— Мы сначала закажем завтрак, — предлагаю я. — То место на углу доставляет, верно?

Н-Е Х-О-Ч-У Е-С-Т-Ь, — показывает он, уже сползая с кровати. Я знаю, что это ложь. Мы альфы. Я уже сам подыхаю от голода.

— Призрак... — начинает Айви, но он уже идет в ванную, собирая вещи с механической эффективностью. Классическая тактика избегания.

Она смотрит на меня, и в её глазах плещется тревога.

— С ним всё будет в порядке?

— Будет, — лгу я, потому что что еще я могу сказать? Что эти визиты каждый раз уничтожают его? Что он вернется с таким видом, будто из него выскребли всё нутро ржавой ложкой? — Это просто... тяжело для него.

Призрак выходит из ванной, одетый в темно-серые джинсы и черное худи, в котором он выглядит еще более угрожающе, чем обычно. Как и перчатки без пальцев, закрывающие шрамы на кистях. Шрамы от тщетных попыток защитить лицо от кислоты и шрамы от последующих операций.

Он задерживается у кровати, его руки мелькают в быстрых, резких знаках, предназначенных только для меня:

Присмотри за ней.

Всегда, — отвечаю я жестами, и я не шучу.

Он поворачивается к Айви, и мгновение они просто смотрят друг на друга. Затем она вскакивает на колени на кровати, тянясь к нему. Он наклоняется — низко наклоняется, — и она прижимается своим лбом к его, обхватив ладонями его лицо в маске с такой нежностью, что у меня в груди становится тесно.

— Возвращайся скорее, ладно? — шепчет она.

Он кивает ей в ответ, медленно отстраняется, словно физически больно разрывать дистанцию, и уходит. Дверь закрывается с такой финальностью, что звук, кажется, эхом отдается в внезапно притихшей комнате.

Айви опускается на пятки, глядя на дверь.

— Он не в порядке.

— Нет, — признаю я, подвигаясь к ней ближе. — Не в порядке.

Она поворачивается ко мне, и решимость в её глазах просто великолепна.

— Расскажи мне. Всё, что можешь. Всё, что он позволит тебе рассказать. Что с его мамой? Почему он ненавидит клинику? Что с ним случилось?

— Это... сложно, — снова говорю я, как и в прошлый раз, когда она спрашивала. Видимо, моё любимое слово.

— У меня есть время, — она устраивается у изголовья, кутаясь в одеяло — наполовину инстинкт гнездования, наполовину броня. — И тебе нужно рассказать мне, потому что я не смогу помочь, если не буду понимать.

Дело в том, что она права. И, возможно, она именно то, что нужно Призраку. Тот, кто не даст ему бесследно исчезнуть в собственной тьме без боя.

— На него напал отчим. С кислотой. А его мать не смогла смириться с тем, что это произошло, — начинаю я, устраиваясь рядом с ней. Наши бедра соприкасаются сквозь одеяло, и её затяжной аромат течки всё еще заставляет мой рот наполняться слюной, несмотря на тему разговора, но я сглатываю это чувство, хотя оно ощущается как горсть камней. — Она нездорова. Психически, я имею в виду, поэтому живет в специализированном центре. Она не помнит, что Призрак — её сын. Когда она видит его, она думает, что он...

— Демон, — тихо заканчивает Айви. — Ты упоминал об этом.

— Да. Она думает... ну, она думает, что её сын мертв. И что Призрак — это демон, притворяющийся её сыном, — объясняю я, и моё сердце сжимается от искренней боли и сострадания в смягчившемся взгляде Айви. — Она была первой, кто его так назвал. Призрак (Wraith). Поэтому... он сменил имя. Больше не откликается на старое. Говорит, что она права и он умер. Это уничтожает его каждый раз. Видеть, как она смотрит на него, как на оживший кошмар, даже в маске, когда всё, чего он хочет — это пять минут, за которые она вспомнила бы, что любила его.

— О боже, — выдыхает Айви, почти шепотом.

Я знаю, что Призрак не против, и даже хочет, чтобы я рассказал, но у меня появляется то самое покалывающее чувство, что остальная часть этой истории — не моя, чтобы её пересказывать. Поэтому я останавливаюсь, делаю глубокий вдох и провожу рукой по волосам.

— Он ездит в клинику под Сидарбруком раз или два в год, — меняю я тему. — Иногда шрамы стягиваются, и им нужно дополнительное лечение. Обычно инъекции. Думаю, в этот раз просто осмотр, но я не знаю точно. Он... скрытный. Никогда не говорит мне, что там происходит.

Потому что ты орал как резаный, когда в последний раз видел его лицо, будучи тупым ребенком, — ругаю я себя внутренне.

Я вижу, как она переваривает всё это, её океанские глаза темнеют от чего-то, похожего на решимость вперемешку со скорбью. Её пальцы сжимаются на моем бедре — не в сексуальном плане, а просто... ища опору. Будто ей нужен якорь. Мне он тоже нужен.

— Пиздец, — шепчет она наконец, и в этом слове веса больше, чем в любом развернутом ответе.

— Да, — я откидываюсь на изголовье, внезапно почувствовав себя измотанным, несмотря на ранний час.

Айви долго молчит, её рука всё еще лежит на моей ноге. Пыльные лучи утреннего света, пробивающиеся сквозь шторы, подчеркивают зелень и синеву в её взгляде. Даже когда она встревожена и переваривает тяжелое дерьмо, она чертовски красива.

— Кажется, я знаю, как помочь, — внезапно говорит она, голос тихий, но уверенный.

Я поворачиваюсь к ней, вскинув брови.

— Да?

Она поворачивается ко мне всем телом, и в её выражении лица есть что-то такое, от чего мой пульс ускоряется. Это уже не страх или беспокойство, а что-то другое. Что-то, от чего её запах жимолости чуть усиливается, становясь слаще, чем за всё утро.

— Моя течка закончилась, но она еще... теплится. Где-то на грани. И я думаю... — она делает паузу, кусая нижнюю губу так, что мне хочется наклониться и...

Соберись, придурок.

— Я думаю, что если мы будем втроем сегодня вечером, это поможет, — продолжает она. — Заземлит его после всего этого. Это то, что омега делает для альфы, — её щеки слегка розовеют, но она не отводит взгляд. — И я сама этого хочу. Я хочу вас обоих.

У меня пересыхает во рту. Образ, вспыхнувший в голове — Айви между нами, принимающая нас обоих, признанная своей стаей, — заставляет мой член дернуться в штанах.

— Ты уверена? — выдавливаю я, голос звучит грубее, чем хотелось бы. — Это... вся стая. Секс со всеми четырьмя истинными партнерами во время цикла течки начнет окончательно закреплять узы.

Черт. Я звучу как Чума.

— Я знаю, — она придвигается ближе, достаточно близко, чтобы я почувствовал жар, исходящий от её кожи. — Но я устала делать крошечные шаги. Устала бояться того, чего хочу. А я хочу помочь так, как считаю правильным.

— О-о, — умудряюсь прохрипеть я, сердце колотит по ребрам, потому что, судя по всему, я далеко не такой крутой и самоуверенный, как думал. Что, в общем-то, не новость. Я вообще не мастер изящных речей. — Призрак может не... — начинаю я, но она обрывает меня взглядом.

— Он согласится, — говорит она с абсолютной уверенностью. — Ему это нужно. Мне это нужно, — она оглядывает меня: мои нахмуренные брови, напряжение в плечах, темные круги под глазами. — И я почти уверена, что тебе это тоже нужно.

Всё мое тело реагирует на её слова так, будто она только что коснулась меня руками. То, как она видит меня насквозь, видит всех нас — это, честно говоря, пугает.

— Нужно, — признаю я, слова ощущаются сырыми и грубыми в горле.

Улыбка Айви мягкая, но понимающая; она тянется вверх, чтобы обвести пальцем синяк на моей челюсти, оставшийся после драки с Призраком.

— Ты заботишься о всех остальных, Тейн. А кто заботится о тебе?

Вопрос на мгновение выбивает меня из колеи.

— Я в порядке, — отвечаю я на автомате, ответ капитана.

— Лжец, — шепчет она, но в этом нет обвинения. Только понимание.

Я наблюдаю, как она встает, чтобы заказать завтрак, а мой разум лихорадочно прокручивает то, что может принести сегодняшний вечер. Призрак вернется сломленным и опустошенным, пойдет она с ним или нет. И каким-то образом эта яростная маленькая омега верит, что сможет собрать его по кусочкам.

Черт возьми, я и сам почти в это верю.