АЙВИ

В тот самый момент, когда за нами закрывается дверь, я издаю дрожащий выдох и прижимаю ладонь ко лбу; голова внезапно начинает кружиться. Если бы не ночной воздух, прохладный и успокаивающий на моей разгоряченной коже, мне пришлось бы сесть.

Огромная рука Призрака мягко касается моего плеча, привлекая внимание. Он показывает мне: В П-О-Р-Я-Д-К-Е?

— Я в порядке, — заверяю я его, хотя «в порядке» — это, наверное, последнее, что можно обо мне сказать сейчас. — Просто... перевариваю.

Он кивает, и в его взгляде читается понимание. Затем он указывает на пожарную лестницу; в наклоне его головы кроется вопрос.

— Да, — бормочу я. — Давай поднимемся.

Пожарная лестница возвышается над нами металлическим скелетом, прицепившимся к стене дома стаи. Я смотрю на первую площадку, находящуюся на высоте не менее восьми футов от земли — для Призрака это легко, но для меня совершенно недосягаемо. Прохладный ночной воздух пощипывает открытую кожу, заставляя меня плотнее закутаться в его безразмерное пальто.

— Полагаю, опускающейся лестницы нет? — спрашиваю я, уже зная ответ.

Призрак качает головой. З-А-Р-Ж-А-В-Е-Л-А. Эти пронзительные синие глаза всё еще изучают меня, пока его руки двигаются в воздухе между нами, указывая сначала на него самого, затем на меня, а потом наверх.

— Ты хочешь снова меня поднять? — перевожу я.

Он кивает; в его глазах вопрос. Просит разрешения. Всегда спрашивает, никогда не считает само собой разумеющимся. Это такой разительный контраст с тем, к чему я привыкла, что каждый раз застает меня врасплох.

— Хорошо, — соглашаюсь я, делая шаг к нему.

Призрак встает передо мной, его массивные руки зависают у моей талии, не касаясь. Ждет моего окончательного подтверждения.

Я киваю, и его руки ложатся мне на талию, полностью её обхватывая. Его прикосновение нежное, несмотря на грубую силу, которой, как я знаю, обладают эти руки — силу, которая только что на моих глазах разнесла половину гостиной внизу. Он мог бы раздавить меня без малейших усилий, но его хватка легка, как перышко, почти благоговейна.

— Готов? — спрашиваю я, кладя руки на его широкие плечи для равновесия.

Очередной кивок, и вот я уже поднимаюсь в воздух так, словно вообще ничего не вешу. Мир кренится и сдвигается, пока он поднимает меня к площадке. Я тянусь вверх, хватаясь за металлические перила, чтобы удержаться, пока он поднимает меня еще выше.

И тут моя нога цепляется за край его пальто, слегка выводя меня из равновесия. Моя рука соскальзывает с перил. Призрак мгновенно подстраивается, его руки перемещаются, чтобы лучше меня поддержать, но из-за этого внезапного движения наши лица оказываются неожиданно близко.

Наши носы соприкасаются — призрачный контакт, посылающий электрический разряд по всему моему телу.

Время замирает.

Мы зависли в этом моменте; наши лица в нескольких дюймах друг от друга, его синие глаза расширены от удивления. Сквозь тонкую ткань его маски я чувствую его слегка неровное дыхание на своих губах. Его лесной запах заполняет мои легкие, отчего у меня кружится голова.

Что-то вспыхивает в этих глазах — голод, тоска, страх, — прежде чем он промаргивается. Его хватка на моей талии едва заметно сжимается, пальцы впиваются в мою хрупкую фигуру сквозь его безразмерное пальто.

Мое сердце колотится о ребра в безумном ритме, который, я уверена, он чувствует своими ладонями. Воздух между нами кажется наэлектризованным, потрескивающим от энергии, которую я не могу назвать, но узнаю нутром.

Затем мягким толчком он поднимает меня до конца на площадку, разрушая чары. Я карабкаюсь на металлическую решетку, внезапно потеряв устойчивость. Когда я смотрю вниз, Призрак уже отступил на шаг, и выражение его лица над маской невозможно прочесть.

— Спасибо, — выдавливаю я; мой голос звучит странно запыхавшимся даже для меня самой.

Он один раз кивает, затем тянется вверх, чтобы схватиться за край площадки. Одним плавным движением, говорящим о невероятной силе, он подтягивается и встает рядом со мной; металл слегка скрипит под его весом.

Мгновение мы стоим там, не двигаясь; напряжение от нашего почти-поцелуя всё еще висит в воздухе между нами. Затем Призрак указывает на лестницу, ведущую в лофт; его движения скованные и формальные.

После тебя.

Я поворачиваюсь и начинаю подниматься, остро ощущая его присутствие позади. Каждый шаг вверх по пожарной лестнице словно отдаляет меня от хаоса внизу и приближает к убежищу, которое я каким-то образом выкроила для себя там, где меньше всего ожидала оказаться в безопасности. В логове альфы.

Окно в лофт всё еще открыто с тех пор, как я выбралась наружу. Я ныряю в него, Призрак следует за мной по пятам. Знакомое пространство встречает меня; запах фо всё еще висит в воздухе.

Боже, как я голодна.

Призрак забирает мое пальто — его пальто — и вешает его на вешалку, прежде чем предложить мне еще одно свое худи.

— Спасибо, — говорю я, натягивая его. Воздух в лофте стал прохладнее из-за оставленного открытым окна, и теплая ткань, пропитанная его запахом, кажется божественной на коже.

На этот раз он не отвечает. Вместо этого он проходит мимо меня к журнальному столику, где оставил пакет с едой. Он начинает раскладывать еду; его движения механические и скованные. В его сильных плечах появилось новое напряжение, которого не было раньше.

Он закрывается. Отстраняется.

Я узнаю эти признаки, потому что сама делала так бесчисленное количество раз. Когда эмоции становятся слишком сильными, когда уязвимость кажется слишком опасной, ты прячешься за стенами. Ты делаешь всё на автомате. Притворяешься, что всё в порядке, держа всех на расстоянии вытянутой руки.

Но я этого не хочу.

Не с ним. Не после всего, что было.

— Призрак, — тихо зову я.

Он замирает, но не поворачивается.

— Мы можем поговорить? О том, что произошло внизу? О... нас?

Его плечи поднимаются и опускаются в глубоком вздохе, прежде чем он наконец поворачивается ко мне. Его синие глаза встречаются с моими — настороженные и опасливые, — но он кивает.

Я делаю шаг к нему, затем еще один, сокращая расстояние между нами.

— Ты знал, что мы истинные, не так ли? С самого начала? — спрашиваю я, стараясь говорить мягко, несмотря на нарастающее волнение.

Его руки поднимаются, замирают в нерешительности, а затем опускаются. Вместо ответа он просто кивает без объяснений.

— Почему ты мне не сказал?

Отводя взгляд, он заметно сжимает челюсти под маской. Когда его руки снова приходят в движение, жесты медленные, обдуманные.

Н-Е... Х-О-Т-Е-Л... Д-А-В-И-Т-Ь... Н-А... Т-Е-Б-Я.

— Ты не хотел давить на меня, — повторяю я, убеждаясь, что правильно поняла. — Потому что я была больна? Потому что я была напугана?

Он кивает. Затем его взгляд падает в пол, и он добавляет: И... И-З-З-А... М-Е-Н-Я.

— Из-за тебя? — я хмурюсь, не улавливая мысли. — Что ты имеешь в виду?

Он не отрывает глаз от пола, пока его руки снова двигаются, теперь уже более неуверенно.

П-О-С-М-О-Т-Р-И... Н-А... М-Е-Н-Я.

Он указывает на свое лицо в маске, на глаз со шрамом, на свой массивный рост и фигуру. На всего себя. Это простое заявление разбивает мне сердце.

— Я и смотрю на тебя, — мягко говорю я. — Я смотрю на тебя с того самого момента, как мы встретились.

Его глаза слегка расширяются, когда он поднимает взгляд, и в этих синих глубинах ясно читается недоверие.

— Я ценю, что ты не хотел на меня давить, — продолжаю я, делая еще шаг ближе. — Что ты дал мне пространство и время. Что ты уважал мои границы, когда никто другой этого не делал. Но мне нужно кое-что узнать.

Он ждет, наблюдая за мной пронзительным взглядом.

— Это было только потому, что ты не хотел давить на меня? — осторожно спрашиваю я, взвешивая каждое слово. Слишком многое зависит от того, чтобы я всё не испортила. — Или... еще и потому, что ты думал, что я не захочу тебя, если узнаю?

Вопрос тяжелым грузом повисает в воздухе между нами. Призрак на мгновение закрывает глаза, и вспышка боли пересекает ту малую часть лица, которую я могу видеть. Когда он снова открывает их, в них читается такая неприкрытая уязвимость, что у меня сжимается грудь.

Его руки двигаются, образуя одно слово.

И Т-О И Д-Р-У-Г-О-Е.

Искренность этого признания, смелость, которая потребовалась ему, чтобы признать свой страх отвержения, отзывается болью в моей груди. Я преодолеваю оставшееся между нами расстояние, останавливаясь всего в футе от него.

— Ты ошибаешься, — тихо говорю я. — Насчет того, что я тебя не хочу.

Его зрачки расширяются; он ищет на моем лице любые признаки лжи или жалости. И не находит ни того, ни другого.

— Я действительно хочу тебя, Призрак. Истинные мы или нет.

Легкая дрожь пробегает по его телу — настолько слабая, что я могла бы её не заметить, если бы не стояла так близко, — и его кадык дергается под черной тканью маски. Его руки поднимаются, зависая в воздухе между нами, словно он боится сложить слова.

П-О-Ч-Е-М-У?

Такой простой вопрос. Такой сложный ответ.

Я с трудом сглатываю, пытаясь подобрать слова для того, что кажется скорее инстинктом, чем мыслью.

— Боже, я не... — я начинаю и запинаюсь, проводя рукой по волосам. — Дело не только в том, что ты для меня сделал, Призрак. Дело в... тебе.

Он смотрит на меня нечитаемым взглядом.

Мое сердце колотится, пока я говорю.

— В том, как ты заполняешь собой комнату одним своим присутствием. Как моя кожа буквально гудит, когда ты рядом, — я нервно смеюсь, не в силах выдержать интенсивность его взгляда. — Даже в тот первый день в туннелях, когда ты стоял позади меня у автоматов и напугал до усрачки. Там было это... притяжение.

Заставляя себя посмотреть на него сейчас, я чувствую, как жар ползет вверх по шее.

— Твои плечи. Твои руки. Эти синие глаза, которые почему-то видят меня насквозь. То, как ты двигаешься — как гигантский хищник, который постоянно сдерживает себя. Это что-то со мной делает.

Он слегка хмурится; в его взгляде проскальзывает сомнение. Он не понимает, почему это может быть для меня привлекательным. Ничего страшного. Ему и не нужно понимать. Ему просто нужно мне поверить.

— Поэтому, когда я говорю, что хочу тебя, — продолжаю я, и мой голос теперь звучит ровнее, — я имею в виду, что хочу тебя, а не просто альфу, который помог мне, когда я в этом нуждалась. Твое тело, твой запах, всё в тебе, на что откликается моя внутренняя омега. И не только потому, что ты был добрым, хорошим и защищал меня, когда другие альфы этого не делали.

Призрак стоит совершенно неподвижно, словно боится, что я передумаю, если он сдвинется хоть на дюйм; его глаза не отрываются от моих.

— Я вижу тебя, Призрак, — бормочу я. — И я хотела тебя с самого начала.

Последовавшая за этим тишина кажется бесконечной. Грудь Призрака поднимается и опускается в медленных, но неглубоких вдохах. Затем он медленно показывает:

Н-Е... Б-О-И-Ш-Ь-С-Я?

— Тебя? — я качаю головой. — Никогда.

Он медлит, затем делает жест между нами, охватывающий то, что зарождается между нами, эту хрупкую, новорожденную вещь, которой ни один из нас еще не дал имени. Э-Т-О-Г-О?

— Я в ужасе, — признаюсь я с легким смешком. — Но не от тебя. От того, чтобы позволить себе снова доверять. От того, чтобы быть уязвимой. От того, что хочу чего-то, что могу потерять.

Понимание затемняет синие глубины его глаз. Он знает о потерях. О страхе. О смелости, которая требуется, чтобы потянуться к чему-то, когда ты уже обжегся раньше.

Я... Т-О-Ж-Е.

Эти два простых жеста преодолевают пропасть между нами эффективнее, чем любое пространное признание. Мы оба напуганы. Оба сломаны. Оба рискуем, даже просто ведя этот разговор.

Но мы всё равно его ведем.

— Итак, — говорю я, предлагая ему легкую улыбку, — теперь, когда мы выяснили, что мы оба в ужасе, но заинтересованы, может, мы всё-таки съедим тот фо, пока он не остыл? Я умираю с голоду.

Напряжение спадает; из него вырывается удивленный выдох, который, возможно, является самым близким к смеху звуком, на который он способен. Кивнув, он поворачивается к журнальному столику, где разложил впечатляющее количество еды.

Там стоят два больших контейнера с фо, наваристый бульон всё еще слегка дымится. Рядом с ними тарелки со свежей зеленью, ростками фасоли, дольками лайма и халапеньо. Еще там тарелка со спринг-роллами, контейнер с дамплингами и, кажется, три разных вида блюд с лапшой.

— Ты что, выкупил весь ресторан? — спрашиваю я, округлив глаза при виде этого пиршества.

Плечи Призрака приподнимаются в смущенном пожатии. Его руки показывают: Н-Е... З-Н-А-Л... Ч-Т-О... Т-Е-Б-Е... Н-Р-А-В-И-Т-С-Я.

— Поэтому ты взял всё, — заканчиваю я за него; в груди разливается тепло от такой заботливости.

Он кивает, внимательно наблюдая за мной, словно оценивая мою реакцию.

— Это идеально, — говорю я. — Спасибо.

Мы устраиваемся на диване. Он такой огромный, что его колено задевает мое, хотя мы сидим на разных подушках. От этого контакта меня прошивает разряд, но я притворяюсь, что не замечаю, и тянусь за одним из контейнеров с фо.

Густой, пряный аромат бульона бьет в нос, когда я снимаю крышку, и у меня тут же текут слюнки. Я добавляю горсть ростков фасоли, несколько листьев базилика, выжимаю лайм, а затем перемешиваю всё палочками. До этого момента я даже не осознавала, насколько сильно проголодалась.

Призрак к своей еде еще не притронулся. Он сидит совершенно неподвижно, наблюдая за мной своими пронзительными синими глазами.

— А ты не будешь есть? — спрашиваю я, указывая на его контейнер.

Он медлит, и осознание бьет меня как грузовик. Он не может есть в маске, а снять её при мне боится. А если я голодна, то с его альфа-метаболизмом он, должно быть, просто умирает с голоду.

— Ох, — тихо говорю я. — Извини, я не подумала...

Быстрыми движениями он показывает, что всё в порядке.

Но явно не в порядке. Напряжение вернулось в его плечи, а глаза отводятся от моих.

— Мы могли бы посмотреть фильм, — предлагаю я; в голове созревает идея. — Я могла бы сесть на диване спиной к тебе. Так ты сможешь поесть, не беспокоясь о том, что я увижу.

Он с силой мотает головой и снова показывает. Я... П-О-Е-М... Т-А-М.

Он указывает на окно. Наружу. На крышу.

— Пожалуйста, не надо. Я обещаю, я не буду смотреть.

Призрак смотрит на меня, его синие глаза изучают мои. Он выглядит чертовски напуганным. Его массивные руки поднимаются между нами, показывая скованно:

Т-Ы... У-Б-Е-Ж-И-Ш-Ь.

Я твердо качаю головой.

— Я не убегу.

И... З-А-К-Р-И-Ч-И-Ш-Ь.

— И кричать я тоже не буду, — обещаю я ему, выдерживая его взгляд. — Призрак, ты можешь мне доверять. Я не буду смотреть. И... я ведь уже видела часть твоего лица, помнишь? Когда у тебя съехала маска?

Как только эти слова слетают с моих губ, я вижу, какое влияние они на него оказывают. Его глаза расширяются, зрачки сужаются до крошечных точек в море испуганной синевы. Это всё равно что наблюдать, как чей-то худший кошмар разворачивается в реальном времени.

О боже. Я надеялась, что это его успокоит. Но в его глазах плещется неприкрытая паника, когда его руки снова поднимаются; жесты дерганые и неуверенные. Несколько из них обрываются на полпути, прежде чем он делает паузу — словно для того, чтобы заземлиться, — а затем показывает медленнее.

К-А-К... М-Н-О-Г-О... Т-Ы... В-И-Д-Е-Л-А?

Я медлю, разрываясь между нежеланием причинять ему еще большие страдания и пониманием того, что должна быть с ним честна.

— Может быть... четверть? — осторожно отвечаю я. — Правую сторону твоего лица, там, где твоя... где должна быть твоя щека...

З-У-Б-Ы? — показывает он; движения настолько резкие и дерганые, что я едва успеваю их уловить.

Я пытаюсь сглотнуть ком в горле.

— Да, — тихо говорю я; ненавижу то, что мне приходится подтверждать его страхи, но знаю, что ложь сделает только хуже в долгосрочной перспективе.

Сдавленный рык вырывается из его горла — звук чистой душевной боли, от которого я вздрагиваю. Его руки начинают трястись так сильно, что он больше не может складывать связные жесты. Одна ладонь прижимается к нижней части лица в маске, словно проверяя, на месте ли ткань, а другая зарывается в волосы.

— Призрак... — начинаю я, пытаясь придвинуться к нему, но он уже встает и направляется к окну. Каждая линия его тела сжата, как пружина, от потребности сбежать.

У него паническая атака. И он сейчас сорвется.

— Призрак, подожди. Пожалуйста, — не задумываясь, я тянусь к нему и мягко кладу руку на его предплечье.

Он замирает от моего прикосновения; мышцы под моими пальцами становятся каменными от напряжения. Его глаза встречаются с моими, и в них столько агонии, что смотреть на него физически больно.

— Всё хорошо, — бормочу я, стараясь, чтобы голос звучал мягко и ровно. — Это ничего не меняет. Неважно, как ты выглядишь. По крайней мере, для меня.

Он смотрит на меня; недоверие борется с отчаянной надеждой в этих измученных синих глазах.

Я глажу его руку вверх-вниз в жесте, который, как я надеюсь, успокаивает, и чувствую там шрамы, которых раньше не замечала. Похожие отметины покрывают его руки, сосредотачиваясь на ладонях — грубые, фактурные, как и шрамы на ключице и груди, но не настолько сильно поврежденные. Он вздрагивает, когда мои пальцы скользят по ним, но не отстраняется.

— Всё хорошо, — тихо повторяю я. — Я всё еще здесь, Призрак. Ты — это всё еще ты. Я не убежала тогда, и не убегаю сейчас.

Осмелев от его неподвижности, я поднимаю другую руку. Я медлю мгновение, давая ему время остановить меня, но он остается застывшим, наблюдая за мной этими полными боли глазами. Осторожно я глажу его по темным волосам. Они на удивление мягкие. От моего прикосновения он на мгновение закрывает глаза, и по его массивной фигуре проходит дрожь.

— Тебе не нужно показывать мне ничего, к чему ты не готов, — продолжаю я, всё еще гладя его по волосам, пропуская пряди сквозь пальцы. — Но я хочу, чтобы ты мог поесть со мной. И я обещаю, Призрак, я обещаю, что не буду смотреть.

Медленно, сначала почти незаметно, он подается навстречу моему прикосновению. Тихий, дрожащий вздох вырывается из его груди.

У него тактильный голод, понимаю я. Как и у меня.

Он снова открывает глаза, чтобы посмотреть на меня. Кажется, проходит целая вечность, пока эти синие глаза ищут в моих любые признаки обмана или отвращения. Не найдя ничего, он наконец делает небольшой, неуверенный кивок.

— Хочешь, чтобы я отвернулась? — уточняю я, почувствовав облегчение. Но я хочу быть абсолютно уверена, что понимаю, на что он соглашается.

Еще один кивок, на этот раз более уверенный.

— Хорошо, — говорю я, ободряюще сжимая его руку напоследок, прежде чем пересесть на диване. — Как насчет того, чтобы я оперлась на тебя? Спиной к тебе?

Он кивает в третий раз.

Я поворачиваюсь на диване, садясь так, чтобы оказаться к нему спиной, и поджимаю под себя ноги. Я чувствую жар его тела позади; диван слегка прогибается под его весом.

— Так нормально? — спрашиваю я, борясь с желанием оглянуться через плечо. Но я не сопротивляюсь желанию отодвинуться назад, пока не опираюсь на него.

Тихий рокот согласия вибрирует в моей спине. Он всё еще очень напряжен, но уже чуть меньше, чем минуту назад.

— Я сейчас начну есть, — говорю я ему, тянясь за своим контейнером с фо. — И я не повернусь, пока ты не скажешь, что можно. Просто похлопай меня по плечу, ладно? Три раза.

Очередной рокот.

Тишину нарушают лишь тихие звуки того, как я перемешиваю суп. Затем, спустя целую вечность, я слышу шорох ткани позади себя. Звук опускаемой маски. Теперь он напряжен как никогда, его мышцы застыли у меня за спиной.

Я держу слово, сосредоточившись исключительно на еде. Бульон наваристый и ароматный, лапша сварена идеально. Я откусываю спринг-ролл; хрустящая оболочка уступает место пикантной начинке внутри.

Это лучший фо, который я когда-либо ела.

Позади я слышу тихое постукивание палочек о контейнер. В остальном он хранит полное молчание — до такой степени, что это кажется преднамеренным. Его дыхание кажется поверхностным, словно даже сейчас он едва позволяет себе расслабиться.

— Это очень вкусно, — говорю я, пытаясь заполнить тишину, чтобы сделать ситуацию более нормальной для нас обоих. — Спасибо. Я не ела фо уже... боже, даже не знаю, сколько.

Тихое, подтверждающее кряхтение — его единственный ответ, но это уже кое-что. Знак того, что он слушает, что он всё еще здесь и не закрылся полностью.

— Хочешь посмотреть что-нибудь, пока едим? — предлагаю я, кивая на телевизор. — Можно включить какой-нибудь фильм.

Возникает пауза, затем сзади раздается звук движения. Я слышу, как он тянется за чем-то — полагаю, за пультом — и листает варианты, прежде чем остановить выбор на старом вестерне.

— Идеально, — говорю я, съедая еще одну ложку фо.

Какое-то время мы едим в уютной тишине, а фильм служит отличным отвлечением. Я концентрируюсь на экране, на еде, на чем угодно, кроме соблазна обернуться. Оказывается, на удивление сложно сидеть с кем-то, особенно с тем, к кому тебя так сильно тянет, и вообще на него не смотреть.

Доев свой фо, я ставлю его на журнальный столик и полностью откидываюсь на него, закрывая глаза и опираясь затылком на его плечо. Он тоже прислоняется ко мне, но лишь слегка. Иначе бы он сложил меня пополам.

Через несколько минут он ставит свой контейнер на столик, и я слышу шорох ткани, прежде чем он хлопает меня по плечу. Три раза, как и договаривались.

— Теперь можно повернуться? — спрашиваю я, на всякий случай перепроверяя.

Он снова издает тихий рокот и хлопает меня еще раз.

Медленно поворачиваясь, я даю ему кучу времени, чтобы убедиться, что маска надежно закреплена. Когда я снова оказываюсь к нему лицом, он выглядит почти так же, как и раньше: черная ткань скрывает нижнюю половину лица, синие глаза внимательно наблюдают за мной.

Но теперь есть разница. Едва уловимое изменение в его позе, в развороте плеч. Словно доверие ко мне — хотя бы в этот раз — успокоило что-то внутри него. Я прижимаюсь к его боку, и после секундного колебания он закидывает свою огромную руку мне на плечи и притягивает чуть ближе.

Фильм продолжает идти, но я почти не обращаю на него внимания. Теплая тяжесть его руки вокруг меня, ровное поднимание и опускание его груди... это похоже на убежище. Не сам лофт, а он. Словно то, о нехватке чего я даже не подозревала, пока не нашла.

Я ловлю себя на том, что изучаю его профиль, пока он смотрит фильм. Четкая линия челюсти под маской, глубокая синева глаз, тень от темных ресниц на коже. Кажется, что всё его внимание приковано к экрану, но по легкому напряжению в плечах я понимаю, что он остро чувствует мой взгляд.

Мое тело внезапно наливается тяжестью от истощения; пробирающая до костей усталость накатывает разом. Я подавляю зевок — хаос этого слишком уж хаотичного дня наконец догнал меня. Призрак, кажется, замечает это; его голова слегка склоняется ко мне в знак беспокойства. Его рука двигается между нами.

У-С-Т-А-Л-А?

— Немного, — признаюсь я. — Это был долгий день.

Д-О-Л-Ж-Н-А... С-П-А-Т-Ь.

Я сонно киваю:

— Да, пожалуй.

Он встает с дивана и указывает на кровать, затем на диван, давая понять, что я должна занять кровать, пока он ляжет здесь.

Как и в прошлый раз. Но сегодня между нами что-то изменилось.

И мысль о том, чтобы спать одной, о том, чтобы воздвигнуть между нами дистанцию после всего, что мы разделили... Я не хочу этого делать.

— Вообще-то, — говорю я тише, чем собиралась, — ты не мог бы... ты не против поспать со мной? Просто здесь немного прохладно, и...

Боже, какая жалкая отмазка. Правда куда проще: я не хочу быть одна. Конкретнее — я хочу быть с Призраком. Я хочу утешения от его присутствия, безопасности его сильных объятий. Я хочу заснуть под ровный ритм его сердцебиения, как тогда, когда укол подавителя ударил по мне так сильно.

Призрак смотрит на меня; его синие глаза слегка расширяются от удивления, прежде чем в них прокрадывается сомнение, словно он думает, что я сошла с ума. На мгновение мне кажется, что он откажется, что будет настаивать на сохранении этой осторожной дистанции между нами. А затем он медленно кивает.

Я иду к кровати, и ноги внезапно кажутся неустойчивыми. Подавитель всё еще действует в моем организме, вызывая головокружение и легкую слабость. А может, это просто влияние Призрака на меня, то, как у меня учащается пульс каждый раз, когда он рядом.

Он, наверное, подумает, что это из-за страха. Но дело совсем не в этом.

Я скольжу под одеяло; простыни прохладные на коже. Призрак замирает на краю кровати, его массивная фигура нависает надо мной. Его руки двигаются в тусклом свете, указывая на меня, а затем произносят по буквам.

Ты У-В-Е-Р-Е-Н-А?

— Уверена, — мягко говорю я, похлопывая по месту рядом с собой. — Пожалуйста.

Он осторожно садится на край кровати, словно боится, что она сломается, если он будет двигаться слишком быстро. Матрас прогибается под ним, когда он медленно вытягивается рядом со мной, сохраняя почтительную дистанцию между нашими телами.

Повернувшись на бок, я смотрю на него. В мягком свете от телевизора его синие глаза кажутся светящимися, они наблюдают за мной с такой интенсивностью, что по коже бегут мурашки.

Я придвигаюсь чуть ближе. Его глаза слегка расширяются. На мгновение он замирает, и я задаюсь вопросом, не зашла ли я слишком далеко, не попросила ли слишком многого. Затем, с мучительной медлительностью, он осторожно поднимает руку, создавая пространство, в которое я могу придвинуться.

Я не колеблюсь. Я скольжу ближе, прижимаясь к его боку; моя голова ложится на его широкую грудь. Его рука опускается на меня — тяжелая и теплая, она обнимает меня с нежностью, противоречащей его колоссальной силе.

Его сердце грохочет под моим ухом в быстром, мощном ритме, который говорит мне о том, что это для него значит, лучше любых слов. О том, насколько сильно на него влияет этот простой акт доверия и близости.

— Хорошо, — шепчу я, позволяя глазам закрыться. Ровное поднимание и опускание его груди, тепло его тела, проникающее в мое, успокаивающая тяжесть его руки вокруг меня...

Я могла бы к этому привыкнуть. Истинные мы или нет.

Тихий рокот вибрирует в его груди — согласие, не требующее слов.

Мы лежим так какое-то время; фильм играет на заднем фоне, забытый. Сердцебиение Призрака постепенно замедляется, переходя в более ровный ритм, дыхание становится глубже. Я чувствую, как он шаг за шагом расслабляется, позволяя себе насладиться этой близостью, этой связью.

Мое собственное тело отвечает тем же; остаточные эффекты укола подавителя обостряют восприятие каждой точки соприкосновения между нами. Жар его кожи сквозь тонкую ткань футболки. Тяжесть его руки на моих плечах. То, как его лесной запах наполняет мои легкие с каждым вдохом.

Было бы так легко уснуть вот так, убаюканной его теплом и силой. Но внутри меня нарастает что-то еще — беспокойная энергия, которая делает невозможным полное расслабление. Потребность, которую подавитель не может до конца заглушить.

Моя рука лежит на его груди; пальцы растопырены, чувствуя твердую стену мышц под ладонью и тканью футболки. При этом контакте у него перехватывает дыхание, но он не отстраняется.

Осмелев, я позволяю пальцам скользнуть ниже, очерчивая рельеф его пресса сквозь футболку. Его мышцы напрягаются под моим прикосновением, и очередная легкая дрожь пробегает по его телу.

Я останавливаюсь, внезапно почувствовав неуверенность.

— Так можно? — шепчу я, запрокидывая голову, чтобы посмотреть на него.

Его глаза встречаются с моими, темнея. Он кивает — одним резким движением, говорящим о сдержанности, о тщательном контроле.

Моя рука продолжает исследование, двигаясь вниз по плоской поверхности его живота, чувствуя, как мышцы дергаются и пульсируют под моим прикосновением. В этой власти есть что-то вызывающее привыкание — осознание того, что я, такая маленькая и уязвимая, могу влиять на этого массивного, сильного альфу всего лишь легким касанием кончиков пальцев.

Его рука крепче сжимает меня, притягивая ближе к своему боку. Теперь я чувствую его жар, излучаемый сквозь одежду, согревающий мою кожу везде, где мы соприкасаемся. Его запах усиливается, приобретая более темные, мускусные нотки, от которых у меня кружится голова.

Мои пальцы находят край его футболки и замирают на границе. Это еще одна черта, которую мы не пересекали, еще один порог, через который не перешагнули. Я снова смотрю на него, спрашивая разрешения.

Его глаза теперь почти черные, синева сузилась до тонкого кольца вокруг расширенных зрачков. Он смотрит на меня с интенсивностью, которая была бы пугающей, будь он любым другим альфой.

Медленно, осторожно я просовываю руку под его футболку, и моя ладонь ложится на голую кожу его живота. Он обжигающе горячий, его кожа как шелк поверх стали. Из него вырывается прерывистый вздох, его грудь резко вздымается под моей щекой. Его рука вокруг меня едва заметно сжимается, притягивая меня еще ближе — хотя казалось, что ближе уже некуда.

Я позволяю руке блуждать, исследуя рельеф его тела с нежным любопытством. Каждый шрам, на который я натыкаюсь, — это вопрос, который я не задаю, история, которую он расскажет мне, когда будет готов — если вообще когда-нибудь будет готов. Пока же я просто принимаю их как часть его самого, столь же неотъемлемую, как его синие глаза или его сильные, нежные руки.

Мои пальцы скользят вверх, следуя по линии его груди, чувствуя мощные удары сердца под паутиной шрамов. Сначала он вздрагивает и снова напрягается, его взгляд отводится от меня, но он делает судорожный вдох и задерживает дыхание, успокаиваясь.

Я широко расставляю пальцы, впитывая его жар и силу через это простое прикосновение. Его пульс учащается, и низкий рык рокочет в его груди, вибрируя у моей щеки.

Это не предупреждение, а нечто совершенно иное. Нечто, от чего мой собственный пульс учащается в ответ.

Укол подавителя всё еще действует — я чувствую это в искусственном холоде своей крови, в приглушенной реакции тела, — но он ведет заранее проигранную битву с нарастающим жаром между моих бедер, затвердевшими сосками и румянцем, расползающимся по коже.

Моя рука снова скользит ниже, очерчивая твердые плоскости его живота до пояса спортивных штанов. Его мышцы снова напрягаются под моим прикосновением, дыхание становится более рваным.

Внезапное, нежеланное воспоминание бьет меня так сильно, что руки замирают. Руки Уэйда слишком сильно сжимают мои запястья, его голос в моем ухе. «Ты принадлежишь мне, сука».

Призрак сразу же замечает это; его тело замирает под моими руками. Его глаза находят мои — вопросительные, с беспокойством, отпечатавшимся в их синих глубинах. Его грубая рука поднимается, чтобы коснуться моей щеки, заправляя прядь волос мне за ухо. Нежно. Всегда так нежно. Только для меня.

От его прикосновения моя внутренняя омега мурлычет в ответ. Предательское тепло внутри меня нарастает, тянущая боль между бедер сигнализирует о приближении течки, несмотря на лекарства. Обычно это осознание привело бы меня в ужас.

Но здесь, с Призраком... страх есть, но он другой. Меньший. С ним можно справиться. Скорее это жужжащая нервозность, которая будоражит меня, чем что-то серьезное. Я чувствую себя уязвимой, но так, что мне это даже нравится.

Месяцами я бегала, пряталась, подавляла каждый естественный инстинкт. Отрицала свою омежью природу, чтобы оставаться в безопасности. Выжигание метки Уэйда было мучительным, но необходимым. Даже сейчас она покалывает — постоянное напоминание о том, что я не принадлежу никому, кроме самой себя.

Теперь, лежа здесь, когда массивная фигура Призрака бережно обнимает мою, я понимаю кое-что. Это гораздо больше, чем физическая потребность. Это возвращение того, что было у меня украдено.

С Призраком каждое прикосновение — это вопрос. Никогда не требование. Каждый момент близости предложен, а не взят силой.

На этот раз я ни от чего не бегу. Я что-то выбираю. Кого-то.

— Призрак, — шепчу я.

Он слегка сдвигается, глядя на меня сверху вниз с вопросом в глазах.

— Я... — я с трудом сглатываю, собираясь с духом. — Мне нужно тебя кое о чем попросить.

Он кивает, ожидая.

— Второй укол подавителя... Я не хочу его делать. Он слишком сильно ударил по организму. Думаю, это из-за выжженной метки, — признаюсь я. — Моя течка всё еще приближается, просто медленнее.

Тихий, встревоженный рокот вибрирует в его груди — такой низкий, что я скорее чувствую его, чем слышу. Его кадык дергается под маской от судорожного сглатывания. Когда его рука наконец снова приходит в движение, жесты медленные, прерывистые.

Ч-Т-О... Т-Е-Б-Е... Н-У-Ж-Н-О?

Я медлю, не зная, как ему ответить. Что мне нужно? Безопасность. Защита. Освобождение от нарастающего внутри давления. Но больше всего этого мне нужен он.

Его прикосновения.

Его сила.

Его забота.

— Мне нужен ты, — мягко шепчу я. — Я хочу, чтобы ты помог мне пережить течку.