Крисджен

Я хотела уйти вместе с ним — в ту же секунду, как он ушел.

Но как всё это могло быть не из-за мести? Как он мог не ненавидеть всё то, о чем я ему напоминала?

Я сижу, прислонившись к стене, обхватив колени руками; на мне шорты и толстовка, которые я натянула, но я даже не знаю, то ли это та, что из Университета штата Флорида, то ли та, что с Хилтон-Хед. Она серая.

Все те разы, когда он не хотел на меня смотреть. Говорить со мной. Ну конечно.

Дело было не в том, что я Святая. А в том, что я — это я. Часть ее. Он смотрел на меня и видел ее волосы. Ее нос.

Слеза срывается и катится по лицу. Он не мог выносить моего вида.

Я сцепляю пальцы в замок и роняю голову на руки, содрогаясь от рыданий, которым не даю вырваться наружу.

Должно быть, он думал, что я та еще стерва, раз развлекаюсь в его доме так, будто это какой-то чертов парк аттракционов.

Но когда он всё-таки смотрел на меня...

Когда я находила его скорчившимся от боли и видела его слезы.

Когда он прижимал меня к себе по ночам, а потом поспешно отпускал, когда просыпался и всё осознавал.

А потом снова обнимал меня следующей ночью. И следующей. И следующей.

Когда он наконец начал со мной разговаривать и хотел, чтобы рядом была только я. Только я.

Он пытался не замечать меня. Пытался не сближаться. Пытался не смотреть на меня и не разговаривать со мной.

Он не хотел мести.

Он не хотел, чтобы я узнала, но понимал, что рано или поздно это случится. Он знал, что причинит мне боль, когда я всё узнаю.

Я никогда его не заслуживала.

Подняв голову, я смотрю, как занавески развеваются на ветру, врывающемся в мою темную комнату. Сейчас вряд ли намного больше полудня, но за окном низко висят тучи, окрашивая свет на стенах в серо-голубые тона.

Я прослеживаю взглядом за светом, скользящим мимо ткани балдахина над моей кроватью и освещающим памятные вещицы — карусель, мягкие игрушки, фотографии с вечеринок, из поездок и с церемоний. Мимо витрин с медалями и лентами, которые я получала за каждое соревнование по плаванию или конкурс по правописанию, в которых участвовала.

Потому что каждый такой артефакт был словно очередным пунктом в резюме моей жизни, доказывающим, что я существую. Что я что-то делаю. Что я добилась успеха, и это делало меня ценной.

Доказательства того, что я проживаю свою лучшую жизнь, отвлекали меня от понимания, что в этой комнате никогда не хватило бы места для доказательств всех моих неудач.

И от осознания того, что теперь имеет значение только одна.

Поднявшись на ноги, я смахиваю слезу и пересекаю комнату. Срываю со стены пробковую доску, а за ней — стойку с поясами по карате, которые я получила в восемь лет. Последних пяти не хватает, потому что я бросила занятия, но я всё равно выставляю их напоказ, как будто это какое-то великое достижение.

Я швыряю карусель на кровать, сгребаю все мягкие игрушки и бросаю в ту же кучу любую фотографию, на которой нет тех, кого я люблю. Хватаюсь за полупрозрачные занавески балдахина и начинаю дергать, срывая их, комкая и бросая к остальному хламу. Собираю четыре угла покрывала, стаскиваю этот узел с кровати и запихиваю в шкаф. Что-то из этого отправится в мусорку, а насчет остального я не уверена, захочу ли вообще когда-нибудь это видеть. Сейчас я просто хочу убрать всё это с глаз долой.

Я смотрю в зеркало, видя себя впервые за всё утро. На моей шее его след, а губы припухли. Я прикусываю их, отмечая, как они болят. Я этого не заметила, когда проснулась с ним сегодня утром. Достаю телефон из заднего кармана — ни звонков, ни сообщений.

Сжав его в руке, я выхожу из комнаты, заправляя спутанные волосы за ухо, и спускаюсь вниз. Моя мать так и не вернулась в мою комнату, но я знаю, что она в доме. Через несколько лет Мейкон не сможет отличить меня от нее. Туфли за полторы тысячи долларов, замужем за банкиром или юристом...

Я быстро прикидываю в уме, вспоминая, что отец не считает Марса своим сыном, но Марс родился задолго до смерти родителей Мейкона. Мейкон тогда служил в армии. Я и так не думала, что это он. Слава богу.

На кухне жужжит блендер, я захожу, прислоняюсь к дверному косяку и скрещиваю руки на груди.

Моя мама придерживает крышку, пока желтая кашица крутится в блендере, словно в водовороте, и я чувствую запах текилы и цитрусовых.

Она выключает блендер, мельком поднимает взгляд и наливает напиток в стакан, не сбиваясь с ритма. Подходит, протягивает его мне, и я беру.

Как ни странно, я не испытываю к ней никакой злости. Вообще никакой.

Я подношу стакан к носу, вдыхая аромат куантро и сиропа агавы. Моя мать делает лучшую маргариту.

— Ты всегда была прекрасным миксологом.

— Хорошо иметь хоть какой-то навык.

Мой пока так и не проявился.

Она возвращается к кухонному островку и наполняет стакан для себя. Я не делаю ни глотка.

— Знаешь, я никогда особо об этом не задумывалась, потому что у меня вроде как не было выбора, — говорю я ей, — но, если бы меня кто-нибудь спросил, я бы сказала, что ты мне нравишься больше, чем папа. И до сих пор нравишься. Знаешь почему?

Она ставит кувшин обратно на базу блендера и поднимает на меня глаза.

— Потому что в конечном итоге ты побеждаешь, — отвечаю я. — Ты всегда процарапываешь себе путь обратно на вершину. Это было единственное качество, которое я надеялась унаследовать.

Она делает большой глоток, а я делаю шаг вперед, ставя свой стакан на столешницу островка, разделяющего нас.

Она опускает глаза.

— Роман длился всего...

— Это не было романом, — я до боли сжимаю кулаки на спинке кованого стула. — Вы с подругами сделали своей жертвой молодого парня, который только что потерял родителей и пытался прокормить пятерых братьев и сестру.

Она смотрит на меня, выражение ее лица не меняется.

Я продолжаю:

— И тебя это волнует не больше, чем то, что я ненавижу тебя за это. Всё, что тебя волнует, — это чтобы я не выбивалась из строя.

Вот почему она хотела убрать его от меня. О, я могу трахать Мейкона Йегера сколько влезет. Я могу заплатить ему за развлечение. Когда-нибудь. После того, как рожу Джерому Уотсону парочку детей и сделаю его дом уютным. Тогда она поощрит меня развлекаться как душе угодно. Осторожно.

— Я встречусь с Джеромом Уотсоном, — говорю я ей.

Ее брови ползут вверх.

— И я добьюсь для тебя алиментов от папы.

— Как...

— Какая разница? — бросаю я. — О тебе хорошо позаботятся.

На ее губах появляется легкая улыбка; она рада, что я беру дело в свои руки.

О да, еще как беру.

Но я еще не закончила.

— При двух условиях, — говорю я ей. — Ты уезжаешь в дом на Кис до дальнейших распоряжений. И... — мой голос становится жестче. — Ты переписываешь этот дом.

— Что? — спрашивает она.

— На меня.

— Ты, должно быть, шутишь...

— Или я расскажу всем, что ты с ним сделала, — говорю я.

— Думаешь, это их шокирует? — она выглядит так, будто готова рассмеяться. — Как будто у твоего отца или кого-либо еще в этом городе нет своих секретов?

Я кладу телефон на столешницу.

— Вообще всем.

Ее лицо вытягивается, взгляд перемещается на телефон.

Она тяжело дышит несколько секунд, ее челюсти сжимаются и разжимаются.

— Марс и Пейсли...

— Пока останутся со мной, — отвечаю я. — Вопрос об опеке мы обсудим, как только я свяжусь с папой.

Мы смотрим друг на друга, и я знаю всё, о чем она думает. Ее дети — это рычаг давления. Она не хочет от него отказываться. Родственники будут жалеть ее — давать ей деньги, — если ей нужно будет содержать детей.

И в глубине души ей не всё равно. Не так сильно, как того заслуживают Марс и Пейсли, но, если бы с нами что-то случилось, она бы плакала. Искренне, я думаю.

Но я также знаю, что она больше этого не хочет. Она выходила за него замуж, не думая, что он сбежит к другой. Она должна была дать ему дом, детей и образ добропорядочной семьи, а он должен был обеспечить ей жизнь. Он первый нарушил договор.

Она хочет быть свободной. В конце концов, она еще молода.

Кроме того, мы с Бейтманом и так присматривали за детьми 85 процентов времени все последние девять месяцев. Она уже ушла из их жизни.

— Хорошо, — говорит она. Тон резкий, но она соглашается.

Она поворачивается, достает сковороду и ставит ее на плиту.

— Приготовить тебе обед?

— Собирай вещи, — говорю я ей. — И уезжай сейчас же.

Она резко оборачивается, потрясенная.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти.

— Я дам тебе знать, когда поговорю с папой.

Я выхожу из кухни направо и направляюсь к кабинету отца, минуя потайную комнату под лестницей. Я не смотрю туда и не оглядываюсь, чтобы проверить, не идет ли она за мной, чтобы устроить скандал. Я знаю, что она уедет. Она хочет того, что я обещала.

Да я бы и не стала с ней ругаться. Я не чувствую злости. Злость — для тех, кто всё еще пытается что-то наладить.

Я захожу в кабинет отца, оставляя дверь открытой, прохожу по ковру к письменному столу. Сев в его кресло, резко выдвигаю нижний левый ящик и перебираю все папки, пока не натыкаюсь на ту, что подписана «Авто». Вытаскиваю ее.

Мне нужно найти ПТС на свою машину, чтобы продать ее. Старый «Ровер» не сможет обеспечивать нас вечно, и мне всё равно понадобится какая-то машина, но не такая дорогая. И мне не нужна старая машина отца. Мне вообще ничего от него не нужно. Я должна выручить за «Ровер» тысяч сорок. Найдя документ, я вытаскиваю его и откладываю в сторону, а папку возвращаю в ящик.

Но тут я замечаю еще одну, с надписью «Финансы». Моя рука замирает над ней. Я уверена, что он забрал всё мало-мальски важное, но, с другой стороны, откуда нам знать? Мы с матерью не особо разбираемся в таких вещах. Если он прятал деньги — активы — в это стоит заглянуть. Тогда я буду знать, что могу у него потребовать, потому что он вряд ли захочет, чтобы адвокат моей матери по бракоразводному процессу раскопал это сам. Сокрытие активов незаконно.

Утащив сигарету из портсигара на его столе, я прикуриваю и начинаю просматривать бумаги, но у меня почти сразу же опускаются руки.

Понадобится целая вечность, чтобы разобраться в том, на что я смотрю, и тут так много счетов. Документы по его бизнесу, бумаги по семейным инвестициям, акции, облигации, недвижимость, и, хотя всё оформлено на его имя, кроме нашего дома, который он отдал ей, у меня нет возможности узнать, есть ли здесь что-то, о чем она не в курсе. Она не вникала в дела. Позволяла ему делать всё, что он хотел. Доверяла ему деньги.

Я запихиваю всё это в папку, чтобы оставить у себя на случай, если он за ней вернется, и беру телефон, чтобы позвонить отцу Клэй. Возможно, он поможет мне в этом разобраться.

Но тут я вижу слово «Активы» и замираю. Заглянув в ящик, замечаю еще одну папку и достаю ее.

Активы домохозяйства.

Открыв ее, я просматриваю стопку сертификатов подлинности и страховых полисов — на произведения искусства, старинное серебро, ювелирные изделия, даже на предметы одежды.

Но я вижу свое имя.

Потом вижу его снова.

И мое сердце начинает биться быстрее, когда я собираю воедино то, на что смотрю.

Я хватаю телефон и открываю скриншоты, которые сделала с его электронной почты. Я еще не изучила всё досконально, но пролистываю фотографии, вспоминая, что видела что-то подобное.

Я останавливаюсь. Нет, это было в сообщениях.

Я просматриваю его переписку с девушкой, вчитываясь в сообщение, которое мельком видела, но не придала ему значения, когда просматривала впервые.

Это всё? — спрашивает она его.

Понятия не имею, о чем она говорит, но, должно быть, они только что разговаривали лично и теперь продолжают беседу.

Там есть еще, — пишет он ей. — Правда, это оформлено не на твое или мое имя. Я заберу это у Крисджен позже.

В горле встает ком, и меня начинает трясти. А затем... я смеюсь.

Я опираюсь руками на стол, сигаретный дым струится вверх; я опускаю голову и разражаюсь смехом, который не могу сдержать.

Беру телефон и пишу Клэй и Арасели.

Я тут недавно разжилась бутылкой вина за шестьсот баксов. Дуйте сюда. Обе.

Охренеть можно.

Я улыбаюсь. Это не изменит мою судьбу, но гарантирует, что Марс и Пейсли смогут распоряжаться своей. Я бросаю телефон на стол, скрещиваю руки на груди и делаю долгую затяжку несвежей сигаретой. Да, блядь.

— О боже мой!

Я резко перевожу взгляд на дверь и вижу Пейсли.

— Я расскажу маме, что ты куришь.

Я выдыхаю облако дыма и ухмыляюсь своей младшей сестренке.

— У меня есть идея получше, — я тушу сигарету. — Давай потанцуем.

Мне не придется продавать свой «Ровер». Мой отец всё-таки прятал активы. Немного, но достаточно.

Как раз достаточно.

— Должен сказать, — замечает Джек Хьюлитт, — на аукционе вы могли бы выручить больше.

Я подписываю бумаги, передавая их ему одну за другой. Он прислонился к краю своего стола, пока я сижу в кресле, используя его как подставку для письма.

— Я не хочу ждать.

Последние два дня я потратила на продажу двух картин, одной скульптуры и всей коллекции вин, а еще нашла небольшой счет на свое имя. Я перевела средства на тот, к которому у отца нет доступа. Я не спрашивала его, почему он записал эти вещи на мое имя. Я знаю почему.

Он знал, что бросит ее. Давно знал.

И предполагал, что я не замечу этого до того, как развод будет окончательно оформлен. Он был почти прав.

Я не нашла ничего на имя Марса или Пейсли, и есть еще вещи, которые принадлежат мне, но я пока не собираюсь всё распродавать.

— Не хотите ждать, а? — дразнит мистер Хьюлитт. — Покидаете страну?

Я слегка улыбаюсь.

— Я никуда не уезжаю.

Он протягивает мне мою копию документов, и я пожимаю ему руку.

— Приятно было иметь с вами дело.

— Взаимно, — отвечает он. — Эти вещи принесут хорошую прибыль. Спасибо.

Огромную прибыль. Я продала их ему гораздо дешевле, чем за них заплатил мой отец, а искусство в цене не падает.

Я встаю, сережка покачивается у шеи, и я облизываю губы, потому что помада кажется сухой как глина. Продеваю руку в ручки своей сумки Gucci и забираю документы.

Мой телефон звонит, и я кивком прощаюсь с Джеком.

Выудив телефон из сумки, я вижу на экране имя отца. Я переименовала его в «Локлан Конрой» вместо «Папа» еще несколько месяцев назад.

— Алло? — отвечаю я.

— А ты зря времени не теряла.

Я слегка вздрагиваю от резкости в его голосе. Я почти забыла.

Он всегда звучит как человек, который мчится с одной встречи на другую. Немного торопливо. Рассеянно. Раздраженно. У него нет акцента, но он добавляет его специально. То на одном слове, то на другом. Какая-нибудь интонация в конце предложения. Иногда это звучит по-шотландски. Чаще всего — какая-то странная смесь британского с бостонским.

— Крисджен, послушай меня...

— Нет, — я медленно иду к парадной двери галереи. — Мы просили тебя приехать. Марс и Пейсли просили тебя приехать, но теперь, когда я продаю имущество, которое ты спрятал на мое имя... Теперь я удостоилась твоего внимания?

Оно оформлено на мое имя. Мне восемнадцать. Он может из кожи вон лезть, чтобы вернуть то, что я еще не продала, но сначала ему придется это найти. Первое, что я сделала, — это всё спрятала.

— Нам нужно поговорить, — говорит он мне.

Я соглашаюсь.

— Комната Вулфа, — заявляю я. — Сегодня. В восемь вечера.

— Откуда ты знаешь об этой комнате?

Я вешаю трубку, выхожу за дверь и ступаю на тротуар. Откуда он знает об этой комнате — вот в чем вопрос.

Я рада, что не позволила ему удержать меня на линии. Какая-то часть меня всё еще помнит те времена, когда он был хорошим отцом, и это причиняет боль. Пейсли никогда не знала этой его версии.

Ветер развевает мои волосы и обдувает полоску живота, оставленную открытой белой блузкой без рукавов. Я ступаю на каблуках в своих обтягивающих белых брюках, шаг за шагом, едва замечая парней, пока они не оказываются прямо передо мной.

Арми. Даллас. Трейс.

Мое сердце подпрыгивает в груди. Прошло всего несколько дней, но кажется, что годы. Залив кажется таким далеким.

Арми без футболки. Грубое нарушение правил на Мейн-Стрит в Сент-Кармен; на Трейсе зеленая футболка. Под цвет его глаз.

Я вижу их, они видят меня, и я замедляю шаг, думая, что они остановятся. Время замирает, пока я этого жду.

Но они не останавливаются.

И я тоже.

Арми проходит мимо меня, провожая меня своим знакомым взглядом через плечо.

Трейс и Даллас огибают меня, мельком взглянув, но продолжая идти, не проронив ни слова. Мое сердце разрывается на части.

Я не знаю, продолжаю ли идти и как добираюсь до своей машины на другой стороне улицы, но когда я оглядываюсь, их уже нет.

Вот так легко всё может измениться.