Мейкон

Я вылетаю из дома, срывая с себя галстук и разрывая рубашку.

Те пуговицы, что еще остались после прошлой ночи, отлетают на подъездную дорожку. Пошла она.

Она перетрахалась почти со всеми спальнями в моем доме, переспала с членами моей семьи, которых я вижу каждый день. И она сама этого хотела. В Каре Конрой не было ничего, чего бы я желал. Настолько, что я едва мог смотреть на ее дочь, когда прошлой весной она начала тусоваться с Трейсом. Каждый раз, когда она была рядом, это служило постоянным напоминанием о Сент-Кармен. Так, как Клэй никогда не была.

Я распахиваю дверь пикапа, забираюсь внутрь, завожу двигатель и срываюсь с подъездной дорожки так быстро, как только могу.

На улице светло, рассвет давно миновал, но я не знаю, который час. Парни, наверное, уже на работе.

Мои руки дрожат, но я не знаю почему. Я, блядь, не злюсь. И не расстроен. Я ничего не чувствую. Она — никто. Ничего особенного.

Движение перед глазами расплывается, я моргаю, чувствуя влагу на ресницах. Вдавливаю основание ладони в глаза, чтобы прояснить зрение. Наверное, они уже на работе.

Дорога стелется передо мной, деревья проносятся мимо — машины — а я еду на автопилоте. Одна рука вытянута и лежит на руле, другая опирается на дверцу; я раз за разом провожу ладонью по волосам.

— Не надо, — я резко отстранился. — Мне это не нравится.

Я провел языком по внутренней стороне губы, чувствуя вкус собственной крови.

Она сжала мою шею.

— Просто сделай так, чтобы он встал, — говорит она мне. — Это твоя работа.

Я не могу дышать. Больно. Голова раскалывается. Блядь.

Гудок клаксона возвращает меня в реальность, и я резко сворачиваю на обочину. Останавливаюсь, роняю голову на руки, напрягая каждую мышцу, чтобы сдержать боль.

Я не думал об этом годами. Каждый раз, когда воспоминания пытались прорваться, я отталкивал их — не потому, что то, что мне приходилось делать, было так ужасно, а потому, что ужасно было то, чего они от меня хотели.

Люди постоянно трахаются за деньги, но они платили не за секс. Они платили за то, чтобы трахать прислугу. Пустое место.

До этого я никогда не занимался сексом с женщиной, которая бы мне не нравилась. Я всегда знал ее. Она мне нравилась. У меня никогда не было случайных связей на одну ночь. Это никогда не заставляло меня чувствовать себя паршиво.

И спустя какое-то время я перестал видеть в Крисджен что-либо, кроме того, кем она была на самом деле. Красивая. Хороший человек. Она яркая и потрясающая. Когда я смотрел на нее, Сент-Кармен переставал существовать.

Последнее, чего она заслуживает, — это я. У нее должен быть кто-то хороший. Она заслуживает начать всё с чистого листа.

Я никогда не выберусь из этой гребаной ямы, в которой оказался.

Она больше никогда не посмотрит на меня по-прежнему.

Не знаю, как я добираюсь домой, потому что не помню ни улиц, ни светофоров, но я вваливаюсь в парадную дверь и слышу:

— Привет.

Поворачиваю голову и вижу, как мои братья, полностью одетые, встают со стульев. Они расплываются у меня перед глазами, но я вижу улыбку Трейса. Когда он так улыбается, он снова кажется пятилетним.

— Черт возьми... — говорит он, одобрительно оглядывая меня с ног до головы. Моя рубашка разорвана, а где галстук — я и сам не знаю.

— Ты не ночевал дома, — слышу я голос Далласа. — Должно быть...

Но все они замолкают, их улыбки меркнут, когда они смотрят мне в глаза. Я отворачиваюсь и направляюсь к лестнице.

Я потею. Одежда липнет к коже. Потолок кажется слишком низким.

— Что случилось? — Арми делает шаг ко мне.

— Ничего, — я поднимаюсь по ступенькам, боясь оглянуться на него. Моя рука дрожит. Я хватаюсь за перила, чтобы унять дрожь.

— Почему бы вам, парни, не пойти...

— Я просто приму душ, — выдавливаю я, пульс стучит в ушах. — Я догоню.

— Мейкон...

— Идите на работу. Все, — кричу я, стараясь придать голосу легкость.

— Я сейчас за вами.

Я не могу дышать.

Дверь открывается, и я поворачиваюсь, задерживая взгляд на лице Трейса. Он вскидывает брови.

— Закинь пиво в холодильник, — я выдавливаю улыбку. — День будет жарким. Мы это заслужили, так?

— Пф, еще бы, — он широко улыбается и выбегает за дверь, Даллас следует за ним; я снова поворачиваюсь и иду наверх.

Арми всё еще стоит там, наблюдая за мной. Я знаю, что он смотрит.

— Мейкон...

— Я прямо за тобой, — говорю я, не оглядываясь. Поднимаюсь наверх и иду в свою комнату. Захожу, закрываю дверь и запираю ее.

Вижу свою прикроватную тумбочку и почти не чувствую, как иду к ней. Но я не открываю ящик.

Пока нет.

Сажусь на кровать, позволяя солнечному свету, который Крисджен всегда впускает в мою комнату, резать мне мозг. Я морщусь от ярких бликов в уголках глаз и от того, как сильно печет эту сторону лица. На улице ни облачка. Я ненавижу ясное небо.

Опираюсь локтями о бедра, свешивая руки на колени и опуская голову.

Под одним из ногтей забилась грязь. Я чувствую ее, словно это семечко, пустившее там корни.

Пот пропитывает мое тело. Так жарко.

И кажется, будто каждый волосяной фолликул выдергивают из-под кожи.

Волосы лезут в глаза. Грязь на ботинках. Я чувствую ее даже сквозь кожу.

Меня тошнит от грунтовых дорог. От мысли о том, что придется снова их увидеть, на плечи ложится десятитонный груз.

Всё одно и то же, всё время.

И еда, и люди, и годы, и разговоры. Так много, блядь, разговоров. И каждый раз всё одно и то же. Каждый день.

Завтра ничего не изменится. И на следующей неделе тоже.

Глаза горят, пока я смотрю на ящик. Краем сознания чувствую, как вибрирует телефон, но я сбрасываю вызов не глядя и бросаю его на тумбочку.

Крисджен была права. Она не смогла бы удержать меня в живых. Я всё равно рано или поздно оказался бы здесь. Я думал, что если она будет у меня, то всё станет иначе, потому что я не находил причины оставаться ради них. Ради Залива. Здесь я терплю неудачу. Каждый день — это просто очередная порция дерьма. Я сам дерьмо.

Люди не любят меня. Они меня боятся. Я им нужен. Мои братья, может, и привязаны ко мне, но только потому, что я всегда был здесь. Каждую минуту их жизней я был здесь, занимал место, стоял над душой.

Телефон снова жужжит. Я беру его, игнорируя звонок.

Фокусирую взгляд на ручке ящика с текстурой под дерево.

Всё может закончиться за одну минуту. Даже быстрее. Я мог бы просто остановиться.

Я просто хочу остановиться.

Солнце обжигает глаза, и я закрываю их.

Они привыкнут функционировать без меня. Может, они даже почувствуют вину за тот вздох облегчения, который у них вырвется, когда меня не станет. Но они его почувствуют.

Я никогда не был сострадательным. Терпеливым. Добрым. Я тот, кого люди терпят. Был ли я когда-нибудь нежен с ней?

Был.

Это было по-настоящему.

Она тоже это чувствовала.

Я ей нравился.

Она всегда смотрела на меня, даже когда я делал вид, что не замечаю.

Я качаю головой. Нет.

Нет.

Она добрая. У нее хорошо получается быть доброй.

Это была гребаная жалость.

Я гораздо хуже того, что она могла бы иметь, и она это знает.

Она просто добрая.

Она не захочет...

Я с трудом сглатываю... меня через...

Я рычу, впиваясь ногтями в волосы... пять лет.

— Крисджен... — выдыхаю я.

Я рывком открываю ящик; сердце бешено колотится, голова раскалывается, но тут я слышу голос:

— Мейкон?

Я смотрю на телефон на тумбочке.

— Мейкон, ты здесь?

Айрон?

Я беру телефон; он кажется пудовым, когда я подношу его к уху.

— Ты здесь? — снова спрашивает он.

Я не могу говорить, только тяжело дышу. Отвожу телефон от уха и вижу незнакомый номер.

— Как ты... — я прочищаю горло. — Как ты мне звонишь?

— У одного друга есть сотовый.

Я скучал по звуку его голоса.

— Я подумал, если ты увидишь тюрьму на определителе номера, то не ответишь.

Он прав. Я бы не ответил. Ненавижу, что он это обо мне знает.

— Тебе нужны...

Но я замолкаю; собираюсь спросить, нужны ли ему деньги, но решаю держать свой гребаный рот на замке. Он может получить всё, что захочет.

— Ты в безопасности? — спрашиваю я; голос срывается от подступающих слез.

— Пока всё нормально.

Я волновался за Айрона в тюрьме, но не из-за его безопасности.

Когда такие люди, как он, попадают в тюрьму, это только начало.

— Знаешь, — начинает он, — я вспоминал тот раз, когда ты брал меня на авиашоу в Кокоа-Бич.

Я помню. Песок. Ясный день. Шезлонги, дети в наушниках, авиационные фанаты с биноклями и сумками-холодильниками.

— Только ты и я, — его голос смягчается, и я понимаю, что он улыбается. — Я хотел поехать еще в прошлом году, но папа был слишком занят. Я знаю, он старался, но вышло как вышло.

Да. У моих родителей были чемоданы. На чердаке, ни разу не использованные.

— Мы никогда никуда не ездили, а мне просто хотелось увидеть это, потому что я видел фотографии в интернете, — рассказывает он. — Я не думал, что это реально. Как будто самолеты, пилоты и люди, у которых каждый день такие приключения, существуют только в кино. Тогда я впервые понял, насколько огромен мир. И на что способны люди.

Сейчас мы даже не достаем эти чемоданы. Мы никуда не ездим. Они даже не просят.

— Эти самолеты, летящие строем, — продолжает он. — Все эти люди в форме...

Я слушаю, и в ушах всё еще стоит рев реактивных двигателей, рассекающих воздух.

— Всё в Заливе высасывало силы, а тот день был таким полным энергии, — он делает паузу и продолжает: — Музыка, толпа... Ты, наверное, не помнишь, но я никогда не забывал, какой это был отличный день.

Так и есть. Это был шум, который не вызывал стресса. Он отвлекал. Я весь день не думал о доме. Помню, как поймал себя на этой мысли на обратном пути.

— Это был отличный день, тем более что ты много улыбался, — говорит он. — Я чувствовал себя особенным. Как будто это было что-то, что мы разделили только вдвоем, и не знаю, почему это казалось таким важным, но так и было, и это осталось со мной. Помню, я думал, что благодаря этому мы станем ближе.

Я закрываю глаза.

— У меня здесь уже было слишком много времени на раздумья, — говорит он. — Я забыл, как когда-то хотел стать одним из тех пилотов. Быть героем. Совершать смелые поступки, — он делает паузу. — Теперь они меня не возьмут, правда?

Нож режет по сердцу.

Теперь он уголовник. В армию с судимостью не берут.

Он тяжело дышит, а я сжимаю телефон, забыв про ящик.

— Ты не понимаешь, как сильно чего-то хотел, — говорит он мне, — пока не узнаешь, что это больше не вариант.

Я смотрю на свои ботинки.

— Меня тошнит от сожалений.

— Тошнит от простого выживания, — добавляет он. — Но я стану пилотом. Я не знаю как, — его тон звучит твердо и решительно. — И мне плевать, если ты меня не поддержишь, но любой путь должен быть кем-то проложен, так что я проложу новый.

Что-то сжимает мне горло.

— Я не вернусь в тот дом просто чтобы существовать, — заявляет он. — Понимаешь?

Я улыбаюсь, совсем чуть-чуть.

Если я не мертв, значит, я еще не закончил.

Я могу это сделать.

Если он может это сделать — продолжать идти вперед, — то смогу и я. В конце концов это закончится. Никто не живет вечно. Я могу сделать больше до того, как уйду.

Я могу показать своей семье, что мы продолжаем подниматься на ноги. Во мне есть силы для еще одной битвы.

Набрав полные легкие воздуха, я встаю с кровати и сбрасываю пиджак.

— Я построю тебе новую комнату, — говорю я. — Если не вернешься домой вовремя, я покрашу ее в лавандовый.

Слышу приглушенный смешок.

— Ну... персиковый мне тоже нравится.

Я улыбаюсь:

— До связи.

— Ага.

Я вешаю трубку, срываю с себя одежду и оборачиваю полотенце вокруг талии. Открыв дверь спальни, кричу:

— Арасели!

Через несколько секунд слышу ее шаги на лестнице, и она появляется в дверях. Ее взгляд падает на мое полотенце, и она почти отворачивается.

Я хватаю свою рубашку и протягиваю ей.

— Пришей...

Но я осекаюсь, делая паузу, чтобы поправиться.

— Не могла бы ты, пожалуйста, пришить сюда пуговицы? — вежливо прошу я ее. Затем протягиваю ей брюки и пиджак. — И отнеси этот костюм портному как образец размера. Пусть сошьют мне еще три. Ткань выберешь сама. Рубашки, галстуки...

Ее лицо немного вытягивается, но я не даю времени на вопросы. Схватив с кровати телефон, передаю ей и его.

— Поставь на зарядку. И найди время в моем календаре на следующей неделе, чтобы мы могли поговорить. Ты начнешь вести мое расписание, и нам нужно обсудить твой переход на должность управляющей у Мариетт, — мой мозг переполнен всем тем, что я хочу сделать, и язык за ним не поспевает. — Я передаю тебе совместное с ней управление. Поняла?

Ее глаза округляются, но тут я вижу ее: улыбку. Она кивает.

Забрав у нее брюки, я достаю бумажник и вытаскиваю кредитку.

Протягиваю ее ей.

— Поезжай за продуктами и напиши моим братьям, чтобы были дома к шести на ужин. И никаких заездов в бары.

Она берет карточку.

— Что ты хочешь, чтобы я приготовила?

— Я готовлю сам.

Ее руки опускаются, и на секунду кажется, что она сейчас выронит одежду. Я впихиваю ей брюки обратно и направляюсь прочь.

— И еще... — бросаю я через плечо. — Начни организовывать... типа уличной вечеринки или что-то в этом роде. Давай соберем всех вместе. Весь Залив.

Ее глаза снова лезут на лоб.

Я прищуриваюсь:

— Ты это записываешь?

Она секунду мнется, а затем указывает на свою голову:

— Я запомнила, — бормочет она.

Я иду в ванную, но по пути указываю на костюм в ее руках:

— И сдай его в химчистку.

— Ты уверен?

Я бросаю на нее красноречивый взгляд, прежде чем закрыть дверь, зная, что она чувствует на нем духи Крисджен так же хорошо, как и я.

Я поворачиваю кран в душе, сбрасываю полотенце и встаю под струю, с шумом втягивая воздух, когда ледяная вода обрушивается на кожу.

Я заставляю себя делать полные, глубокие вдохи, ровные, вдох и выдох; сжимаю руки в кулаки и чувствую, как поток льда заряжает мое тело.

Просто еще один день.

Я могу остаться еще на один день.

Как это сделала моя мама.