Крисджен

Он отстраняется, когда я пытаюсь обернуть галстук вокруг его воротника.

— Не утруждайся, — говорит он. — Я просто поеду домой.

Но я улыбаюсь, чувствуя, как теплеют щеки. Я стою на стуле перед ним в одном белье, и он сжимает мою задницу обеими руками, притягивая к себе.

— Мне это нравится, — я начинаю завязывать ему галстук — научилась этому прошлой весной, когда Клэй надевала его на бал дебютанток. — Ты в этой одежде делаешь со мной то же самое, что я в своем белье делаю с тобой прямо сейчас.

Я едва заметно сдвигаюсь, задевая бедром его твердеющий пах.

Он подается вперед, прикусывая мой сосок зубами, и у меня так резко обрывается всё внутри, что я издаю короткий смешок-всхлип. Он сосет и целует, и я закрываю глаза, когда мое тело снова начинает пробуждаться.

Я просто ходячая катастрофа. Измотанная, счастливая, обезумевшая катастрофа. Волосы нужно расчесать, тело — помыть. Прошлой ночью он был во мне дольше, чем снаружи.

И я уже по нему скучаю.

Мама Клэй как-то сказала нам, что молодые люди — особенно девушки — влюбляются слишком легко. Слишком быстро. Я думала, что люблю Майло. Даже когда он был жесток.

Потом я усвоила урок. И продолжала учиться. Каждый раз, когда Мейкон садился за стол. Стоял у кухонного гарнитура. Входил в комнату. Подносил бутылку к губам. Проводил рукой по волосам. Смотрел на меня. Не смотрел на меня.

Слишком долго работал в гараже. Не ел. Бродил по дому по ночам.

Что отличает его от всех остальных?

— Крисджен... — шепчет он, и его горячее дыхание ласкает мою кожу.

А я держу его голову в своих руках, скользя губами по его лбу.

Вот что отличает. Я всегда слышу его. Даже когда он почти ничего не говорит.

Я рада, что не беременна. Во всяком случае, пока. Мне просто хотелось посмотреть, что он скажет.

Но я хочу убедиться, что он любит меня, и мне нужен шанс удостовериться, что он этого хочет. То, что он сказал тем утром в ванной — о том, что боится подвести женщину и своих детей...

Я бы хотела убедиться, что он этому рад.

Я возвращаюсь к своему занятию, одевая его, пока его руки блуждают вниз по моим бедрам и обратно к талии.

Я затягиваю галстук и отворачиваю его воротник.

— Гарретт Эймс видит мальчишку, который не заслуживает места за столом, — говорю я, встречаясь с ним взглядом и придавая своему голосу твердость. — Но ты — мужчина, который усердно трудился, чтобы оказаться там, где он сейчас, и... ты не сидишь.

Он не отводит взгляд, а я разглаживаю каждую складочку и проверяю, чтобы линии на лацканах его пиджака были острыми, как ножи.

— Эта одежда показывает: ты знаешь, что возьмешь всё, что захочешь, — заявляю я. — Ну, то есть, прошлой ночью со мной это сработало.

Он фыркает.

— Мне нравится, что за пределами твоей спальни все видят это, — говорю я, — а я единственная, кто видит, что под ним, когда ты забираешься ко мне в постель по ночам.

Он торопится спрятать поглощающую его улыбку, притягивая меня к себе и утыкаясь лицом в мою грудь.

Он проводит языком, и я подаюсь навстречу, когда он поднимается по груди к шее. Между бедер вспыхивают нервные окончания, как чертовы молнии.

— Может, еще один разок? — умоляю я.

Он рычит, впиваясь пальцами в мои ягодицы и сильно присасываясь к шее, прежде чем отстраниться так, словно ему больно.

Его член напрягается под брюками, и я скулю, хлопая ресницами.

Он смеется. А затем приказывает:

— Собирай детей и всё, что тебе нужно. Поняла? Старая мамина художественная студия теперь их. Пока не закончится ремонт. Потом у них будут свои комнаты.

Собирай детей...

— Но мои родители... — возражаю я.

— Они знают, где нас найти, если когда-нибудь снова захотят стать родителями.

Я смотрю на него, под кожей начинается какая-то пульсация, от которой мне становится жарко, я возбуждена и трепещу перед ним. Вот так просто. Переселяет троих Конроев в свой дом. Он хороший человек.

Но затем до меня доходит смысл сказанного.

— Погоди... Ты сказал ремонт?

Он кивает.

— Старое крыло. Мы собираемся его отстроить. Дексу понадобится комната. И Айрону, когда он вернется домой.

Я смотрю на него.

— Ты заставишь меня купить еще костюмы, да? — ворчит он, потому что, вероятно, видит, какие эмоции переполняют меня от того, что он строит планы, держит голову высоко, планирует будущее...

Я отчаянно киваю, наклоняюсь к его губам, но не целую сразу. Просто замираю, дыша вместе с ним несколько мгновений, прежде чем прижаться губами к его.

Он пытается. Это всё, что мне нужно было услышать.

Он бормочет между поцелуями:

— И никакого блядского тако на нашей кровати, пожалуйста.

Он случайно целует мои зубы, когда я расплываюсь в улыбке. Я кусаю его губы.

— Хотя, может быть, куплю тебе плюшевого аллигатора, — дразнит он. — Потому что ты именно он и есть. Маленький аллигатор.

Я продолжаю кусать — его губы, его челюсть, шею...

— Ам-ам-ам...

Он рокочет от смеха, покусывая мою грудь и снова сжимая мою задницу.

— Крисджен...

Кожа горит от желания к нему. Мои руки уже кажутся пустыми.

— Мейкон... — стону я, выгибая спину и откидывая голову, чтобы он мог ласкать меня губами. Я прижимаю его голову к своему телу. — Еще один раз.

Мои уши пронзает визг, я резко распахиваю глаза и вижу мать, стоящую в открытом дверном проеме моей спальни.

— О боже мой, — ахаю я, спрыгивая со стула. Мейкон нехотя отпускает меня; я хватаю подушку и прижимаю ее к себе. Дерьмо.

— О боже мой, — говорит моя мама.

Я бросаю взгляд на Мейкона, но он не смотрит ни на кого из нас. Просто пялится в потолок, невозмутимо поправляя пиджак.

— Мам... — но я не знаю, что ей сказать.

Ее чемодан лежит на полу на боку, в ее глазах вспыхивает гнев, когда она переводит взгляд с Мейкона на меня. Она должна была вернуться несколько дней назад. Я знала, что она может появиться в любой момент. Не знаю, почему я просто перестала об этом думать.

Она с катушек слетит из-за того, что я с Йегером. Она была бы счастлива, если бы застала здесь Джерома Уотсона, лапающего меня.

Я пытаюсь перехватить инициативу до того, как она заговорит.

— Мам, я...

Но тут я слышу голос Мейкона.

— Здравствуй, Кара, — приветствует он мою мать.

Мой желудок скручивается в узел. Что?

Я смотрю на него снизу вверх. Он ее знает?

Она врывается в мою комнату; ее волосы рассыпаются свободными волнами из-за химзавивки, которую она сделала много лет назад. Обычно она их выпрямляет, но ясно, что она приехала с пляжа. С какого-то острова. Она загорелая.

— Что ты натворил?! — кричит она на Мейкона. Затем поворачивается ко мне. — Что он с тобой сделал? Что он тебе наговорил?

— Что...?

Она толкает его в грудь. Он слегка отклоняется назад, но не спотыкается. Как будто ожидал этого.

— Ты не получишь мою дочь! — ревет она. — Как ты смеешь! Думал, сможешь заполучить одну из нас? Думал, сможешь распускать на нее руки?

Ее рука бьет его наотмашь по лицу, и я напрягаюсь; мой мозг медленно распутывает то, что происходит у меня на глазах.

Он потирает челюсть и поворачивает голову обратно к ней.

— Помнится, тебе нравилось, когда мои руки были на тебе.

Желудок ухает вниз, и комната передо мной кренится.

— Что...

Я делаю один глубокий вдох за другим, вспоминая его слова с прошлой ночи. Она рассказала своим подругам, сказал он.

Мейкон смотрит на меня, но я не встречаюсь с ним взглядом.

Он сказал, что та женщина передавала его своим подругам. Одной из них была моя мама. Почему он мне не сказал?

— Ты не будешь ее трахать! — кричит моя мать.

Но я качаю головой, даже когда Мейкон поворачивает меня к себе и закрывает мне уши руками. Он крепко прижимает меня к себе, пока она визжит.

— Как ты смеешь!

Ее слова звучат приглушенно, но я всё равно ее слышу. Крепко зажмуриваю глаза.

Она причиняла ему боль. Она охотилась на него.

Почему он мне не сказал?

Я обнимаю подушку. Каковы шансы, что он влюбится в дочь женщины, которая принуждала его к сексу?

Я на секунду перестаю дышать. Каковы шансы, что я лягу в постель с тем же самым парнем?

Я смотрю на него снизу вверх.

— Как давно ты знал, кто я?

Его челюсть напрягается.

Я вырываюсь из его рук, закрывающих мне уши.

— Как давно?

— Он сделал тебя мишенью! — говорит моя мать.

Мейкон не отводит от меня глаз, медленно качая головой.

— Потому что он ненавидит нас, — продолжает она. — Потому что ему нравится играть с нашими женщинами, словно мы его игрушки.

— В тебе не было ничего, что бы мне нравилось, — шипит он на нее.

Он снова подается вперед, берет меня за лицо и прижимается своим лбом к моему.

— Садись в мою машину, — шепчет он. — Не одевайся. Ничего не бери. Просто садись в машину.

— Она никуда не пойдет...

Он отрывается от меня и идет на мою мать, заставляя ее попятиться.

— Я не хочу слышать твой голос. Скажешь еще слово, и пожалеешь об этом.

Она делает короткие, неглубокие вдохи, явно потрясенная.

И впервые за долгое время я вспоминаю о его репутации.

Люди не просто так его боятся. Может, и не тогда, когда она платила молодому парню, который отчаянно нуждался в деньгах, но жизнь не делала из него монстра. Это сделали такие люди, как она.

Моя мать пятится и достает телефон.

— Я звоню в полицию.

Она выбегает из комнаты.

Но он остается.

Я заглядываю ему в глаза.

— Как давно ты знал, кто я? — спрашиваю я.

Он смотрит на меня сверху вниз, и когда он расправляет плечи, я понимаю. — Я всегда знал, кто ты.

Разум наводняют все моменты: когда я была в его доме, за его столом, работала в его ресторане, приносила ему еду, вешалась на него в ту ночь в гараже... Он знал, что я ее дочь.

— В тот вечер ты послал Арми за мной, чтобы предложить мне работу, — говорю я, вспоминая слова Трейса. — Ты собирался использовать меня?

— Если бы я собирался использовать тебя, у меня была уйма возможностей, — говорит он. — Я мог бы позволить тебе снять то видео с моими братьями.

Он снова берет меня за лицо.

— Я послал Арми за тобой в тот вечер, потому что ты мне нравилась, — шепчет он. — Потому что мне было мало. Потому что я никогда не видел, чтобы женщина была так нежна с собой и так себя ласкала. Потому что я не хотел, чтобы ты была там, где я не смог бы видеть тебя каждый день.

Моя губа дрожит. Почему он мне не сказал? Собирался ли он вообще?

Я не замечаю, что пролила слезу, пока он не вытирает ее большим пальцем.

— Я хотел, чтобы ты была рядом, потому что, когда ты плакала, я чувствовал это и знал, что это место убьет и тебя тоже, и впервые за долгое время во мне проснулось желание защищать. Я хотел, чтобы ты была в Заливе, где я мог бы беречь тебя.

Я ему верю. Это звучит в его духе. Да и Мейкон не из тех, кто когда-либо испытывал нужду лгать.

Но я верю всем. В этом моя проблема. Я предполагаю, что все люди хорошие, честные и с чистыми намерениями, и не могу вспомнить ни единого случая, когда бы мне это не вышло боком. Я наивная и глупая, и во мне нет ни капли житейской хитрости, как у Клэй или Лив. Или как у Арасели.

Я до сих пор думаю, что единороги вполне могут существовать, а Мейкон готов поджечь рождественскую елку.

Он качает головой, замечая это в моих глазах.

— Не делай этого. Не надо.

— Сколько раз?

Он часто моргает.

— Крисджен, пожалуйста.

— Сколько? — рявкаю я.

Мне нужно знать, сколько раз они оставались наедине. Был ли он с ней в душе? Где она трогала его? Он целовал ее?

Плотно сжав губы, он отвечает:

— Несколько.

— Несколько — это три, или несколько — это десять?

Он опускает глаза.

— Несколько — так, что я вычеркнул это из памяти.

Я горько смеюсь, пятясь назад.

— Наверное, ей понравилось.

Должно быть, он делал достаточно всё правильно, раз она продолжала возвращаться. Почему он мне не сказал? Он знает всех, с кем я спала. Он знал еще до того, как между нами что-то было. Мне не нужен его список, но я должна была знать о своей гребаной матери!

Он делает шаг ко мне, но я отступаю, разрывая свое сердце на части этим единственным шагом.

Я люблю его.

Но я в смятении. Мне нужно подумать.

— Крисджен, я был ребенком, — умоляет он, — с невероятным грузом на плечах. Я никогда не хотел больше об этом думать! А спустя годы появилась ты. В моем доме. Постоянно. С босыми ногами и этой своей красивой улыбкой. Твоя музыка, твои свечи, твое маленькое чертово счастливое сердечко... я и представить не мог, что это случится!

Я роняю подушку, закрывая лицо руками. На меня обрушиваются образы: они вместе в постели. Должно быть, они разговаривали. Прелюдия. Смех. Какая-то его часть должна была получать от этого удовольствие, так ведь?

О боже. Слезы текут ручьем. Я не могу думать ни о чем другом. Я вижу только их. Я всегда буду видеть их в своей голове. Меня сейчас стошнит.

— Ты должен был сказать мне, — всхлипываю я. — Ты должен был...

— Что? — рычит он. — Что я должен был?!

Я вздрагиваю, опускаю руки и смотрю на него сквозь слезы.

— Должен был держаться от тебя подальше? — кричит он, наступая на меня. — Должен был отпустить тебя? Это я должен был сделать? — он сметает рукой всё с моего стола на пол. — Просто, блядь, отпустить тебя?!

Я тяжело дышу, пока мои карандаши и ручки катятся по стулу и падают на пол.

Он хватает меня, обвивая одной рукой за талию, а другой сжимая мое лицо. Он жестко целует меня, перекрывая дыхание, но отпускает прежде, чем я начинаю вырываться.

Он смотрит мне в глаза.

— Твоя мать просто завидует, что тебе ни разу не пришлось мне платить, — произносит он низким голосом, полным презрения. — На самом деле, мне это доставило огромное удовольствие.

Он отталкивает меня, вытирает губы, словно стирая меня со своего рта, и достает из кармана купюру.

Он пятится назад, оставляет ее на углу моего стола и выходит за дверь.

— Передам Далласу, что его очередь.