Мейкон
— Сделай одолжение, мужик, — Даллас проводит рукой по волосам. — Пожалуйста?
Музыка грохочет, я обвожу взглядом комнату, сверля глазами всё вокруг, но не вижу ничего, кроме ее образа в своей голове.
— Потрахайся, — говорит он мне, указывая на женщин за столиком возле музыкального автомата. — Выбери одну. Или двух. Тебе нужно что-то теплое. Женщина. А не ребенок.
Ребенок...
Вот именно.
Крисджен Конрой ведет себя как гребаный ребенок. В точности как Трейс. Вместо того чтобы признать, что сделала что-то не так, она надувает губы и уходит. О чем я вообще думал? Что все мои дни с ней будут такими? Терпеть бесконечный поток дерьма просто потому, что с ней круто трахаться?
Я прикусываю щеку изнутри. Сильно.
Ребенок...
Этот ребенок... это целая гребаная планета.
Боже, я никогда ничего так сильно не хотел, пока не появилась она. Свет, льющийся сквозь окна в моей комнате сегодня ночью, отбрасывал пурпурное сияние на ее кожу. Всё, что я видел, — это звезды. Другой мир.
— Я думал, она тебе теперь нравится, — ворчит Арми на Далласа.
— Она мне нравится, — отвечает тот. — Но она никогда не собиралась оставаться. Никто из них не остается.
Блондинка с высоким хвостом в желтой майке ловит мой взгляд. Я сжимаю кулаки, скрестив руки на груди.
— Она выйдет замуж за богача, — продолжает Даллас, — и в конце концов мы станем для нее не более чем мимолетным кивком на улице. Когда-нибудь мы будем стричь ей газон.
Ей бы это чертовски понравилось, не так ли? Платить мне за то, чтобы я приходил к ее дому...
— Она из них, — продолжает он.
Позволяя мне ступить в ее сияющий белый вестибюль, чтобы она могла выписать мне чек...
— А не из нас, — заканчивает он.
Я опускаю руки и срываюсь с места, заметив, как блондинка за столиком выпрямляется, а на ее губах играет улыбка.
Но я резко сворачиваю вправо, направляясь прочь от нее, прямиком к чертовой двери.
— Мейкон! — окликает Арми у меня за спиной.
Следом Даллас кричит:
— Ты куда?
Я достаю ключи из кармана и направляюсь к пикапу, но тут мне в голову приходит мысль, и вместо этого я захожу в дом. Взбежав по лестнице, врываюсь в свою спальню и распахиваю дверцу шкафа. Вытаскиваю чехол для одежды, расстегиваю его и достаю черный костюм, который надевал на похороны родителей.
После этого я перестал на них ходить и больше не прикасался к этим вещам, гордясь тем, что я рабочий человек. Я никогда не хотел выглядеть так, будто пытаюсь казаться лучше остальных жителей Саноа-Бэй.
Не знаю, почему я хочу, чтобы она посмотрела на меня иначе. Я не стыжусь того, что я рабочий. Трейс носит джинсы и футболки. Айрон тоже.
Арми носит рубашки как можно реже, а Даллас знает, что ему дадут только за одну его улыбку.
Я хочу, чтобы она знала: я не такой, как они.
Я вытаскиваю пистолет, который забрал у Мариетт, из-за пояса джинсов и подхожу к тумбочке, собираясь бросить его в ящик, но замечаю, что того, который я там прятал, нет.
Мои братья всегда знали, что он там. Он пролежал там годы.
Она спит в моей постели всего неделю, а он уже исчез.
Полагаю, теперь мне придется поехать за ней. Мне нужно вернуть пистолет.
Я слегка улыбаюсь, бросаю пистолет от Мариетт в ящик на его место и раздеваюсь.
Надеваю костюм, выбираю черную рубашку и черный галстук, провожу пальцами по волосам. Схватив ключи, спускаюсь по лестнице, выхожу за дверь и направляюсь к пикапу. Забравшись внутрь, трогаюсь с места и мчусь через железнодорожные пути в Сент-Кармен.
Разбитая грунтовка сменяется крошащимся бетоном, который постепенно переходит в свежий асфальт, и вместо шума шин под днищем пикапа наступает тишина.
Витрины магазинов темны, дождь мерцает под светом фонарей, словно светлячки, а я смотрю только вперед, проезжая повороты, на которые не сворачивал годами, и предприятия, в которых я никогда не был достаточно хорош, чтобы делать покупки.
Меня до сих пор поражает, что я решил отправить Лив в школу здесь. Я просто знал, что это выход. Я тогда еще не мог себе этого позволить из-за Далласа, а Трейс совершенно не интересовался учебой. К тому же я был в долгу перед Лив.
Мы не росли вместе, поэтому она никогда по-настоящему меня не знала, а я не облегчал ей задачу. У нее были цели, а я хотел, чтобы хотя бы один человек в семье пошел в колледж.
Но я позаботился о том, чтобы она никогда не давала этой школе повода вызывать меня сюда. Я хотел как можно реже ступать на землю этого города.
И вот теперь я здесь... изнываю от жажды по одной из их дочерей.
Я сворачиваю на ее подъездную дорожку, замечаю пару горящих окон и огибаю газон посередине. Шины визжат, когда я резко торможу перед ее дверью.
Выпрыгнув, оставляю ключи в замке зажигания и поправляю галстук.
Нажимаю на дверной звонок.
Смотрю на телефон, проверяя время — 11:03.
Она говорила, что брат с сестрой у бабушки с дедушкой. А если ее мать вернулась пораньше, ну что ж. Значит, мы разберемся с этим сегодня.
В узком окошке сбоку от двери появляется Крисджен, но тут же скрывается из виду.
— Я не хочу тебя видеть! — кричит она.
Я вытягиваю руки и упираюсь в дверной косяк.
— А я хочу видеть тебя!
— Мне плевать!
Она что, блядь, издевается? Она хоть понимает, чего мне стоило приехать в эту дыру?
— Уезжай домой! — кричит она.
Но ее голос звучит отдаленно.
Как будто она отошла от двери.
Хорошо.
Я не трачу время на раздумья. Отпускаю дверной косяк, делаю шаг назад и со всей силы бью своим гребаным дорогим кожаным ботинком по чертовой двери.
Требуется еще два удара, чтобы расщепленное дерево поддалось, и я врываюсь внутрь, видя ее посреди вестибюля; она тяжело дышит, ее глаза широко распахнуты, и она поспешно пятится, увеличивая расстояние между нами.
Сигнализация бьет по ушам, ревя пронзительно и громко.
Я направляюсь прямо к ней.
— Ты с ума сошел? — рычит она.
Боже, она такая милая с этим хвостиком.
— Выключи сигнализацию, — рявкаю я.
Она скрещивает руки на груди, не двигаясь с места.
Я прищуриваюсь; пронзительный визг сигнализации врезается в мозг.
Проклятье...
Звонит телефон, и я перевожу взгляд на стену, где рядом с пультом сигнализации висит стационарный аппарат.
Она продолжает стоять.
— Ответь, — говорю я ей.
Они пришлют охрану, если она этого не сделает.
Но она лишь опускает подбородок, в ее чертовски красивых глазах читается вызов.
Сукина дочь.
— Крисджен...
Телефон звонит еще четыре раза и замолкает. Она ухмыляется про себя.
Развернувшись, она вводит код на пульте, и визг прекращается. Повернувшись ко мне, она сжимает челюсти.
— Время реагирования — около трех минут, — говорит она. — Лучше говори, что хотел, и побыстрее.
— Кто сказал, что я пришел поговорить?
Она качает головой, глядя на меня.
Ублюдок.
Через две секунды я оказываюсь прямо перед ней, хватаю ее за бедра и наклоняюсь к самому лицу.
Она хмурится, глядя на меня снизу вверх.
— Ты недостаточно взрослый для меня.
Я целую ее, беря ее лицо в ладони и скользя по ее губам, жаждая снова в ней потеряться. Я вжимаюсь в нее, и она стонет мне в рот.
Где ее спальня?
Но она отрывает свой рот от моего.
— Я не могу быть тем, что поддерживает в тебе жизнь, — выдыхает она. — Я не могу заботиться о тебе. Я даже о себе позаботиться не могу.
— А я не хочу, чтобы ты обо мне заботилась! — рычу я, прижимая ее к себе. — Я не хочу, чтобы ты варила мне суп, убирала за мной и указывала, что мне есть, а что не пить! Я не хочу, чтобы ты делала то, что делает мать! — я замираю над ее губами, изнывая от голода, и понижаю голос до шепота: — Я хочу, чтобы ты делала то, что делает девушка.
Ее брови сдвигаются от боли, но взгляд, прикованный к моему рту, такой же отчаянный. Горячий, сладкий и сумасшедший.
Но сильный.
Такой сильный.
Я был создан для нее.
— Прикасайся ко мне, — я прижимаюсь лбом к ее лбу. — И целуй меня, и приходи в постель в красивом белье, или без него, или в моих гребаных спортивных штанах — мне плевать, потому что, боже, ты выглядишь в них потрясающе, — я скольжу губами по ее щеке к виску. — И улыбайся мне, когда ты счастлива, и кричи на меня, когда злишься, и катайся со мной на заднем сиденье моего байка под дождем, — я снова возвращаюсь к ее глазам. — Таскай меня на всякую глупую фигню вроде спектаклей и вечеров настольных игр для пар, и засовывай свой язык мне в рот при любой возможности.
Она с шумом выдыхает весь воздух из легких, на глазах наворачиваются слезы, и я вижу улыбку, прячущуюся за ее упрямо сжатыми губами.
Ее взгляд снова падает на мои губы, она подается вперед, и тут...
По ее лицу пробегают красные всполохи.
Она отстраняется, я оглядываюсь и вижу чертовы красно-синие мигалки их местной арендованной полиции.
Я поворачиваюсь к ней, но она отступает, в ее глазах пляшут озорные искорки.
— Не думаю, что эти копы у тебя в платежной ведомости, — дразнит она.
Я иду на нее шаг в шаг.
— Отзови их.
— И позволить им думать, что они могут оставить меня наедине с тобой?
Она пятится, огибая лестницу, а я преследую ее. Входная дверь распахнута, дверная коробка разнесена в щепки. Это явный взлом. Они меня заберут.
— Крисджен... — укоризненно произношу я.
Она ухмыляется.
— Я всё расскажу Трейсу.
Как будто он теперь ее защитник. Она берет меня на слабо.
Я выгибаю бровь.
— Я учил этого парня делиться.
— Ты просто хочешь свою очередь, так?
Мою очередь? Я расплываюсь в улыбке, полицейские мигалки становятся всё ближе.
Она запинается, заметив мое веселье.
— Что?
Я качаю головой.
— Ничего.
Она продолжает пятиться, а я повторяю каждое ее движение.
— А что, если я беременна? — спрашивает она.
Я замираю, сердце начинает биться быстрее.
— Беременна?
— Могла бы быть, — говорит она. — Это был бы ребенок одного из твоих братьев.
Нет.
Не был бы.
— Это был бы мой ребенок, — говорю я ей.
Она со смешком выдыхает.
— Думаешь, Трейс согласился бы, что его ребенок принадлежит тебе?
Ей лучше перестать, блядь, говорить о том, чтобы родить чьего-то еще ребенка.
— Это был бы мой ребенок, — цежу я сквозь зубы. — Трейс сделал вазэктомию, как только ему исполнилось восемнадцать. Он не хочет детей.
Она замедляет шаг. Она этого не знала.
— А Айрон и Арми всегда предохраняются, — сообщаю я ей. — Мне нужно было чувствовать тебя.
— Но ты не кончил внутрь...
Я склоняю голову набок, и она резко замолкает.
Я не кончил внутрь нее... сегодня.
Она сглатывает.
— Ты.
Ага.
Ее дыхание сбивается, она отступает еще на шаг.
— Сукин ты сын. Как ты мог... Почему ты оттолкнул меня? Я была твоей! — она со страданием смотрит на меня. — Я бы стала твоей в одно мгновение. И еще тысячу раз! В тот вечер в гараже, когда мы чинили машину, ты вел себя так, будто я тебе не нужна. Почему ты ничего не сказал?
— Ты знала, что это был я, — я останавливаюсь перед ней. — Ты всегда знала, что это был я. Думаешь, я не заметил тебя еще несколько месяцев назад? Как ты задерживала дыхание каждый раз, когда я входил в комнату? Ты поняла это на следующее утро, когда я сел за стол и разряд прошил твое сердце, потому что он прошил и мое тоже, — я вглядываюсь в ее глаза. — Эта обостренная чувствительность, когда мы рядом. В тот самый миг, когда это случилось, ты поняла, что не хотела бы, чтобы это был кто-то другой.
Она качает головой, словно всё отрицая.
В разбитую дверь стучат.
— Эй, есть кто-нибудь?
— Ты беременна? — шепотом спрашиваю я.
Она просто продолжает лихорадочно качать головой.
— Почему ты ничего не сказал?
— Если ты родишь моего ребенка, Крисджен, от меня уже не сбежишь.
Она смотрит на меня снизу вверх.
— Почему ты не сказал, что это был ты?
И мой взгляд падает на ее розовый рот и эти губы, которые обхватывали меня всего несколько часов назад.
Я так, блядь, изголодался по ней.
— От меня в любом случае не сбежишь.
— Мы входим! — кричит мужчина.
Она облизывает губы, ее взгляд мечется между мной и дверью; я обхватываю ее руками. Рывком открываю дверь под лестницей и заталкиваю нас внутрь.
— Служба безопасности Карстена? — раздается голос охранника из дома. — Дома кто-нибудь есть?
Я закрываю нас в темной каморке и прижимаю ее к стене, ее сдавленный скулеж разбивается о мои губы.
— Эй! — кричит кто-то.
Она открывает рот, но я накрываю его своим.
— Тшш...
Снаружи по мраморному полу скрипят ботинки, слышатся приглушенные голоса, но ее тепло передается мне через руку, и мне вдруг не хватает воздуха. Я хочу быть внутри нее.
— Болотные не должны пересекать пути, — цедит она сквозь зубы.
Но я беру ее голову в руки.
— Теперь ты тоже Болотная, — говорю я. — Ты наша.
Ее глаза наполняются слезами, и я захватываю ее рот; ее стон скатывается мне в горло, когда она сдается и отвечает на поцелуй.
Мужчина снова кричит:
— Служба безопасности Карстена!
Она отрывается от моих губ, тяжело дыша, пока я покусываю ее челюсть, шею, а затем снова эти чертовы губы. Она вздыхает.
— Мейкон...
Я поднимаю ее на руки, заставляя обхватить меня ногами.
— Как я мог сказать тебе, что это я?
Она обвивает руками мою шею, целуя меня.
— Есть кто-нибудь? — кричит охранник; над нами по лестнице топают шаги.
— Ты не слышала, как я вошел в дом в ту ночь, — говорю я ей. — Ты не остановилась.
Я чувствовал себя дерьмово, вошел и увидел ее на диване, такую красивую. Ее рука под пледом. Футболка задрана, ее грудь и кожа...
— То, как ты ласкала себя, — объясняю я, — так всё и должно быть. Так должно быть всегда, когда к тебе прикасаются. Как двигалось твое тело, как ты дышала... — я прикусываю ее нижнюю губу. — Вот ради чего мы живем. Так и должно быть.
Я и раньше видел, как женщины трогают себя, но она была такой нежной. Я чувствовал жар ее тела через всю комнату. На несколько минут я забыл обо всем — обо всех своих проблемах.
— А потом ты заговорила, вытащила все мысли у меня из головы, и мои инстинкты взяли верх, — говорю я. — Я хотел, чтобы ты была под моей кожей, а твой запах — в моей голове. Я не мог соображать. Я сделал то, что мы делаем, когда умираем. Мы бунтуем, и я почувствовал это и в тебе. Мне нужно было обнять тебя.
Она смотрит на меня, в ее глазах столько красоты и любви.
— Я просто не мог позволить этому случиться снова, — говорю я ей. — Я не мог оставить тебя себе и втянуть в свое дерьмо.
— Здесь кто-нибудь есть? — кричит один из охранников.
Она целует меня так нежно, легко скользя губами по моим.
— Я не была создана ни для кого другого, — шепчет она, крепко прижимаясь ко мне. — Я принадлежу тебе.
Женщины любят принадлежать хорошему мужчине.
А хороший ли я мужчина?
— Укуси меня, — прошу я, не отрываясь от ее губ. — Дай мне почувствовать себя между твоими зубами.
Разомкнув губы, она прихватывает мою нижнюю губу зубами. Мой член дергается.
Она наклоняет голову и касается губами уголка моего рта. Едва заметное касание. Мягкое, нежное, быстрое. Я закрываю глаза.
— Еще, — говорю я ей.
Она делает это снова, и под кожей пробегает электрический разряд. Таким же образом она целует меня в щеку. В челюсть, в висок, между бровей, в другой уголок рта...
Ее дыхание, ее пот, ее вкус... всё это проникает в меня.
Я задираю ее футболку, член наливается кровью при виде ее груди. Боже, я хочу ее, блядь, сожрать.
Моя ладонь накрывает одну грудь, и я целую ее, обрывая ее тихий стон.
Ее сиськи прижимаются к моей груди... Я должен взять ее прямо сейчас.
Опустив ее на ноги, я кладу руку ей на живот и вжимаю в стену. Другой рукой расстегиваю пуговицу на шортах и опускаю молнию. Скользя губами по ее виску, приказываю:
— Снимай.
Извиваясь, прижимаясь ко мне, она стягивает шорты по ногам, футболка всё еще задрана над грудью.
— Теперь белье, — говорю я ей.
Не сводя с меня глаз, она стягивает трусики, позволяя им упасть к ногам.
Снова подняв ее высоко, заставляю обхватить меня ногами и несу, укладывая ее на небольшой столик. Рядом сложены запасные стулья для столовой, стоят старые напольные часы и какие-то картонные коробки.
Я сбрасываю куртку, разрываю рубашку и бросаю всё на пол; она выгибает спину, подставляя грудь небу, и выглядит такой, блядь, аппетитной. Опускаю взгляд ниже, мой член болезненно пульсирует при виде того самого места, где ей бывает так хорошо.
С ее губ срывается звук, средний между всхлипом, криком и стоном.
— Мейкон... — умоляет она.
И я опускаюсь, прикусывая нежную плоть ее киски.
— Ах, — вскрикивает она, впиваясь ногтями в свои бедра.
— Эй! — снова кричат мужчины. — Кто это был?
Блядь.
Я вылизываю и пробую ее на вкус, сосу так сильно, потому что не могу остановиться. Я не могу, блядь, остановиться. Кусаю везде, мои зубы ноют от желания чувствовать ее, а затем проталкиваю язык внутрь.
— Ах! — снова кричит она.
— Служба безопасности Карстена! — раздается голос. — Назовите себя!
Твою мать. Могу я, пожалуйста, поиметь эту женщину в гребаном покое?
Расстегнув ремень и распахнув брюки, я притягиваю ее к краю стола, зажимаю ей рот рукой и прижимаюсь головкой члена к ее узкому, влажному входу.
Ее стон вибрирует о мою ладонь, я наклоняюсь, посасывая один сосок, затем перехожу к другому.
А потом толкаюсь, проникая глубоко внутрь.
— Ох, — стонет она мне в ладонь.
Я закрываю глаза; тепло разливается по животу и спускается к ногам. Сердце колотится в груди.
Я скольжу наружу, а затем снова внутрь, снова и снова, всё быстрее и быстрее, пока стол не начинает биться о стену, а ее бедра почти не касаются груди.
Ее сиськи подпрыгивают, а я не могу проникнуть достаточно глубоко.
— Блядь, — выдыхаю я. — Крисджен...
Я целую ее соски, ее горячее дыхание увлажняет мою руку на ее губах; я мягко и медленно поглаживаю большим пальцем ее клитор.
— Хочешь, чтобы я остановился? — спрашиваю я ее.
Она качает головой.
— Будешь слушаться с этого момента?
Она качает головой.
Я улыбаюсь. Ну конечно нет.
Я вколачиваюсь в нее, наклоняюсь, хватаю ее за волосы на затылке и глубоко проникаю в ее рот, целуя.
— Ох, Мейкон, — стонет она, вздрагивая, пока я ласкаю ее клитор. — Боже, я... я...
Она кончает.
— Всё хорошо, — рычу я. — К черту. Кричи.
Я выпрямляюсь, убираю руку с ее рта и жестко трахаю ее, снова и снова насаживая на свой член.
Она вскрикивает, ее тело напрягается, мышцы каменеют, а киска сжимается вокруг меня, пока я скольжу внутрь раз за разом.
— О боже! — кричит она, скользя по столу взад-вперед.
Мой член пульсирует от жара, сперма начинает изливаться, и в горле застревает тяжелый стон.
Но тут в дверь стучат.
— Эй?
Я не останавливаюсь.
Стол бьется о стену, я опираюсь рукой о поверхность, продолжая двигаться в ней. Ее тело обмякает, когда оргазм идет на спад.
— Минуточку! — рявкаю я на копов.
— Кто это? — кричит один. — Что здесь происходит?
— Мы еще не закончили! — кричит она, запрокидывая голову. — Пожалуйста, еще минуточку!
Я задыхаюсь, изливаюсь и издаю тяжелый стон, кончая внутри нее и продолжая толкаться.
— Блядь, — я откидываю голову назад, скользя внутрь и наружу всё медленнее, пока разрядка растекается по телу и всё начинает расслабляться.
Но, прежде чем мы заканчиваем, она садится и обхватывает меня руками, ее волосы, влажные от пота, падают на лицо; она целует меня.
Я обнимаю ее, касаясь везде, куда могу дотянуться. Боже.
Она отстраняется, но держит свои губы в дюйме от моих.
— Я...
Но что бы она ни собиралась сказать, слова замирают на ее губах, и я понимаю.
Слов нет.
Кроме того, что я хочу сделать это с ней еще тысячу раз. И медленнее, гораздо медленнее.
Я отступаю на шаг, застегивая брюки; она спрыгивает со стола, поспешно натягивая мою черную рубашку с оторванными пуговицами.
Она открывает дверь и выходит, а я остаюсь позади, застегивая ремень.
— Мисс Конрой, вы в порядке? — слышу я вопрос одного из полицейских.
— Да, всё отлично, — со смешком отвечает она. — Мне правда очень жаль. Мой парень... Ну...
— Ваш парень? — переспрашивает второй.
Я распахиваю дверь до конца и вижу, как охранники замечают меня, когда я встаю рядом с ней.
— Мейкон Йегер, — говорит один из них.
Я знаю его, но не помню имени. Зато они оба знают меня.
— Всё... нормально? — спрашивает тот, которого я узнал.
— Да, — я киваю, закидывая руку ей на плечи, чтобы они поняли, что мое. — Извините. Это моя вина.
Они переводят взгляд на выломанную дверную коробку позади нас, а затем снова на нее.
— Вы уверены?
Она прижимается ко мне и по-собственнически кладет руку мне на живот.
— Я в порядке, — я чувствую, как она краснеет. — Спасибо.
Они мнутся, но в конце концов кивают и начинают разворачиваться.
— Нам придется позвонить вашим родителям и сообщить о вызове, — говорит один из них, направляясь к двери.
Крисджен кивает:
— Удачи вам с этим.
Она идет к лестнице, бросив на меня взгляд.
— Я буду в душе. Поторопись.
Я опускаю взгляд на ложбинку груди, выглядывающую из-под распахнутой рубашки, которую она не потрудилась запахнуть, и чувствую, как тело снова обдает жаром.
Я поворачиваюсь к охранникам, на их лицах мелькает насмешливое понимание. Иду за ними, провожая до выхода.
— Я заблокирую дверь.
— И не вздумайте сегодня еще и пожарную сигнализацию включить, а? — подшучивает один из них на прощание.
И я не могу сдержать ответной улыбки.
— Постараемся.
Ее полупрозрачные занавески светятся белым в льющемся в комнату лунном свете; я прижимаю ее к себе, глядя на кровать с балдахином.
Белая ткань драпируется вокруг каркаса и спадает по четырем столбикам, словно кровать из какой-то сказки.
Ее простыни на ощупь как вода. Мягкие, драгоценные и нежные, как облако для куклы.
— Мне нужно отвезти тебя домой, — говорю я ей, пропуская пальцы сквозь ее волосы. — Эта спальня действует мне на нервы.
Она тихо смеется, но не поднимает голову с моей груди.
— Почему?
— Она напоминает мне, что ты и близко не моего возраста, — я смотрю на всю эту ткань. — О чем я часто забываю, учитывая то, что я только что с тобой делал.
Ради всего святого, у нее на прикроватной тумбочке всё еще лежит учебник по математике. Мне как-то не по себе от того, как она только что скакала на мне задом наперед.
Она поднимает голову.
— Ты когда-нибудь был с кем-то, у кого с тобой разница в тринадцать лет?
Я почти улыбаюсь, потому что нет, не был; но улыбка почти сразу меркнет. На самом деле, это неправда.
Она смотрит на меня, ее собственное веселье угасает.
— Прости, — говорит она.
— За что?
Она опускает глаза, открывает рот, чтобы что-то сказать, но снова закрывает. Я напрягаюсь.
Она сглатывает.
— Арми... рассказал мне, эм... — она встречается со мной взглядом. — Он рассказал мне о муже с женой, которые сделали вам обоим предложение.
Я еложу, отводя взгляд.
Но не могу пошевелиться. Она лежит на мне.
— Он не вдавался в подробности, — продолжает она, — но в конце концов я поняла, что ты, должно быть...
— Я чист, — говорю я. — Если ты об этом беспокоишься.
Она не отступает.
— Я не беспокоилась, — говорит она мне. — Я знаю, что ты никогда не подверг бы меня опасности.
Но она продолжает пристально смотреть на меня, и комната внезапно кажется слишком маленькой.
— Скольким? — спрашивает она меня.
Я стискиваю зубы, сжимая их на долю секунды.
— Я не хочу об этом говорить.
Но она давит на меня:
— Сколько раз ты это делал?
— Что я сказал, Крисджен?
Она замолкает, но даже несмотря на то, что я обнимаю ее, она кажется сейчас такой далекой.
Прошлое — это депрессия. Я не могу его изменить. Зачем вообще об этом думать?
Может, в конце концов у нас всё было бы хорошо, если бы я не зашел так далеко, но что, если бы нет? Я позаботился о своей семье, и сделал бы это снова.
Может быть.
Я не знаю.
Мне становится трудно дышать, и, не задумываясь, я прижимаю ее к себе крепче.
Трудным был не сам секс. Мне просто не нравилось, что меня не замечают. Я не был для них человеком. Они никогда бы не заговорили со мной на людях. Никогда бы не придержали дверь для моей сестры и не вспомнили бы обо мне после того, как я покинул их постель.
Я закрываю глаза, тяжело дыша, и утыкаюсь подбородком ей в макушку.
— Нескольким, — наконец отвечаю я шепотом.
— Нескольким — это трем, или нескольким — это десяти?
В горле пересохло.
— Нескольким — это шести, — говорю я.
Я жду следующего вопроса, но она просто лежит, перекинув руку через мою грудь и положив ладонь мне на плечо.
Я делаю глубокий вдох.
— Она рассказала об этом своим подругам, — говорю я Крисджен. — Это не продлилось дольше пары месяцев. Я получал наличные и тратил их на покупку других вещей, которые был не прочь продать.
Парочка из них были добры ко мне. Они хотя бы, блядь, разговаривали со мной, и стало ясно, что они так же несчастны в своей жизни, как и я. У них было свое дерьмо, с которым приходилось справляться, и мы могли на какое-то время забыть о нашей жизни.
Но некоторые другие... Иисусе.
В Заливе в то время всё было таким мрачным. Одна из женщин в Сент-Кармен хотела, чтобы я притворялся ее сыном. Другой нравилось бить меня. Много.
— У меня и раньше бывали периоды, когда я чувствовал себя скверно, но боже, — продолжаю я, — выходя из того первого дома, я чувствовал себя уродливым куском дерьма, Крисджен. Я никогда не чувствовал себя таким ничтожеством.
В детстве я тоже бунтовал, как и мои братья, но только не через секс. Никогда через секс. Секс был важен. Это всегда было моим пунктиком. Мне нужна была эмоциональная связь.
— Я мог смыть это с тела, — говорю я ей, — но не из головы, и я оказался в яме, из которой никогда бы не выбрался. Я ненавидел быть здесь. Ненавидел видеть этот мир, — я просто продолжаю говорить, изливая душу и выплескивая всё это, потому что если она будет знать, то будет знать больше, чем даже Арми, а я хочу, чтобы она знала меня лучше всех.
— Я не мог оплатить счета, — продолжаю я. — Даллас пил, Лив и Трейс постоянно дрались... Дом обрушивался мне на голову каждый раз, когда я входил в чертову парадную дверь, — я сглатываю ком в горле. — Это был не первый раз, когда я об этом думал, но... это был первый раз, когда я действительно хотел это сделать.
Как гребаный трус. Когда ты чувствуешь себя дерьмово, трудно вспомнить время, когда тебе было хорошо; и я уходил от каждой из этих женщин с мыслью, что жизнь всегда будет такой.
Она не была такой, и бывали хорошие дни, но иногда я так устаю.
— Он смотрел на всё это блядство от начала до конца, — бормочу я. — Инструктировал меня, как с ней обращаться. Как быть с ней грубым. Говорил, что я должен с ней делать, куда целовать, как сильно...
Я чувствую, как ее слеза падает мне на грудь.
Я с шумом выдыхаю, зарываюсь рукой в ее волосы, нежно сжимая их.
— Поэтому я прятался в своей голове и думал о ком-то другом. О другой девушке.
— О ком?
Я пожимаю плечами:
— Ни о ком конкретном. О Святой. О той, кого мне не положено иметь. О ком-то милом и невинном, — я глажу ее по голове. — Всегда с солнечным светом в глазах и улыбкой, от которой веет теплом, — я провожу большим пальцем по ее щеке. — Просто я не знал, что она настоящая.
Она поднимает голову, глядя на меня.
Мой взгляд смягчается.
— Я мечтал о тебе очень долго.
Ее добрые глаза улыбаются мне.
— Ну, во всяком случае, лет с десяти-одиннадцати.
— О, Иисусе Христе.
Она смеется, забирается на меня и садится верхом. Ей просто необходимо было напомнить мне, сколько ей было лет, когда мне было двадцать четыре.
Опираясь на одну руку, она берет меня за лицо и смотрит мне в глаза:
— Жизнь в конце концов тебя убьет.
Я смотрю на нее снизу вверх.
— Она убьет нас всех, — говорит она. — Но ты монстр, слышишь меня? Им придется вырывать тебя из этого мира силой. Ты силен духом, силен телом, и ты... — она пронзает меня таким жестким взглядом, что у меня перехватывает дыхание. — Ты. Не. Останавливаешься. Ты никогда не остановишься.
Я не моргаю.
— Они все будут знать... — говорит она мне, — что если ты не мертв, значит, ты еще не закончил.
Я резко вдыхаю, ловя ее губы, когда она наклоняется ко мне. Я целую ее, выгибаясь навстречу; сила ее губ проникает через мои, врывается в голову и растекается по телу.
Я твердею под ней, и она тянется вниз, сжимая мой член в руке.
— И я не такая уж милая и невинная, — дразнит она.
Я шумно вдыхаю, когда она начинает поглаживать меня; я хватаю ее за задницу обеими руками, вжимая в свое тело. Боже, я мог бы трахнуть ее еще десять раз за эту ночь.
Но я встречаюсь с ней взглядом, наклоняясь, чтобы укусить ее за губу:
— Ты не милая и не невинная? Вот как? — поддразниваю я.
Я отстраняюсь, видя ее разочарованный взгляд, когда я снова откидываюсь на кровать. Беру мягкую игрушку между ее подушками и поднимаю ее.
— А это что за херня?
Она садится, демонстрируя свое прекрасное голое тело, но с таким милым и невинным выражением лица:
— Тако, — она выхватывает его у меня, собственнически прижимая к груди. — В смысле, это же очевидно.
Я беру еще одну, которую она тут же забирает.
— Буррито, — говорит она.
И еще одну.
— Брокколи.
Она выхватывает их все, и у меня возникает искушение спросить, что заставило ее купить плюшевую брокколи, но тогда она мне расскажет, а мне, честно говоря, всё равно, лишь бы она не таскала их в нашу кровать дома.
Я отбираю у нее игрушки и отбрасываю в сторону. Взяв ее за бедра, я приподнимаюсь и беру в рот ее сосок, одновременно входя в нее в четвертый раз за ночь.
Она тяжело дышит, двигаясь вверх-вниз по моему члену.
— Я бы отругала тебя и сказала, что нам пора спать, — говорит она мне.
— Но я снова твердый.
— А я та, кто о тебе заботится.
Я прижимаюсь губами к ее губам, просовывая язык ей в рот, умирая от желания получить еще. Еще и еще.
— Плыви ко мне, — говорит она.
Еще.
Я не останавливаюсь. Я никогда не остановлюсь.