Мейкон

Арми захочет вернуть ее. Он помалкивал о том, что она спит в моей комнате, потому что знает: со мной что-то происходит, но он всё еще хочет ее. И заботится о том, чтобы я видел каждый раз, когда она позволяет ему прикоснуться к себе.

Я с шумом выдыхаю, опуская голову под горячие струи душа. Аромат свечи, горящей на раковине, заполняет ванную, смешиваясь с запахом магнолий, влетающим в окно над моей головой. В памяти всплывает картинка: я мчусь на своем первом мотоцикле по побережью, солнце слепит глаза. Девушки в купальниках на пляже. Красный парус далеко в море.

Я и забыл об этом.

Но этот запах напомнил. Не знаю почему.

Это был хороший день. Кажется, мне было семнадцать. Свобода.

Крисджен говорит, что ей просто нравится свет огня, но я знаю, что ароматы вроде эвкалипта люди используют для снятия стресса, и она делает это ради меня. Она жжет и другие свечи, которые пахнут мятой и цитрусами, часто включает музыку и держит окна открытыми, чтобы свежий воздух гулял по дому. Вся эта чушь с ароматерапией — словно это может меня починить, но...

Это пробуждает воспоминания, и все они приятные. В любой момент я могу почувствовать себя двенадцатилетним, крадущимся с Арми и Айроном в полночь, чтобы полазать по деревьям.

И в доме правда стало лучше. Он снова дышит. Мне нравится возвращаться домой, и даже мои братья кажутся счастливее. Они берут дела на себя — Трейс наконец-то убрал газонокосилку, — но я не знаю, рад ли я тому, что они активизировались. Они делают это, потому что волнуются за меня.

Я не хочу, чтобы они вели себя так, будто я не сильный.

Я вдыхаю аромат, втягивая его снова и снова; воспоминание о том дне на солнце, у моря, когда я мчался сквозь ветер. Отличный летний день.

Сжав ручку душа, я готовлюсь и резко поворачиваю ее вправо. Задерживаю дыхание — требуется всего пара секунд, чтобы вода сменилась с горячей на ледяную. Подставив шею под струю, позволяю ледяной воде покрыть спину, а затем поднимаю голову, окатывая лицо. Выдыхаю, в голове проясняется. Боже, как же это помогает. Теперь я делаю так каждый раз, когда принимаю душ.

Она умная. И да, мне нравятся ее нелепые свечи.

Я упираюсь руками в стену, позволяя воде стекать по груди. Мне нравится ее девчачья музыка, и то, как она поет Дексу, и то, как ее тело выглядит в моих спортивных штанах. И то, как ее ступни свернулись калачиком у моих ног, когда я проснулся сегодня утром.

Опускаю взгляд и вижу, что мой член твердый.

Я бью рукой по крану, перекрывая воду, и хватаю полотенце. Быстро вытеревшись, одеваюсь: натягиваю джинсы и достаю футболку. Перекидываю ее через плечо, вытирая волосы. Пересекая комнату, останавливаюсь и смотрю на кровать: простыни смяты, на подушках всё еще видны вмятины от наших голов.

Медлю лишь мгновение. Подхожу, натягиваю постельное белье, разглаживая его, и взбиваю подушки. Не по-армейски, но лучше, чем вчера.

Делаю глубокий вдох. Окей.

Спускаясь по лестнице, я останавливаюсь на полпути, оглядываясь и прислушиваясь. В доме тихо.

Ни звука.

Продолжаю спускаться, по пути проверяя время на напольных часах в холле. Десять минут восьмого.

Обычно в это время они еще не уходят.

Захожу на кухню и вижу, как Крисджен достает сковороду из духовки.

Волоски на руках встают дыбом, и я не уверен, то ли от запаха стейка, то ли от того, что смотрю на нее.

Она улыбается мне, берет щипцы и перекладывает рибай на тарелку.

Я наливаю чашку кофе.

— Где все?

Она вздыхает.

— Они в спешке уходили, когда я встала, — говорит она. — Позже обещают дождь, поэтому они хотели закончить все дела до его начала.

Они хотели закончить все дела...

Иисусе, блядь, Христе. Они что, все пытаются заставить меня гордиться ими или типа того?

Она протягивает мне тарелку, и я смотрю на нее, отвечая:

— Я не...

Но потом останавливаюсь, закрыв рот. Глядя на мясо и растекающийся вокруг него сок, я заставляю себя отпустить ситуацию. Последовать ее примеру.

— Спасибо, — шепчу я.

Она ничего не говорит, просто возвращается к посуде; я несу еду к столу и сажусь, пока она кладет нож и вилку рядом с тарелкой.

Я втыкаю вилку в стейк, и мой желудок урчит от того, каким нежным кажется мясо. Во рту скапливается слюна.

Я откусываю кусочек; от вкуса и легкой корочки я почти, блядь, стону. Иисусе. Торопливо отрезаю еще один кусок, пока жую и глотаю первый.

Она ставит передо мной стакан и собирается уйти, но я зову ее обратно.

— Можешь перелить это в кофейную кружку или во что-то еще? Я не могу позволить людям видеть, как я пью розовый смузи.

Она фыркает, пытаясь сдержать смех, берет стакан и несет его обратно на кухню. Достает кружку и переливает фруктовый напиток.

Я откусываю еще кусок и запихиваю в рот следующий, пока она исчезает в кладовой. Выпиваю половину смузи залпом; ветерок колышет занавески рядом со мной.

Беру еще кусочек и, подняв глаза, вижу Арми — полураздетого и застывшего в проходе между кухней и гостиной.

Я сглатываю.

— Ты всё еще здесь?

Он открывает рот, затем закрывает, бросив взгляд в сторону кладовой, где Крисджен перебирает банки и коробки.

— Ухожу через пару минут, — говорит он.

Я отрезаю последний кусок мяса, пульс в шее учащается. Он надеялся застать ее одну. Сегодня она не работает, поэтому он остался, чтобы потрахаться.

— Я думал, ты едешь на пристань, — говорит он.

— Так и есть.

Выходит Крисджен, неся несколько банок, и ставит их на столешницу.

— Приве-ет, — напевает она Арми.

Он смотрит на нее.

Я смотрю на него.

Он смотрит на меня.

Она снова ныряет в кладовую, а я проглатываю последний кусок.

— Сегодня она едет со мной, — говорю я, не подумав. — Эймсу понравится смотреть на что-то красивое.

Я встаю, отношу тарелку в раковину, а затем беру напиток. Я не хочу, чтобы она оставалась дома без меня, и у меня нет времени размышлять, почему. Подумаю об этом позже.

Подхожу к нему.

— Ты ел? — спрашиваю я.

Он качает головой.

Я протягиваю ему смузи.

— Допей это. Она подмешивает туда кейл или еще какое-то дерьмо и думает, что я не замечаю.

Он берет кружку, на его губах мелькает тень улыбки.

Он должен был бы сразиться со мной за ее внимание. У него есть на это полное право, но я рад, что он почти никогда не перечит. Было время, которое длилось гораздо дольше, чем следовало, когда мне просто нужен был один человек, который делал бы то, что я ему говорю. Один человек, о котором я знал: он всё выполнит.

Арми — это самые долгие отношения, которые у меня когда-либо были. И я знаю, что у него в долгу.

Завтра я верну ее. Только еще одну ночь.

Я натягиваю футболку, беру ключи, захожу в гараж и сдергиваю брезент со своего мотоцикла.

Два часа спустя мы подъезжаем к пристани.

Она снимает шлем и откидывает голову назад, ее волосы рассыпаются по плечам, как покрывало. С огромной улыбкой на лице она хихикает:

— Всегда мечтала это сделать.

Я никак не реагирую, но внутри улыбаюсь шире, чем готов признать. Она такая невинная. В этом есть что-то милое, чистое и трогательное, и почему-то немного раздражающее тоже. Хотел бы я, чтобы хоть что-нибудь делало меня таким же счастливым, как ее — разыгрывать сценку из рекламы шампуня.

Я забираю ее шлем, вешаю на руль и расстегиваю свою кожаную куртку.

— У нас, наверное, хватит запчастей, чтобы собрать еще один байк, — говорю я. — Если хочешь научиться водить.

— Нет, — тут же отвечает она, обходя мотоцикл и подходя ко мне. — Мне нравится ездить с тобой.

Я сжимаю челюсти, пытаясь скрыть то, что мне вдруг стало трудно дышать. Она стоит рядом со мной в коротком, обтягивающем белом платье, которое держится на одной бретельке на левом плече, оставляя второе открытым; ее губы накрашены розовым.

Она берет меня под руку с внутренней стороны и смотрит на меня. У меня всё ноет.

Я веду ее по причалу; рыбацкие лодки покачиваются на волнах, а вдалеке стоят на якоре яхты. Свет тускнеет, когда облако закрывает солнце, и я вижу, как Гарретт Эймс сходит с палубы своей пятидесятисемифутовой моторной яхты и направляется к нам, пряча телефон в нагрудный карман.

— Честно говоря, я ожидал другого, — говорит он. — Арми, кажется?

Его голубые глаза блестят так, словно я его очень забавляю.

— Мисс Конрой, — он переводит внимание на Крисджен. — Вы выросли.

Он окидывает ее взглядом с ног до головы, а я снимаю ее руку со своего предплечья и беру ее ладонь в свою.

Джером Уотсон подходит сзади него, и я чувствую, как пальцы Крисджен сжимают мои.

— Нам стоит присесть, — говорит Эймс, указывая на ресторан наверху по лестнице. Посетители сидят вдоль панорамных окон за столиками с льняными скатертями, которые вызывают у меня дискомфорт.

— Нет, — отвечаю я.

Эймс изучает меня взглядом.

— Встреча на доках и всё такое — это выглядит подозрительно.

— Моя лодка, — я указываю на сорокачетырехфутовый катер с каютой справа от нас. — Ничего выдающегося, но мы могли бы немного отплыть. Подальше от чужих глаз.

— Чтобы через неделю мое тело нашли выброшенным на берег? — парирует он.

Я склоняю голову набок:

— Я пришел сюда не с армией. А всего лишь с одной маленькой девочкой.

Я знаю, что она далеко не маленькая девочка, но Гарретт Эймс считает всех женщин глухими, тупыми и слепыми. Уверен, что для него она не имеет никакого значения.

Но всё же Крисджен дразнит:

— Вы хотите сказать, что я не знаю, как справиться с одним мужчиной? Я могу справиться с множеством мужчин.

Я смеюсь, удивляя самого себя. Взгляд Джерома мечется от нее ко мне, и я сжимаю ее руку.

— Я знаю, насколько ты смертоносна, — говорю я ей.

Стерев улыбку с лица, я фокусируюсь на Эймсе.

— Вы хотите двести акров, — говорю я, переходя к делу. Я не хочу находиться здесь дольше, чем необходимо.

— Плюс-минус, — отвечает он. — В обмен вы получаете одобрение городского совета на ваши разрешения. И вдобавок право на заключение контракта на строительство.

Всё это я мог бы получить в любой момент, когда бы захотел. В Саноа-Бэй появятся улицы. Нормальные асфальтированные улицы. Наконец-то.

Но я предпочитаю ни на кого не давить в этом вопросе, поэтому позволю ему думать, что он может достать для меня то, чего я сам достать не могу.

— Зачем вам эти земли? — спрашиваю я.

— Под поле солнечных батарей. А вам зачем разрешения?

— Инфраструктура.

Он одаривает меня одной из тех улыбок, которые говорят «благослови тебя господь». — Это всё равно что заправлять постель в горящем доме, не так ли?

Я скрежещу зубами. Они несут эту чушь годами. А мы всё еще здесь. Я не отдал землю. Не отдал ни единого акра.

Джером делает шаг вперед, разглядывая меня:

— Союз с Коллинзами, возможно, и даст тебе немного передышки, но союз с ней... — он указывает на Крисджен. — Не даст тебе ничего с Конроями.

Я почти шепчу.

— Не поэтому она нам нравится, — дразню я.

Моя сестра встречается с Клэй, и отец Клэй щедро предлагал помощь и дергал за нужные ниточки, но я никогда об этом не просил. И хотя я ценю всё, что делает мою жизнь проще, я бы прекрасно справился и сам.

Гарретт Эймс не отрывает от меня взгляда, и я знаю, что он собирается пригрозить мне или скорректировать мою реальность так, словно я не понимаю, что всё, что у меня есть, станет его, если я однажды просто исчезну.

Но прежде, чем кто-либо успевает что-то сказать, подает голос Крисджен:

— Разве штат не предлагает налоговые льготы за землю, выделенную под солнечную энергию?

Да, но... И тут я понимаю, к чему она клонит.

— Верно, — я смотрю на Эймса. — Акр — это примерно... сорок три тысячи квадратных футов. Это равно более чем четыремстам киловаттам солнечных панелей, умноженным на двести акров. Речь идет о проекте коммунального масштаба.

— Вы могли бы просто арендовать землю вместо этого, — щебечет Крисджен, так невинно. — В конечном итоге это принесло бы вам больше денег, чем заплатят они.

Я улыбаюсь:

— Очень верно.

Глаза Эймса жестко впиваются в нее, затем он делает шаг ко мне.

— Меня интересует только то, чем я могу владеть. Мне не нужен арендодатель, — цедит он. — У тебя есть то, что нужно мне. У меня есть то, что нужно тебе. Подумай об этом. У тебя есть неделя. А потом я перестану делать вид, что ты вообще имеешь какое-то значение во всём этом.

Впервые за долгое время я чувствую силу в своих руках. Под кожей пульсируют огонь и жар, и я надеюсь, что он попытается.

Он делает последний шаг ко мне, понижая голос:

— И я знаю, что Даллас любил трахать моего сына, — говорит он мне.

Крисджен резко переводит взгляд на меня.

— Каллума? — бормочет она.

Ага. Каллума Эймса. Ее одноклассника и высокомерного, хищного куска дерьма.

Однако я не отвечаю вслух. Не мое дело выставлять напоказ личную жизнь Далласа. Я просто рад, что это продлилось всего месяц, и что Гарретт Эймс хочет, чтобы об этом никто не знал, не меньше моего.

Каллум, его типичный американский сынок-студент и придурок, хотел, чтобы все думали, будто он спит с девчонками, но на самом деле он хотел моего брата.

Но Далласу тоже было всего семнадцать, когда он связался с Каллумом. Не знаю, смог бы я вытащить его из этого, если бы отец Каллума решил принять меры.

К счастью, Каллум уехал в колледж, и я надеюсь, что он никогда не вернется. А если и вернется, то ничем хорошим это не кончится. Он был не в восторге, когда мой брат всё закончил.

— Если они когда-нибудь снова прикоснутся друг к другу, — предупреждает Эймс, — в Залив наведаются люди, которым платят наличными и которые знают, как заставить исчезнуть даже кости. А следом за ними приедут бульдозеры. Знаешь, что лучше двухсот акров? Две тысячи.

Он отступает, повторяя еще раз:

— У тебя есть неделя.

Он разворачивается и направляется к лестнице, Джером медленно следует за ним.

— Вам не выжить, — говорит он нам. — Это знают все, кроме вас.

Он отворачивается, и они оба поднимаются по лестнице в ресторан.

Всё еще держа Крисджен за руку, я твердым шагом иду обратно к мотоциклу.

Я хочу, чтобы он подавился каждой песчинкой в Заливе.

И я хочу этого прямо сейчас. Я не могу воевать с этим парнем еще десять лет.

Мы удерживали землю, но ничего не становится лучше, а должно, иначе я вообще не понимаю, ради чего всё это было.

Мне нужно что-то менять.

— Поле солнечных батарей? — спрашивает Крисджен.

— Да, это чушь собачья.

Такие люди, как он, владеют нефтяными вышками, а не экологически чистой энергией. Эта земля нужна ему для чего-то другого.

Мы подходим к мотоциклу, и я протягиваю ей шлем.

— Ты мог бы получить разрешения в два счета, — она держит шлем одной рукой, закручивая волосы, чтобы они поместились внутрь. — У тебя все люди у власти на крючке.

Откуда она это знает? Кто-то рассказал ей про камеры?

Тем не менее...

— Но они не все об этом знают, — указываю я. — Когда узнают...

— Они станут более агрессивными.

— Именно. Они не будут сидеть и ждать, пока я нанесу удар.

В ее глазах вспыхивает тревога.

— Они убьют тебя?

Я не отвечаю, просто сажусь на байк.

— Не позволяй им, — говорит она.

Не позволяй им?

— Думаешь, я бы...

— Ты знаешь, о чем я.

Я замираю, глядя на нее. «Не облегчай им задачу», — имеет в виду она. Словно я ищу смерти.

— Я знаю, о чем ты, — говорю я ей, стараясь, чтобы мой голос звучал мягко.

Начинает накрапывать дождь; капли падают на ее кожу и белое платье, заставляя их почти искриться.

Я слабо улыбаюсь ей:

— Ты выглядишь красивой.

Она надевает шлем, застегивает его, а затем слегка приподнимает платье, ровно настолько, чтобы забраться на сиденье позади меня.

Она крепко обхватывает меня руками.

— Не волнуйся, Крисджен, — я завожу мотоцикл. — Такие люди не станут моим концом.

Я убираю подножку, оглядываясь через плечо:

— А ты отныне не покидаешь Залив без сопровождения, — требую я. — Теперь ты мишень, как и все мы, и неизвестно, что они могут сделать.

— Ты позволяешь Лив, Клэй и Арасели приходить и уходить, когда им вздумается.

Блядь.

— Ты думаешь, я не могу постоять за себя, — продолжает она. — Я могу, когда захочу.

Но я не собираюсь об этом спорить:

— Ты не покидаешь Залив без мужчины.

Дождь усиливается, капли всё быстрее летят к земле; я откидываю голову назад, чувствуя прохладную воду и прекрасную, желанную тяжесть ее тела, прижавшегося к моему.

Как якорь.

— Ты не против, если мы просто немного покатаемся? — спрашиваю я ее. — Под дождем?

Она промокнет до нитки, но почему-то я знаю, что именно это ей и нравится.

И, верная себе, она отвечает:

— Всю ночь, если хочешь.

Я трогаюсь с места, и впервые за долгое время мне не хочется быть нигде в другом месте.