Крисджен

Если то, как Мейкон решает проблемы этого парня, работает, то все поверят, что это правильно.

Знания, навыки, талант, упорный труд — всё это помогает, но какая часть результата в итоге зависит просто от слепого случая? Шансы пятьдесят на пятьдесят? Этот человек мог бы протрезветь, обрести внутренний покой, стать сильнее...

А мог бы и навредить себе. Мейкон постоянно играет с вероятностями. Знает ли хоть кто-нибудь здесь, насколько хрупка эта игра?

Нет.

Они доверяют ему.

Они вверяют всю свою безопасность одному человеку, потому что именно благодаря ему им есть что есть, когда они теряют работу, и есть где жить, когда оплата медицинских счетов съедает всю зарплату.

Я вытягиваю шею под струей душа, заколов волосы на макушке и позволяя горячей воде стекать по спине и ногам. Что я вообще знаю, верно? Я не росла здесь, среди этих трудностей. У него есть причина не смотреть на меня и не разговаривать со мной.

Шторка душа отодвигается, и я вскидываю голову, видя, как ко мне в кабинку шагает абсолютно голый Трейс.

У меня округляются глаза.

— Выметайся!

Он снова задвигает шторку, протягивая руки вокруг меня, чтобы почувствовать воду.

— Трейс, — цежу я сквозь зубы. — Выметайся!

— У меня свидание, — ворчит он.

— Прямо сейчас!

Он отодвигает меня в сторону и откидывается под струи воды, моча волосы.

— Я быстро.

Я выгибаю бровь, отодвигаясь от него так далеко, как только могу. Мой взгляд падает на его вялый член.

— Ты всегда так говоришь.

— Ауч.

Его беспечность, с которой он закрывает глаза и приглаживает волосы под водой, заставляет меня чувствовать... не знаю.

Словно нам по четыре года, мы лучшие друзья, и наши мамы купают нас вместе.

Он начинает намыливать голову шампунем, а я беру мочалку и вспениваю на ней мыло. Поспешно мою руки, заднюю часть шеи, живот и грудь, и поднимаю глаза, замечая, что он наблюдает именно за этой частью. Он ухмыляется, а я снова опускаю взгляд и вижу, что он твердеет.

Я отворачиваюсь.

— Можешь смотреть, — дразнит он. — Я знаю, что я больше Арми. И Айрона тоже.

Ой, да ладно.

— Ведь больше, правда? — воркует он.

Уф-ф.

Я отворачиваюсь в другую сторону, ставлю ногу на край ванны и намыливаю ее, а затем проделываю то же самое с другой. Мы меняемся местами; я споласкиваюсь, беру душевую лейку и смываю мыло со спины. Он тянется вокруг меня, чтобы ополоснуть руки.

И остается там, у меня за спиной.

— Знаешь, я люблю тебя, — говорит он.

Я замираю.

— Ты была ко мне очень добра, — он берет лейку и споласкивает мой позвоночник и заднюю часть рук. — Мне нравилось, как твое лицо озарялось, и ты всё время улыбалась; мне правда нужно было, чтобы кто-то мне улыбался. Я делал вид, что мне всё равно, но ты незаменима.

Мое сердце согревается, подбородок слегка дрожит.

— Я рад, что это он, — вздыхает он, оставляя легкий поцелуй на моем виске. — Арми хороший. Он не настолько глуп, чтобы отпустить тебя.

Я вешаю мочалку на крючок, а он возвращает лейку на место.

Я улыбаюсь сама себе, отшучиваясь:

— Ну, он знал, что из меня выйдет хорошая официантка. Держу пари, ты рад, что ему в голову пришла блестящая идея предложить мне работу. Теперь ты можешь видеть меня каждый день.

Он тихо смеется, снова отодвигая шторку.

Я выключаю воду.

— Вообще-то, это был Мейкон, — говорит он.

Я замираю; он выходит, берет полотенце и оборачивает его вокруг талии.

— Что? — шепчу я.

Он кивает.

— Да, это он послал за тобой Арми в ту ночь. Он велел ему вернуть тебя.

Он бросает мне полотенце, я ловлю его, но продолжаю смотреть в пол. Почему Арми мне этого не сказал?

— И я так рад, что он всегда делает то, что велит наш старший брат.

Я едва слышу его смех, а затем он уходит.

Погруженная в свои мысли, я выхожу из ванной в полотенце, надеваю пижаму и вытаскиваю шпильки из волос, позволяя прядям рассыпаться по спине.

Я стою у окна, наблюдая за Мейконом снаружи в темноте, как он бродит по руинам старого крыла.

Может быть дюжина причин, почему он хотел видеть меня здесь. И ни одна из них не обязательно означает, что я ему нравлюсь. Единственное, что я знаю точно, — это то, что он загадка для всех, особенно для тех, кто его знает.

Я слежу за тем, как он бродит от окна Лив до окна Арми; лунный свет окрашивает в синие тона разросшиеся вокруг него сорняки и пальмы.

Я не видела его с тех пор, как сегодня днем работал пресс.

Он стоит под стропилами, на старом участке пола, выложенном разбитой глиняной плиткой, сквозь которую проглядывают куски дерева и цемента. Неподвижный и тихий, он смотрит вдаль, как делает это постоянно.

Но тут я замечаю, как он склоняет голову.

Словно видит что-то в темноте.

Я прослеживаю за его взглядом, но отсюда ничего не вижу. Он делает шаг, потом еще один, медленный и тихий, а затем... в один резкий разворот подбегает Арми с палкой или веткой и проводит ею по земле. Змея отпрыгивает в двух футах от того места, где стоит Мейкон, и я резко вдыхаю, слыша крик Арми даже сквозь стекло.

— Иисусе Христе, мужик! — орет он на брата. — Какого хрена?

Мейкон просто стоит.

— Мейкон? — Арми трясет его за плечо. — Ты в порядке? Что ты делаешь?

Встревоженный взгляд Арми впивается в лицо брата, и я вижу, как тяжело он дышит. Не думаю, что пульс Мейкона хоть как-то изменился.

Я с трудом сглатываю. Не могу пошевелиться.

Их жизни волнуют его больше, чем его собственная.

Парни думают, что я ушла на работу. Я жду в комнате Лив, пока не вижу, как все пикапы уезжают вниз по дороге в сторону Сент-Кармен, а затем замираю у двери, положив руку на ручку.

Я прислушиваюсь к нему.

Внизу что-то с грохотом захлопывается, и я чувствую, как вибрация от ворот гаража прокатывается по дому. Закрывается еще одна дверь. Может быть, кухонная. Наверное, ему нужно было выпить.

Затем шум стихает. Я жду еще около минуты, уверенная, что Мейкон в гараже, приступает к своей дневной работе.

Выскользнув из комнаты Лив, я направляюсь к его спальне. Не знаю, почему иду на цыпочках. Остановившись на полпути, вытаскиваю пару чистых сложенных полотенец из шкафа в коридоре. Если он меня застукает, просто скажу, что пополняла запасы в его ванной.

Шагнув в его комнату, я быстро закрываю за собой дверь. Оглядываюсь и тут же чувствую себя глупо.

Неужели я правда боюсь, что он собирается что-то с собой сделать? Я могу сильно ошибаться. Его братья не выглядят достаточно обеспокоенными, чтобы вмешаться, а ведь они знают его куда дольше.

Но его мать страдала депрессией, а это может быть наследственным.

И если я права, что тогда? Он не примет помощь.

Я осматриваюсь, понимая, что очевидных признаков не будет. Я не найду кучу скомканных черновиков предсмертной записки, но я ищу признаки того, что он пьет и скрывает это. Пустые бутылки из-под алкоголя. Таблетки. Наркотики.

Горло сжимается. Или предметы, которыми можно причинить себе вред. Впрочем, я никогда не видела в доме смертельного оружия.

Сначала заглядываю в его ванную: на полу валяется одежда и куча полотенец. Осматриваю их на предмет крови, затем проверяю раковину и душ в поисках чего-либо, что могло бы вызвать тревогу.

Направившись в спальню, нахожу коробки без надписей на верхней полке его шкафа. Тянусь, чтобы заглянуть в одну из них, и обнаруживаю, что она доверху набита фотографиями. Я слегка улыбаюсь, сразу узнавая Йегеров задолго до того, как познакомилась с ними. Совсем юный Арми обнимает Мейкона, который одет в камуфляжные штаны и футболку, с очень короткой стрижкой.

Еще больше семейных фото, но я заставляю себя закрыть крышку и поставить коробку обратно на полку. Я вторгаюсь в его личное пространство только ради его же безопасности.

Открываю ящики комода, на ощупь проверяя, нет ли там чего-нибудь спрятанного, затем заглядываю под кровать и подушки. Резко выдвигаю ящик прикроватной тумбочки и замечаю немного денег, часы и...

Мое сердце начинает бешено колотиться; я вижу это и понимаю, что это такое, даже не выдвинув ящик до конца. Я сую туда руку, беру пистолет за рукоятку и поднимаю его.

Моя рука дрожит, пока я смотрю на него, обхватив пальцем спусковой крючок, но не нажимая. Я даже не знаю, как проверить, есть ли в нем пули, не говоря уже о том, чтобы их вытащить. Я тяжело сглатываю.

Это Залив. Наверное, мне следовало знать, что у них есть оружие. В этом нет ничего удивительного и нет причин для беспокойства. Особенно учитывая, скольких людей Мейкон выводит из себя. Я бы, наверное, сочла странным, если бы у него его не было. И даже беспечным.

К тому же он служил в морской пехоте. Его учили с ним обращаться. Не думаю, что им разрешают оставлять табельное оружие, но вполне возможно, что у него уже много лет есть свое собственное.

Но этот бардак в комнате...

Я оглядываю разбросанную одежду, кучу хлама на его комоде.

Мейкон не такой.

Не выпуская пистолет из руки, я закрываю ящик и поворачиваюсь, чтобы уйти, но замечаю балку в углу комнаты, вмонтированную между двумя стенами. На дереве виднеется небольшая тонкая бороздка, морилка стерта, обнажая естественный цвет древесины под ней. Именно там была веревка. От его мамы.

Я сжимаю челюсти. Боже мой, почему он здесь спит? Выбегаю из комнаты, оглядываю коридор и бросаюсь в комнату Лив, чтобы спрятать оружие в глубине ее шкафа.

Но я замираю, всё еще сжимая рукоятку в руке. А что, если пистолет и правда нужен для самообороны? Стоит ли мне его прятать? Вдруг он ему понадобится?

Я всё равно прячу его, просто на время. Всего на день или два, пока не буду уверена, что с ним всё в порядке.

Кладу полотенца туда, где взяла, и спускаюсь вниз. Я даже не стала переодеваться; так и захожу на кухню в своих пижамных шортах и футболке.

Вдыхая и выдыхая, я заставляю свой пульс замедлиться и поднимаю окно слева от себя. Вдыхаю свежий воздух. Занавески развеваются, и я выталкиваю образы из головы, вместе со всеми вопросами, на которые не могу найти ответов или на которые он не ответит, если я спрошу. Он спит в той самой комнате, где она это сделала. Он видит эту балку каждый божий день.

Я открываю все окна внизу, впуская теплый ветерок и запах деревьев, и включаю музыку. «Take the World» играет на небольшой громкости. Передвигаясь по дому, я решаю немного прибраться; не то чтобы мне этого хочется, просто это даст мне повод находиться в доме.

Например, выбросить склизкий зеленый лук из холодильника.

Но потом я нахожу прокисшее молоко, зеленую колбасу (которая не зеленая из-за того, что в ней шпинат) и три открытые бутылки кетчупа, которые стоило бы слить в одну. И не успеваю оглянуться, как я уже вытаскиваю всё из холодильника и вымываю его до блеска. Затем перехожу к морозилке и выбрасываю просроченные продукты из кладовой.

Я организую дополнительное мусорное ведро для сортировки отходов, в которой они только-только начали принимать участие. Сообщу им эту новость сегодня вечером. Затем я пылесосом собираю весь просыпанный рис из кухонных ящиков и шкафчиков.

Нахожу какие-то свечи и расставляю их, зажигая, потому что пламя свечей — это красиво, а затем ставлю томиться на плиту ранний ужин, прежде чем закончить мыть посуду.

Не знаю, сколько времени проходит, но я как раз заканчиваю, запустив посудомойку и домывая руками сковородку из-под завтрака, когда распахивается дверь в гараж. Мейкон входит и останавливается, увидев меня.

Он смотрит на меня, а мой взгляд на мгновение опускается на его потную грудь и оливковую кожу, и на то, как джинсы висят на его бедрах без ремня. Он теряет вес. Я резко перевожу взгляд обратно на сковородку в раковине.

— Что ты делаешь? — спрашивает он. — Почему ты не на работе? — в его тоне звучит упрек, но не такой, как когда он разговаривает с братьями. Скорее, он просто неприятно удивлен.

— Я, эм... — перед глазами всё плывет, а сердце снова начинает биться быстрее. — Я просто хотела провести день в тишине. — Я встречаюсь с ним взглядом, — сестра Арасели подменяет меня.

Он сдвигает брови, глядя на посуду.

— Ты убираешься.

Теперь в его голосе слышится растерянность.

— Ну, я умею это делать, — отшучиваюсь я. — Когда захочу.

Он бросает на меня взгляд, и клянусь, на его губах почти проскальзывает улыбка. В течение следующих пары часов он заходит и выходит несколько раз: берет попить, моет руки, снимает телефон с зарядки.

Я убираю гостиную и приступаю к полам; приподнимаю угол дивана, чтобы скатать ковер и вынести его на улицу.

Я поднимаю его, но ни за что не смогу взвалить себе на плечи. Таща его по полу, я резко останавливаюсь, понимая, что кто-то его тянет. Оглянувшись, вижу, как Мейкон поднимает один конец и кладет себе на правое плечо, и я делаю то же самое со своим.

— Спасибо.

Мы выносим его на улицу, вешаем на забор проветриваться, и я возвращаюсь, чтобы подмести и помыть полы.

Он поднимается наверх, и я начинаю потеть в ту самую секунду, когда он заходит в свою комнату. Он заметит пропажу пистолета.

Мне кажется, что каждая мышца в моем теле напряжена до предела целых десять минут, пока я жду, что он оторвет мне голову в порыве гнева.

Но когда он спускается, его волосы мокрые после душа, на нем чистые джинсы, и он даже не смотрит мне в глаза.

Я выдыхаю.

Высыпаю мусор из совка в ведро, а он подходит к плите и приподнимает крышку кастрюли.

Изучает ее содержимое мгновение, а затем спрашивает:

— Что ты готовишь?

Ну, если он не может определить, это не очень хороший знак.

— Я нашла это в коробке с рецептами, — я откладываю совок, беру карточку и показываю ему. — «Ропа вьеха», — я пытаюсь снова, более правильно: — Ропа... вьеха?

Он смотрит на карточку; в его глазах что-то мелькает, а затем он берет ложку.

— Свинина? — спрашивает он, изучая ингредиенты.

Я киваю.

— Моя мама использовала говядину.

— О, — я перечитываю карточку, пока он пробует блюдо. — Там было написано, что подойдет любое мясо.

— Так и есть.

Я смотрю, как он возвращает ложку и крышку на место, и говорю ему:

— Наверное, нужно больше соли. Я заметила, что у меня вкусовые рецепторы менее чувствительны, чем у всех остальных на этой стороне путей.

— Неплохо, — бормочет он, поворачиваясь к холодильнику. — Если им понадобится больше соли, сами добавят.

Он берет газировку, ставит ее на столешницу и поворачивается ко мне. Я вздрагиваю, когда он берет мое лицо в свои руки, и смотрю на него широко раскрытыми глазами, пока он наклоняется ближе. Но затем он поворачивает мое лицо из стороны в сторону, и я понимаю, что он осматривает мои синяки.

— Если это когда-нибудь повторится, я сам сделаю выводы о том, кто за это в ответе, и разберусь с этим. Ты поняла?

Значит, если я ему не скажу, он догадается. Я не хочу, чтобы они рисковали из-за меня.

Я отстраняюсь, беру тарелку, накладываю рис с рагу и протягиваю Мейкону.

Но он качает головой:

— Я не голоден.

Он берет газировку и направляется к двери в гараж, а я сажусь с тарелкой, достаю вилку из корзинки, чтобы поесть в одиночестве.

А в следующий миг он с силой захлопывает дверь, подходит к плите и накладывает себе еду.

Я улыбаюсь про себя. Он садится во главе стола, а я смотрю на него с другого конца, наблюдая, как он ест.

Он заполняет собой всю комнату. Весь дом. Я видела его злым. Видела тихим. Я никогда не видела его счастливым. Или влюбленным. Или напуганным.

Где он всё это прячет?

Он источает апатию. Бесстрастие. Равнодушие. Контроль. Ничего больше не прорывается наружу. Неудивительно, что он болен.

— Что?

Я ерзаю на стуле, понимая, что всё еще пялюсь. Он не смотрит на меня, пока жует, но знает, что я за ним наблюдаю.

Я макаю палец в свою тарелку и облизываю его, пробуя подливку.

— Помню, я слышала о тебе еще в детстве, — начинаю я рассказывать. — Один мужчина здесь ударил свою жену, и ты засунул его руку в крутящееся колесо мотоцикла. Это правда?

Он не отвечает. И не смотрит на меня.

Дом впервые кажется умиротворенным. Тихим.

Я медленно вдыхаю.

— Вы с Арми продавали наркотики, чтобы оплачивать счета после смерти родителей? — я повторяю еще одну историю, которую слышала.

Всё еще никакой реакции.

— Ты хорошо кормишь аллигаторов?

Его губы дергаются, и я это замечаю. Улыбка, пока он смотрит на свою еду, откусывая еще кусочек.

Внутри вспыхивает гордость.

Я продолжаю:

— В поле с высокой травой прямо перед заливом, с видом на остров Дель Миа, ты разрешаешь дуэли, — озвучиваю я еще один слух.

Он качает головой, позабавленный.

Я вожу вилкой по тарелке. — В некоторых могилах на кладбище Санта-Мария спрятаны сокровища.

По-прежнему без комментариев.

— Ты режешь себя и заставляешь людей пить твою кровь, чтобы они доказали свою преданность, — говорю я ему.

Его грудь содрогается. Думаю, это смех, но не вырывается ни звука. Он берет еще один кусок.

— У тебя есть гарем жен? — спрашиваю я.

Он выгибает бровь, и я чувствую, как он закатывает глаза, хотя он этого и не показывает.

— И каждую девушку, — говорю я ему, — на ее восемнадцатилетие должны приводить к тебе, чтобы ты мог воспользоваться правом первой ночи.

— Иисусе, блядь, Христе... — шепчет он себе под нос.

— А еще говорят, что ты тайно владеешь частью Сент-Кармен, — наконец он смотрит на меня. — В смысле, недвижимостью?

— В смысле, людьми. Говорят, что некоторые дети — твои. Что у тебя есть план по выведению нашей породы.

Он не может сдержаться. Он смеется, склонив голову, всё еще сжимая вилку. Затем смотрит на меня с недоверием.

— Какого хрена? — он зачерпывает еще одну порцию. — Я звучу как дьявол.

Я рада, что он улыбается. Уверена, он знал о некоторых слухах, которые о нем распускают, и, вероятно, его это никогда не задевало. Мейкон знает, что люди глупы. Он всегда знал: если ты редко появляешься на людях, они начнут придумывать о тебе истории. Это играло ему на руку. Ореол таинственности питает страх, а страх — это власть.

Я набираю еду на вилку.

— Что бы я ни слышала, я никогда не считала тебя монстром, — говорю я. — Клэй повезло, что у нее есть отец, готовый заплатить любую цену, чтобы защитить ее, но меня всегда восхищала Лив: ведь ради того, чтобы ее накормить, ты был готов на всё. Даже не зная тебя лично, я понимала, что ты прольешь за нее кровь.

Он смотрит на меня, и импульс простреливает от моего сердца в живот.

— И я верила только в первые три вещи, — говорю я ему с улыбкой.

Он берет солонку и щедро посыпает свою еду.

— Просто держи свою задницу подальше от кладбища, окей?

Я смеюсь, видя его полуулыбку и светлые глаза. Светлее, чем я когда-либо их видела.

И именно в этот момент я понимаю, что не брошу эту семью, пока не буду уверена, что кто-то его любит. Пока он не окажется в ее объятиях.