Прежде чем обратиться непосредственно к истории возвышения Дионисия Старшего, мы должны подчеркнуть уникальность того исторического материала, который в данном случае находится в нашем распоряжении. Бесценными, в частности, являются те девять или десять страниц текста Диодора (кн. XIII, гл. 91–96), где последовательно, с очень важными подробностями, восходящими к свидетельству очевидца и участника событий Филиста, рассказывается о движении Дионисия к власти. Нигде в другом случае (применительно к позднеклассическому периоду) мы не имеем возможности столь обстоятельно проследить историю установления тирании, как здесь, и каждый раз для восполнения недостающих звеньев мы вынуждены мысленно обращаться к истории Дионисия Старшего, чтобы оттуда почерпнуть необходимые сопоставления и объяснения. Благодаря такому исключительно благоприятному состоянию традиции путь Дионисия к власти оказывается в буквальном смысле слова образцовым, заслуживающим самого пристального изучения.

Разумеется, этот материал неоднократно уже подвергался исследованию учеными нового времени. Однако не только более общий вопрос о политическом существе и исторической роли государства Дионисия, но и этот частный сюжет, к которому мы теперь обращаемся, а именно история прихода Дионисия к власти, трактован в новейшей литературе отнюдь не безупречным образом. Во-первых, бросается в глаза неверная исходная установка, которая со времени Адольфа Гольма в той или иной степени оказалась воспринятой большинством по крайней мере западных ученых, именно стремление объяснить — и, таким образом, по существу и оправдать — установление тирании в Сиракузах в 406/5 г. до н. э. исторической необходимостью консолидации сил западных эллинов перед лицом варварской опасности.

Во-вторых, можно констатировать отсутствие должного внимания к методам борьбы Дионисия Старшего за власть и в силу этого недостаточную изученность таких аспектов темы, которые с общеисторической точки зрения представляются и наиболее интересными, и наиболее поучительными. Все вместе служит достаточным основанием для нового обстоятельного разбора традиции о драматических перипетиях той борьбы за власть, которая вновь вспыхнула в Сиракузах через год с небольшим после гибели Гермократа, пытавшегося захватить власть в 407 г..

В самом деле, провал путча Гермократа отнюдь не означал, что опасность, нависшая над Сиракузской республикой, миновала. Положение оставалось весьма тревожным и в силу напряженности во внутренних отношениях, и ввиду растущей угрозы со стороны карфагенян, которые в 409 г. возобновили наступление на греческие города Сицилии.

Внутренние противоречия в Сиракузах достигли особой остроты как раз в связи с выступлением Гермократа. Своими спекуляциями на патриотических настроениях Гермократу удалось привлечь к себе симпатии народной массы и с помощью своих друзей в Сиракузах добиться устранения вождя радикальной группировки Диокла. В этих условиях решающее противодействие планам Гермократа было оказано, по-видимому, олигархически настроенными кругами полисной элиты, сплотившимися перед угрозой установления тирании вокруг политика консервативного направления Дафнэя.

Победа над Гермократом усилила влияние этой консервативной группировки, что должно было вызвать подозрение у пылких приверженцев демократии, которые теперь не без основания могли опасаться олигархического переворота (ср. последующие спекуляции Дионисия на этой почве). При этом у демократов не было недостатка в поводах для критики: малоэффективная внешняя политика и прежде всего недостаточно энергичное сопротивление карфагенянам делали весьма уязвимыми позиции правящей партии.

Таким образом, начиная с 408/7 г., когда вследствие происков Гермократа и его друзей впервые вспыхнула внутренняя смута, сиракузское общество непрерывно находилось в состоянии брожения, и это состояние действительного или потенциального раскола безусловно должно было облегчить выступление нового претендента на власть. Исходной точкой для такого выступления могла стать критика осуществлявшейся правительством военной политики, которая, как казалось, могла закончиться для государства катастрофой.

И действительно, последовавший за падением в 409 г. Селинунта и Гимеры двухлетний перерыв в военных действиях с карфагенянами ни сиракузяне, ни остальные сицилийские греки практически никак не использовали. Сиракузяне, в частности, чья инициатива была парализована выступлением Гермократа, ограничились бесплодными дипломатическими демаршами. Затем, в 406 г., когда уже стало известно о готовящемся новом наступлении карфагенян, Сиракузы выступили инициатором определенных защитных мер. Они обратились с призывом к грекам Сицилии объединить свои усилия в защите общей свободы и независимости и отправили послов к италийским грекам и в Спарту с просьбой о помощи.

Однако карфагеняне успели высадиться и начали осаду Акраганта прежде, чем составилось союзное войско, а когда это последнее, наконец, выступило на помощь акрагантянам, — на этот раз довольно большой отряд в 30 000 пехоты и 5000 конницы под командованием Дафнэя, — то действовало оно не лучшим образом. Союзникам удалось разгромить выставленный карфагенянами заслон и соединиться с осажденными акрагантянами, однако свой успех они не сумели развить. Мало того, из-за преступной медлительности стратегов — командиров союзных и собственно акрагантских войск (акрагантские стратеги за эту свою медлительность подверглись даже обвинению в предательстве и были побиты камнями), а также из-за небрежного ведения войны на море, греки очень скоро попали в трудное положение и вынуждены были оставить Акрагант (в начале зимы 406/5 г.).

Хотя размеры этой новой неудачи были поистине огромны, все же было бы антиисторично думать, что при тогдашнем своем партикуляризме и республиканском строе греки Сицилии фатально, так сказать, были обречены на поражения, и что единственное спасение могло придти от сильного вождя, от монарха-объединителя, который своей властью спаял бы разрозненные рыхлые общины в мощное единое целое. Опыт Греко-персидских войн показал, что и полисные республики могли в принципе достигнуть единства и вести успешную борьбу с могущественным внешним врагом. Однако в конце V в. до н. э. греческие города Сицилии уже вступили в полосу социального кризиса. Признаками этого были и выступление Гермократа в Сиракузах в 408/7 г., и нервозность масс в Акраганте и их расправа над стратегами в 406 г., и, наконец, те события в Сиракузах и в Геле, о которых мы сейчас будем говорить. В этих условиях первые же крупные неудачи развязали внутренние смуты, в результате которых оказалось возможным торжество тирании над республикой. Не республика вообще, а слабая республика демонстрировала свою несостоятельность в борьбе с карфагенским нашествием, и только это дало возможность тирании украсить себя одеждами защитницы национального дела.

Так или иначе, взятие карфагенянами Акраганта повергло в ужас всю Сицилию. Масса беженцев — от прежнего времени селинунтяне и гимеряне, а теперь в особенности из Акраганта — скопилась в Сиракузах и своим присутствием и своими речами о предательстве стратегов накаляла обстановку, так что и здесь, в конце концов, накапливавшееся годами социальное недовольство выплеснулось в политическое выступление народа против правительства. Инициатором этого выступления явился один из соратников покойного Гермократа Дионисий, который воспользовался сложившейся ситуацией, чтобы добиться для себя единоличной власти.

Дионисий, сын Гермократа или, может быть, правильнее Гермокрита, происходил из незнатной, но все же, по-видимому, почтенной и зажиточной сиракузской семьи.

В момент захвата власти, в 406/5 г., Дионисию было 25 лет, из чего следует, что он родился около 431/30 г. Кажется, он рано лишился своего отца и был воспитан отчимом Гелоридом, с которым, по-видимому, хорошо ладил, ибо позднее мы видим этого Гелорида в числе ближайших друзей тирана. У Дионисия было два брата — Лептин и Феарид, оба младше его, и сестра Феста. Рослый, рыжеволосый, с лицом, усыпанным веснушками, Дионисий резко выделялся из толпы и производил впечатление сильного и деятельного человека. От природы он был наделен крепким здоровьем, твердым характером и большим умом, был предприимчив, смел, настойчив, в его речах и действиях обнаруживались и трезвый расчет и страстная убежденность, производившие исключительное впечатление на окружающих его людей. Вообще он в большой степени был наделен харизматическим даром воздействовать на души других и подчинять их своему влиянию.

Для характеристики его духовного облика важны не только общие замечания некоторых авторов о полученном им хорошем образовании (свидетельство Цицерона), но и более конкретные свидетельства — о его качествах превосходного оратора, обнаружившихся с самого начала (см. у Диодора описания его выступлений перед народом во время борьбы за власть и перед началом второй войны с карфагенянами); о позднейших его увлечениях и интересах в области поэзии (Диодор, Цицерон, Свида), музыки (Цицерон), истории (Свида) и вместе с тем о внимании к точным, техническим, прикладным дисциплинам — строительному делу, военной технике и даже медицине; наконец, о ярко выраженном рационалистическом, зачастую цинично-потребительском отношении к религии, — всё, по-видимому, указывающее на большое влияние господствовавшего тогда в области образования софистического направления.

Под этим влиянием, а еще больше под непосредственным воздействием окружающей среды и обстановки — империалистских столкновений держав, внутренних социально-политических распрей, честолюбивых происков отдельных политиков — завершилось формирование натуры Дионисия. Это была удивительно современная личность, подстать тому выработанному софистикой идеальному типу, который нашел столь яркое выражение в образе эврипидовского Этеокла и в реальных фигурах Алкивиада, Крития, Лисандра, с теми же, а может быть, и еще сильнее развитыми, характерными качествами — ненасытной жаждой деятельности и успеха, неукротимым стремлением к первенству и власти, готовностью на этом пути всегда противопоставить традиционным политическим и нравственным нормам свое право сильной личности.

Стремясь выбиться на поверхность, Дионисий поначалу старался держаться какого-либо сильного покровителя, и, очевидно, именно это привело его к участию в отчаянном предприятии Гермократа. В уличной схватке в 407 г. Дионисий был ранен, его родичи объявили его погибшим, и это спасло его от немедленного суда и изгнания. По-видимому, он нашел затем способ реабилитировать себя в глазах сиракузян, возможно, храбрым поведением на войне с карфагенянами. В 406 г., во время борьбы за Акрагант он исполнял уже должность секретаря коллегии стратегов, т. е. занимал пост, хотя и не очень высокий, но важный, позволявший быть в курсе всех событий и по-своему оказывать на них влияние. Причастный к руководству военными действиями, но лично неответственный за их неудачный исход, Дионисий мог со знанием дела подвергнуть критике тогдашних военачальников, что он и не преминул сделать на первом же народном собрании, созванном в Сиракузах зимой 406/5 г. для обсуждения ситуации, сложившейся после падения Акраганта.

Диодор, в чьем рассказе чувствуется еще свежий тон современной хроники Филиста, рисует ужасную картину паники, царившей тогда в Сиракузах, и растерянности, которая охватила народ, собравшийся для принятия ответственного решения (Диодор, XIII, 91, 1 сл.). Никто не решался подать совета, и тут тягостное молчание нарушил Дионисий, который выступил и обвинил стратегов в предательстве. Дионисий призвал народ не дожидаться положенного по закону переизбрания или суда, а немедленно покарать виновных. Власти осудили выступление Дионисия как подстрекательское и наложили на него штраф, однако Дионисия поддержал будущий историк Филист, один из самых богатых граждан, который демонстративно заплатил за Дионисия штраф и ободрил его к дальнейшим выступлениям, заявив, что готов хоть целый день платить за него штрафы.

Дионисий продолжил свои нападки на стратегов, прямо теперь уже объявив, что они оставили Акрагант, будучи подкуплены карфагенянами. Заодно он обрушился с обвинениями и на остальных виднейших граждан, утверждая, что они являются сторонниками олигархии. “Он советовал, — продолжает Диодор, — выбирать в стратеги не сильнейших, а скорее наиболее преданных и демократичных, ибо те, первые, деспотически управляя гражданами, презирают массу и в несчастьях отечества видят источник собственной выгоды, тогда как люди менее значительные ничего подобного не будут делать, испытывая страх из-за собственного своего бессилия”.

Совершенно очевиден демагогический характер выступления Дионисия, однако при этом замечательно то, что у него в отличие от Гермократа с самого начала “национальная” демагогия, т. е. своекорыстная эксплуатация патриотического лозунга защиты отечества, сочеталась с демагогией социальной, с разжиганием вражды простого народа к знатной и богатой верхушке города, которую он делал ответственной за все несчастья, и внешние и внутренние. Использование этого приема было закономерным, ибо оно опиралось на действительно распространенное представление о неблагонадежности богатых и знатных граждан в демократическом государстве (ср. аналогичные рассуждения в Псевдо-Ксенофонтовой “Афинской политии”), а, с другой стороны, оправдывалось конкретной политической ситуацией в тогдашних Сиракузах, где власть сосредоточилась в руках умеренной, консервативной группировки, близкой олигархии.

Разглагольствование о народных интересах составляло важную черту выступлений Дионисия, но это было именно разглагольствованием, пропагандистским приемом в политической борьбе, где целью был захват власти. Показательно при этом, что Дионисия поддерживали — еще до того, как он склонил на свою сторону народную массу — отдельные представители полисной элиты, той самой, против которой он разжигал ненависть народа. Так, по свидетельству Аристотеля, один из влиятельнейших граждан Гиппарин, порвав с олигархической группировкой, к которой ранее принадлежал, подбивал Дионисия к установлению тирании (Аристотель. Политика, V, 5, 6). Затем, как мы видели, поддержал и, так сказать, финансировал выступление Дионисия богач Филист. Очевидно, что полисная элита не была единой, сплоченной группой. От нее откололся ряд лиц, которые и подготовили выступление Дионисия. При этом возможно, что еще раньше эти лица поддерживали Гермократа и входили в ту группу его друзей в городе. Уже тогда они могли оценить способности смелого и энергичного Дионисия и после смерти Гермократа могли связать с Дионисием те надежды, которые раньше возлагали на Гермократа.

Замечательно, что эти связи не расстроились и после того, как Дионисий перетянул на свою сторону народ и, казалось, мог уже не зависеть от своих влиятельных друзей. В ту же зиму, сразу же после завоевания власти, Дионисий породнился с домом покойного Гермократа. Позднее он женился на дочери Гиппарина Аристомахе и приблизил к себе его сына Диона. А что касается Филиста, то тот на долгие годы стал деятельным сотрудником нового режима. Замечательно также, что во время мятежа сиракузских всадников (в 405 г., спустя немного времени после захвата Дионисием власти) не все эти аристократы покинули Дионисия — часть осталась ему верна.

Причины, которые побудили некоторых представителей полисной элиты порвать со своей группой и поддержать Дионисия, были, наверное, самые различные — и своекорыстный расчет поправить свое состояние, как это было у Гиппарина, и принципиальное убеждение в превосходстве тирании (монархии) над республиканскими формами правления, как это было у Филиста. Однако самый факт образования влиятельными гражданами антиреспубликанского заговора и создания ими партии личных приверженцев, “друзей” тирана, не подлежит сомнению.

Вернемся, однако, к тому собранию, на котором состоялось первое выступление Дионисия (Диодор, XIII, 92, l сл.). Его демагогия имела успех: распаленный его речами народ немедленно отрешил от власти прежних стратегов во главе с Дафнэем и избрал новых, в их числе Дионисия и, может быть, также Гиппарина. Успех окрылил Дионисия, и он энергично продолжал начатое восхождение, совершенно осознанно и последовательно добиваясь тиранической власти.

С самого начала он отказался сотрудничать со своими коллегами, очевидно потому, что большая часть их не была его сторонниками. Он не являлся на их заседания и вообще никак с ними не общался. Одновременно он делал все для того, чтобы дискредитировать и эту новую коллегию, распуская слухи об их связях с карфагенянами. Народная масса, зачарованная его демагогическими речами, продолжала слепо верить ему как своему вождю и заступнику-простату, однако”почтенные” граждане подозревали его цели и при каждом удобном случае, на всех сходках поносили его как злейшего врага.

Очевидно, как и в случае с Гермократом, сопротивление возникающей тирании исходило в особенности от аристократической верхушки, точнее говоря, от ее большинства, но отнюдь не от народной массы. Чтобы противостоять этим оппозиционно настроенным “почтенным” гражданам и вместе с тем не быть зависимым от прихотей изменчивой в своих настроениях толпы, т. е., как правильно подчеркивает Г. Берве, чтобы встать над обеими традиционными социально-политическими группами в полисе,[32] Дионисию важно было укрепить партию своих личных приверженцев. С этой целью на одном из народных собраний, посвященных подготовке к войне с карфагенянами, Дионисий под предлогом консолидации сил провел решение о возвращении изгнанников.

В самом этом решении ничего необычного не было; так нередко поступали греческие полисы в условиях большой внешней опасности (ср., например, решение афинян об амнистии изгнанников накануне вторжения персов в 480 г. до н. э.). Однако эта, как казалось, весьма оправданная мера по существу таила в себе большую опасность для Сиракузской республики, ибо среди изгнанников большинство в данном случае несомненно составляли те, кто в свое время был осужден за участие в выступлении Гермократа. Эти люди и раньше были связаны с Дионисием, а теперь тем более, как он правильно рассчитывал, они должны были составить его личную партию и из благодарности за возвращение, и потому также, что лишь через него они могли надеяться получить обратно конфискованное имущество и отомстить врагам.

Как демагогу, метящему в тираны, Дионисию было мало, однако, обзавестись в городе свитою друзей. Важно было установить еще прочную связь с войском, подчинять его своему влиянию, сделать его послушным своей воле. Случай скоро помог Дионисию сделать важный шаг в этом направлении. Из Гелы прибыло послание с просьбой ввиду грозящего наступления карфагенян прислать вдобавок к уже ранее отправленному сиракузянами отряду под командованием спартанского кондотьера Дексиппа новое солидное подкрепление. В Гелу был отряжен с отрядом в 2000 пехотинцев и 400 всадников Дионисий (очевидно, в начале 405 г.). Он застал в Геле гражданскую смуту — богачей в распре с народной массой, что, весьма вероятно, было связано не только с общим накалом социальных противоречий, но и, более конкретно, с трудностями содержания воинов Дексиппа, которым сиракузское правительство задерживало выплату жалования.

Дионисий решительно вмешался в эти распри, выступил в народном собрании гелойцев с обвинениями по адресу богачей, добился их осуждения и казни, а из конфискованного у них имущества выплатил задолженные суммы воинам Дексиппа. Одновременно он обещал и тем воинам, которые прибыли с ним из Сиракуз, что добьется для них удвоения назначенного им от казны жалованья. Таким образом, он сильно расположил к себе солдат как гарнизона в Геле, так и своего собственного отряда, который он привел из Сиракуз. Он пытался даже Дексиппа перетянуть на свою сторону и сделать участником своих интриг, однако встретил здесь отказ.

Между тем народ в Геле, в восторге от всего содеянного (может быть и от того также, что ему перепала часть конфискованного у богачей имущества), в особом постановлении почтил Дионисия как восстановителя свободы и со специальными послами отправил текст этого постановления для зачтения в Сиракузы. Чувствуя за собой поддержку солдат и рассчитывая на впечатление, которое должны были произвести на народную массу в Сиракузах прокламации гелойских посланцев, располагая, кроме того, уже значительной партией личных приверженцев, Дионисий решил, не откладывая, добиваться для себя в Сиракузах единоличной власти. Пообещав гелойцам вскоре вернуться с еще большим войском для защиты их от вторжения карфагенян, он отправился вместе со своим отрядом обратно в родной город.

В Сиракузах в день возвращения Дионисия давали театральное представление, но никто из присутствовавших в театре и не подозревал, что вечером им уготовано стать зрителями и одновременно участниками еще одной великолепной постановки. Как искусный актер рассчитал Дионисий свой новый выход и превосходно провел всю сцену. Он появился в городе как раз в тот момент, когда толпа народа выходила из театра. К нему бросились, стали расспрашивать о карфагенянах. Он отвечал народу, что злейшие враги — не вне города, а внутри. Это нынешние руководители государства; они расхищают общественное достояние, оставляя воинов без жалованья, и не обращают никакого внимания на грозные приготовления врагов. Он, Дионисий, и раньше знал, почему они так поступают, теперь же он располагает на этот счет совершенно точными сведениями. Дело в том, что и к нему самому командующий карфагенской армией Гимилькон обратился с призывом, если не присоединиться прямо, то, по крайней мере, не мешать, поскольку, мол, остальные его коллеги и так уже запродались карфагенянам. Ввиду всего этого, патетически заключил Дионисий, он слагает с себя обязанности стратега, “ибо — цитируем переложение его речи у Диодора — ему невыносимо, чтобы, в то время как другие продают отечество, он один и разделял опасности вместе с гражданами, и рисковал прослыть участником этого предательства”.

Сцена удалась. Народ разошелся по домам с тягостным чувством. На следующий день было созвано народное собрание. Дионисий выступил уже с формальным обвинением против своих коллег и своей речью до крайности возбудил раздражение народа против стратегов. В конце концов кто-то из присутствующих закричал, что надо тотчас же назначить Дионисия стратегом-автократором. Нечего дожидаться, пока враги подойдут к самым стенам города; надо немедленно возложить все руководство военными делами на одного способного стратега. Ведь и в прежнюю войну победы над карфагенянами удалось добиться лишь потому, что был стратег-автократор — Гелон.

В накаленной, истерической обстановке этот призыв был немедленно подхвачен множеством голосов. Если бы кто-либо вздумал здесь протестовать, его бы попросту не услышали; впрочем, таких протестантов, кажется, и не оказалось. Собрание приняло решение о смещении прежних стратегов и о назначении Дионисия стратегом-автократором; разбор дела о “предателях” был отложен до другого раза.

Так состоялось по видимости конституционное — с соблюдением известных формальностей, со ссылками на исторические прецеденты, с подразумеваемыми обычными оговорками относительно цели и времени назначения (здесь — для ведения и на время войны с карфагенянами), — а на самом деле искусно инспирированное и проведенное в ненормальной обстановке и ненормальным путем (без формального предложения, без обсуждения по существу) избрание Дионисия в стратеги-автократоры.

Вновь назначенный стратег-автократор в соответствии со своими предыдущими обещаниями немедленно внес предложение об увеличении жалования воинам вдвое. Мотивировалось это необходимостью поднять дух воинов накануне решающих схваток с карфагенянами. Что же касается средств, то на этот счет Дионисий советовал не беспокоиться: “источник средств найдется легко". Тогда было еще не ясно, к каким экстраординарным мерам будет прибегать новый глава государства, чтобы расплатиться с солдатами, и потому предложение было с легкостью принято.

Итак, две трети пути Дионисием были пройдены. Теперь ему оставалось сделать немногое, чтобы закрепиться на занятом месте и раз и навсегда обезопасить себя от риска смещения. Для этого нужно было еще более упрочить свою личную независимость от обеих главных групп гражданства — полисной элиты и простого народа, завершить в связи с этим создание сильной партии личных приверженцев, добиться формирования специального отряда личной охраны и, используя эти две силы, сковать волю общества, не допуская впредь никаких попыток республиканской реставрации.

Дионисий незамедлительно приступил к выполнению этой задачи. Для завершения своей программы он с умыслом избрал теперь место вне Сиракуз, ибо здесь его действия могли бы быть скованы присутствием и авторитетом всей массы граждан. Пользуясь своими новыми полномочиями, он отдал приказ всем военнообязанным гражданам в возрасте до 40 лет явиться с оружием в Леонтины (в начале лета 405 г.). Городок этот еще с 20-х годов V в. составлял часть сиракузских владений. Здесь теперь скопилось большое число беженцев и бывших изгнанников (последние находились здесь, по-видимому, потому, что их дома в Сиракузах еще не были им возвращены). На сотрудничество этих людей, ввиду их заинтересованности в переменах, Дионисий, конечно, мог рассчитывать. С другой стороны, он мог думать, что значительная часть граждан — те именно, кто все более страшился тирании и мог предчувствовать наступление худшего, — вовсе не явится в Леонтины и этим только облегчит проведение им заключительной акции. В Леонтины должны были отправиться те, кто еще не утратил веры в Дионисия как в народного простата. С их помощью ловкий демагог и намеревался сыграть последний акт затеянного им политического фарса.

Во время ночного привала, рассказывает Диодор, неподалеку от Леонтин Дионисий с помощью своих личных слуг поднял шум, как будто на него было совершено покушение, затем оставил лагерь и бежал на леонтинский акрополь, где и провел остаток ночи, вызвав к себе, очевидно, для предварительной обработки наиболее авторитетных солдат. С наступлением дня гражданское ополчение явилось в Леонтины, и теперь Дионисий выступил перед воинами с речью, в которой живописал опасность своего положения и требовал предоставления себе личной охраны. Сбитые с толку, в массе своей все еще видевшие в Дионисии народного вождя, присутствовавшие на собрании воины вынесли постановление, разрешавшее Дионисию отобрать по своему усмотрению 600 человек для личной охраны.

Так с помощью уловки, к которой до него прибегали и другие, например Писистрат в Афинах (сопоставление приводится уже у Диодора), Дионисий добился от народа принятия последней конституционной меры, в которой он еще нуждался. Хотя решением собрания численность личной охраны Дионисия была ограничена, и в этом, очевидно, надо видеть следы последней страховки республиканцев (так именно расценивает оговорку о численности и Аристотель в “Политике”, III, 10, 10), тем не менее, важен был самый факт такого решения, который открывал перед Дионисием возможность создания собственной военной силы, а следовательно, и возможность окончательной трансформации из демагога в тирана.

Немедленно Дионисий начал формирование своей гвардии, отобрав для этой цели, как рассказывает далее Диодор, свыше 1000 человек из числа людей необеспеченных и потому готовых на все. Без церемоний нарушив предписанное ограничение, он создал себе многочисленный отряд телохранителей, которых постарался как можно крепче привязать к себе, одарив роскошным оружием и осыпав щедрыми обещаниями. Вместе с тем он усиленно склонял на свою сторону наемников.

Повсюду, и в гражданском ополчении, и в наемном войске, он проводил важные перемещения, назначая на командные посты лично преданных ему людей и избавляясь от услуг тех, кто внушал опасения. Между прочим, он отослал обратно в Грецию спартанца Дексиппа, с которым ему так и не удалось установить надлежащий контакт. Отряд наемников, которым этот Дексипп командовал, Дионисий вызвал из Гелы и принял теперь под свое начало. Одновременно, стараясь максимально увеличить число своих приверженцев, Дионисий отовсюду созывал изгнанников и прочих отщепенцев, не брезгуя помощью, если верить Диодору, даже преступных элементов. Наконец, когда он счел себя достаточно сильным, он двинулся обратно в Сиракузы.

Вступив в город, Дионисий занял теперь своими войсками важнейшие ключевые позиции, прежде всего район большой гавани с морским арсеналом, открыто действуя уже как тиран. Сиракузяне — теперь, наверное, даже многие из тех, кто до этого безропотно шел за Дионисием, — были возмущены, однако присутствие многочисленых наемников, преданных узурпатору, а также сознание того, сколь опасной может оказаться для государства внутренняя смута перед лицом внешней угрозы, сковали волю граждан.

Продолжая свою политику расширения группы личных приверженцев и, в частности, стремясь еще более укрепить свои связи с кругом друзей Гермократа, влиятельными людьми, поддержка которых всегда была важна для Дионисия, он женится теперь на дочери Гермократа, а за его шурина Поликсена выдает замуж свою сестру Фесту. Опираясь на поддержку своих влиятельных друзей, на готовых к услугам сателлитов, на сочувствие городской черни и, конечно, на силу своих телохранителей и своих наемников, Дионисий действительно был теперь господином в государстве. Он сразу же дал это почувствовать, созвав народное собрание и проведя на нем решение о казни двух наиболее влиятельных лидеров оппозиции Дафнэя и Демарха. По-видимому, это было завершением того суда над стратегами — “предателями”, который был начат еще на собрании, где состоялось избрание стратега-автократора.

Примечательно, что казненные были лидерами основных политических группировок в Сиракузской республике: Дафнэй — консервативной, а Демарх — радикально-демократической. Таким образом, удар Дионисия был направлен по полисным силам в принципе, ради упрочения своего собственного положения и своей новой партии. Впрочем, заняться более основательным искоренением враждебных элементов у тирана не было времени. Началась летняя кампания 405 г., карфагеняне двинулись на Гелу, последний крупный греческий город на южном побережье Сицилии, и Дионисий спешно должен был заняться организацией отпора, от успеха которого, как это было совершенно ясно, зависела возможность дальнейшего оправдания тирании ссылкою на национальное благо.

Завершая рассмотрение этого уникального материала, попытаемся выделить наиболее важные черты в предстающей перед нами столь отчетливо картине борьбы за власть в Сиракузах на рубеже 406–405 гг. до н. э. Сделать это тем более необходимо, что путь Дионисия к власти является в некотором роде образцовым, таким, по которому мы можем судить, как обстояло дело и в других, менее обеспеченных источниками случаях.

И прежде всего пример Дионисия Старшего ярко показывает первостепенное, решающее значение общественной обстановки для возникновения тирании. Общество, охваченное социальными смутами, стимулируемыми или осложненными угрозами извне, атмосфера страха перед грядущей опасностью и неверия в собственные силы — вот что оказывалось благоприятной почвой для развития режима личной власти. Разумеется, при возрождении тирании в Сиракузах свою роль сыграли и другие факторы — личная инициатива честолюбца, наличие наемников, могущих быть использованными нелояльным полководцем против правительства и общества, наличие легальных предпосылок (назначение в стратеги-автократоры). Однако более всего бросаются в глаза роль и значение нездоровой обстановки — истинной матери тирании.

Далее, история Дионисия Старшего с исключительной полнотой и наглядностью демонстрирует методы, с помощью которых оказывалось возможным достичь тиранической власти. Дионисий с самого начала действовал как демагог, и именно это сделало возможным его возвышение и подготовило последующее превращение его из квазинародного вождя в тирана (принципиально это было подчеркнуто уже Аристотелем в “Политике”, V, 4, 5; 8, 4). Отличительным признаком демагогии является своекорыстная эксплуатация популярной народной идеи каким-либо лицом или группой лиц. Демагогия Дионисия Старшего была двоякого рода — "национальная" и социальная.

С одной стороны, он беззастенчиво эксплуатировал популярную “национальную” идею — идею борьбы с варварами-карфагенянами, доказывая (или подсказывая) сначала необходимость замены одного правительства другим, с его личным участием, затем необходимость замены коллегиальной власти единоличной и, наконец, неизбежность тирании, — и все это якобы ради лучшей защиты отечества. Истинный же смысл этого приема состоял в маскировке эгоистического стремления к власти идеей “национальной” пользы, лозунгом спасения отечества.

С другой стороны — и это только как самое важное и отмечает Аристотель — он столь же беззастенчиво эксплуатировал и популярную социальную идею — идею борьбы с эгоизмом и коррупцией стоящих у власти и вообще всех богатых и влиятельных лиц. Причем здесь особого внимания заслуживает именно это умышленное обобщение, имевшее целью подкрепить или прикрыть конкретную и беспринципную политическую акцию более широким социальным обоснованием. Подстрекательскими речами и действиями он провоцировал выступления народа против правительства, простых и бедных граждан — против влиятельных и богатых, сознательно стремясь вызвать в городе политический и социальный кризис, породить раскол в государстве и обществе, дискредитировать республиканское правительство и его сторонников, увлечь за собой массу народа.

Замечательно, однако, что общая апелляция к народной массе сочеталась у Дионисия с практической ориентацией — в конкретных действиях уже за пределами народного собрания — главным образом на влиятельных друзей, на всякого рода сателлитов, в особенности из числа бывших изгнанников и других, так сказать, деклассированных элементов, на лично преданные ему отряды телохранителей и наемников.

Эти главные моменты, составляющие содержание демагогической политики Дионисия, дополняются рядом технических аксессуаров, без которых, очевидно, не обходится никакая демагогия. Это прежде всего активный шантаж общества, запугивание его то жупелом военной опасности, то угрозой антидемократического переворота, а в связи с этим — широкое использование обвинений в предательстве для компрометации и устранения политических противников. Это, далее, искусственное нагнетание истерии, имеющее в виду вызвать в народе необходимый эмоциональный порыв, исключить возможность трезвого обсуждения, заглушить голоса оппозиции.

Это, наконец, прямой обман, хитрые уловки, имеющие целью сбить с толку общественное мнение и подготовить проведение тех или иных важных мероприятий. Как мы видели, Дионисий дважды прибегал к помощи таких уловок: первый раз — после возвращения из Гелы, подготавливая свое избрание в стратеги-автократоры, а второй — в Леонтинах, подготавливая назначение себе личной охраны, в обоих случаях показав себя отличным постановщиком и актером политической комедии.

И последнее. Демагогия была для Дионисия важным средством достижения власти, но все же, поскольку она является всего лишь приемом в политической борьбе, могла ли она одна обеспечить окончательную, как мы видели, достаточно быструю и недвусмысленную трансформацию квазипростата в тирана? Очевидно, у Дионисия должна была быть еще какая-то реальная сила, опираясь на которую он мог поставить точки над “и” и удержаться у власти даже тогда, когда у значительной части общества наступило прозрение (в общей форме на необходимость такой силы для окончательной трансформации демагога в тирана указывал уже Аристотель, “Политика”, V, 4, 4).

И действительно, прослеживая восхождение Дионисия, мы видим, какое большое значение имела для него поддержка влиятельных друзей, как упорно расширял он круг своих личных приверженцев и как настойчиво стремился подчинить своему влиянию войско. Вот эта-то группа личных его друзей и сторонников и войско, в особенности отряды телохранителей и наемников, и явились той политической силой, которая составила реальную опору для нового, тиранического режима.

Это была необычная политическая сила, не совпадавшая ни с одной из двух традиционных политических группировок полиса, с их четкой ориентацией на определенные социальные слои, — ни с демократией, ни с олигархией. Это был сложный организм, составленный из различных по происхождению, но единых в стремлении, связанных между собою элементов (можно, например, проследить связь “друзей” с войском: Филист позднее был комендантом сиракузской цитадели, Лептин и Феарид — навархами), пестрая, но достаточно устойчивая и сильная военно-политическая “организация”. Хотя отдельные элементы ее, в частности инициативная группа “друзей”, существовали еще до переворота, в целом она сложилась в процессе борьбы Дионисия за власть, и сам Дионисий был столько же творцом ее, сколько и ставленником. Опираясь на эту силу, он смог прочно обосноваться на той высоте — над партиями и над обществом, — куда вознесли его сложившаяся общественная ситуация, происки влиятельных интриганов и собственная политическая ловкость.