Тесно связанной с заключительным периодом ферско-фессалийскрй тирании оказалась судьба авторитарного режима в Фокиде. Режим этот являет собой замечательный пример “национальной” тирании, т. е. тирании, возникшей в условиях и на почве местного, областного, политического самоутверждения, с особой силой обнаружившегося к середине IV в. до н. э.
Фокида была сравнительно отсталой областью Греции, что объяснялось не только особенностями ее экономического развития как страны по преимуществу аграрной, но и особыми же и неблагоприятными внешнеполитическими условиями. С незапамятных времен населяя долину Кефиса, сначала единым племенным союзом, а затем отдельными независимыми полисами, фокидяне были зажаты между двумя несравненно более крупными этно-политическими группировками — Фессалийским и Беотийским союзами, которые оказывали могущественное воздействие на судьбы этого небольшого народа.
В древнейший период фокидяне наряду с другими племенами Средней и Северной Греции явились учредителями Дельфийскои амфиктионии, однако их рано обнаружившиеся претензии на руководящую роль в этом объединении, естественные ввиду расположения Дельфийского святилища в центре фокидских земель, были столь же рано парализованы возросшей мощью и прямым вмешательством фессалийцев. Последние, сыграв решающую роль в разгроме Крисы в 1-ю Священную войну (в начале VI в. до н. э.), воспользовались сложившейся ситуацией для утверждения в Средней Греции и подчинили себе Фокиду. Однако господство фессалийцев в Средней Греции было непродолжительным, ибо очень скоро при попытке подчинить Беотию они потерпели сокрушительное поражение, и восставшие теперь фокидяне изгнали фессалийцев из своей страны и сумели отстоять независимость от последующих повторных посягательств с их стороны.
Длительная борьба с фессалийцами явилась тяжким испытанием для фокидского народа. Все же, помимо тягот, она имела и известное положительное значение. Она способствовала возрождению начавшего было распадаться древнего племенного союза фокидян, который теперь снова явился к жизни, но уже в новом качестве — как союз автономных городов-государств
В классическое время (V — первая половина IV в. до н. э.) фокидянам приходилось вести политику лавирования, примыкая то к Афинам, то к Спарте. Сокрушительная победа беотийцев над спартанцами при Левктрах (371 г.) покончила со спартанским присутствием в Средней Греции и заставила Фокиду смириться и вступить в союз с Фивами. Это означало крутой поворот в судьбе Фокиды, ибо в отличие от прежних союзных отношений с Афинами или Спартой этот новый союз с державой, расположенной в непосредственной близости и исполненной агрессивных устремлений, грозил лишить фокидян какой бы то ни было самостоятельности. Если фокидяне не хотели повторения того, что двумя веками ранее с ними случилось по милости фессалийцев, им следовало быть готовыми к тому, чтобы дать отпор притязаниям, которые рано или поздно должны были стать невыносимыми.
И действительно, в отношениях между фокидянами и беотийцами довольно скоро обнаружились две противоположные тенденции: упорное стремление фокидян оградить свой суверенитет от чрезмерных посягательств со стороны беотийцев и не менее ревнивое стремление беотийцев, т. е. главным образом фиванцев, пресечь любые проявления политической самостоятельности своих союзников. Уже накануне последнего похода фиванского полководца Эпаминонда в Пелопоннес (362 г.) фокидяне имели смелость отказать беотийцам в поставке вспомогательного отряда, сославшись на букву договора, согласно которому они были обязаны приходить на помощь беотийцам лишь в том случае, если на тех совершалось нападение, а не тогда, когда они сами шли походом на других. Момент для демарша был выбран фокидянами удачно. Накануне решающей схватки в Пелопоннесе фиванцы не могли позволить себе роскоши открыть в своем тылу второй фронт и потому оставили без ответа это явное проявление неповиновения.
Между тем после жестокого, но неопределенного сражения при Мантинее и гибели Эпаминонда обстановка для осуществления беотийскими союзниками своих автономистских устремлений, казалось, стала еще более благоприятной. Авторитет и мощь Фив резко упали, и теперь даже такие в прошлом преданные беотийские союзники, как свободные фессалийцы, следуя собственным интересам, обратили свой взор в другую сторону — к Афинам. Надо думать, что в Фокиде, которая лишь вынужденно примкнула к Беотийскому союзу, ситуация была чревата взрывом. Что касается беотийцев, то они, разумеется, не могли спокойно смотреть на развал созданной ими политической системы. Перспекгива отложения Фокиды, соседней и очень важной в стратегическом отношении области, должна была тревожить их более, чем что-либо другое, и потому на рост нелояльных настроений в Фокиде они непременно должны были ответить соответствующими превентивными мерами.
Ареной схваток между беотийцами и фокидянами стала в 60 — 50-х годах IV в. Дельфийская амфиктиония. Здесь после смерти Ясона беотийцам (фиванцам) бесспорно принадлежала руководящая роль, и этот свой авторитет в крупнейшем религиозно-политическом объединении Греции они, разумеется, не преминули использовать в собственных державных интересах. Между прочим, фиванцы провели через Совет амфиктионов решение о наказании спартанцев за вероломный захват фиванского акрополя Кадмеи (382 г.) штрафом в 500 талантов, добившись таким образом если и не реального выигрыша — взыскать эти деньги со спартанцев они все равно не могли, — то все же очень важной пропагандистской победы. Это же оружие — санкции Совета амфиктионов — было использовано ими и против фокидян. Уже в 363 г. по несомненно инспирированному беотийцами решению амфиктионов был осужден на изгнание, с конфискацией имущества, глава фокидской партии в Дельфах Астикрат вместе с группой своих приверженцев. Изгнанные нашли убежище в Афинах, где самому Астикрату были пожалованы права гражданства и ателия, а его товарищам — исотелия.
Наконец, наступил черед самих фокидян: весной 356 г. по инициативе фиванцев Совет амфиктионов обвинил ряд влиятельных в Фокиде лиц в святотатстве — в возделывании посвященной богу земли. Осужденные были приговорены к большому штрафу, и в случае неуплаты его к определенному сроку их имущество должно было быть конфисковано в пользу бога. Строго говоря, эта мера была направлена не против всей общины фокидян, как об этом могло бы сложиться впечатление при первом ознакомлении с источниками, а лишь против отдельных влиятельных лиц. Тем не менее решение амфиктионов, истинный инициатор которого был хорошо известен, вызвало в Фокиде бурю возмущения.
Движение протеста возглавили знатные граждане Филомел и Ономарх, которых мы можем назвать вождями “национальной”, т. е. прежде всего антифиванской партии. На состоявшемся теперь общем собрании фокидян Филомел выступил с резкой критикой действий и решений Совета амфиктионов. Он указал на непомерность наложенного афиктионами на фокидян взыскания. Не отрицая, по-видимому, самого факта посягательства на священную землю, он ставил под сомнение справедливость принятого амфиктионами решения именно ввиду несоответствия огромности наказания скромным размерам проступка. Оспаривая законность действий амфиктионов, он вместе с тем указывал на особые, унаследованные от предков права и привилегии фокидян в Амфиктионии и призывал их вновь установить свой контроль над Дельфийским святилищем.
Выступление Филомела, отражавшее позицию определенной группы “националистически” настроенных политиков, было теперь обращено главным образом к народной массе, которой должны были импонировать призывы к защите “национальных” прав и которая могла рассчитывать на удовлетворение своих материальных интересов в случае захвата самого богатого в Элладе святилища. При этом должна была иметься и определенная группа оппозиционеров, преимущественно из числа зажиточных и благочестивых граждан, однако их протестующие голоса должны были утонуть в общем хоре одобрения, которым наверняка было встречено выступление Филомела.
Собрание признало решение амфиктионов незаконным и, очевидно, считаясь с возможностью войны, избрало Филомела стратегом-автократором, поручив ему принять необходимые меры для обороны страны в случае враждебных действий со стороны амфиктионов и для обеспечения особых прав фокидян в Дельфах (главным источникрм здесь и далее является Диодор).
Таким образом, фокидянами было принято решение, имевшее самые важные последствия как для судеб самой Фокиды, так и для политического развития Средней и вообще всей Греции. Конечно, нельзя отрицать того, что действия некоторых “национальных” лидеров фокидян были продиктованы не в малой степени их личными интересами. Так наверняка обстояло дело с Ономархом. Как один из тех, кто подвергся репрессиям со стороны амфиктионов, Ономарх несомненно был лично заинтересован в развязывании войны. И все же, невзирая на эти личные моменты, принципиальный характер содеянного фокидянами не может быть поставлен под сомнение. Шаг, на который решились фокидяне в 356 г. до н. э., был обусловлен всем ходом политического развития и конкретной ситуацией, сложившейся к середине 50-х годов. Фокидяне должны были бросить вызов подпавшей под контроль их врагов Амфиктионии или же смириться с неизбежной гибелью как суверенной общины.
Отказ фокидян принять ультиматум амфиктионов и вручение высшей власти в стране главе “национальной” партии Филомелу означали, что вопрос о войне практически был решен. Голосуя за предложение Филомела и избирая его в стратеги-автократоры, фокидяне проголосовали за войну. Во всяком случае они ясно показали, что не только не страшатся риска войны, отказываясь смириться с решением амфиктионов, но даже идут навстречу этому риску, заявляя о намерении своем поставить под собственный контроль святилище в Дельфах.
В событиях этого бурного года наш взор приковывает прежде всего фигура Филомела. Это его воле и энергии была в значительной степени обязана своим возникновением новая, третья по счету, Священная война, имевшая столь важные последствия для судеб всей Греции. С его же именем связано начало особого авторитарного режима, просуществовавшего в Фокиде все десять лет (небольшой перерыв при Фалеке не в счет), пока шла эта война (356–346 гг.). Очевидно, это был выдающийся человек, и можно лишь пожалеть, что мы так плохо осведомлены о его личности и делах.[28]
Филомел, сын Феотима, был родом из фокидского города Ледонта. Он был одним из самых богатых и, очевидно, самых знатных людей в Фокиде. О размерах его состояния можно судить по тому, что он внес из своих личных средств около 15 талантов на вербовку наемников в начале войны. Ко времени конфликта с амфиктионами он, по-видимому, уже успел проявить себя на политическом поприще. Во всяком случае он пользовался большим авторитетом среди своих соплеменников. Несомненный честолюбец, для которого, однако, его личная судьба неразрывно была связана с “национальным” делом фокидян, он отличался неукротимой энергией, дерзкой смелостью и достаточно свободным отношением к предписаниям обычной морали. Избравшие его фокидяне могли быть уверены в том, что он предпримет все необходимое для того, чтобы отразить силу силой в случае, если амфиктионы прибегнут к карательным мерам, и добьется-таки осуществления заветной цели — установит фокидское господство над Дельфами.
Филомел пришел к власти по воле народа; на всеобщем собрании фокидян он был избран стратегом-автократором, очевидно, на весь срок предстоящего чрезвычайного положения. Прочие ординарные стратеги, если они были избраны в тот год, без сомнения были подчинены его власти. Особенностью новой военной власти в Фокиде было то, что здесь при стратеге-автократоре имелся соправитель (synarchon) или, вернее, заместитель, подобно тому, по-видимому, как в Риме при диктаторе имелся начальник конницы. При Филомеле в качестве такого соправителя состоял Ономарх, другой крупный деятель “национальной” партии. Впрочем, как именно состоялось назначение Ономарха, по решению ли фокидского собрания или по воле уже избранного в стратеги-автократоры Филомела, сказать трудно.
Хотя избрание Филомела совершилось по воле народа и вполне законным путем, оно было столь же конституционным, сколь и неконституционным. Сами выборы проходили в особой, тревожной обстановке и были как бы навязаны извне. Вместе с тем совершенно очевидно, что своим назначением Филомел был столько же обязан воле народа, сколько и собственной инициативе. К сожалению, мы не знаем, как далеко шли собственные честолюбивые устремления Филомела. Но даже если допустить, что первоначально его более всего увлекала идея “национального” величия, все равно возникает вопрос: как долго пришедший таким образом к власти человек, достаточно честолюбивый, чтобы добиваться столь высокого назначения, кроме того, опирающийся на поддержку сильной партии своих приверженцев и народной массы и, главное, получивший в свое распоряжение все вооруженные силы и финансовые средства страны, — как долго такой человек мог оставаться лояльным слугой народа и не поддаваться естественному в его положении бонапартистскому соблазну?
Иными словами, интересно знать, ограничился ли Филомел выполнением поставленной перед ним задачи в рамках данных ему полномочий или же, подобно многим другим, сделал попытку превратить предоставленную ему власть из чрезвычайной республиканской в безусловно монархическую. Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо предварительно сделать обзор правления Филомела и, поскольку это необходимо, соответствующего начального периода Священной войны.
Придя к власти весной 356 г., Филомел энергично занялся подготовкой к предстоящей борьбе с враждебной фокидянам группой амфиктионов. Прежде всего необходимо было позаботиться об укреплении мощи самого Фокидского государства и о приискании надежных союзников. Имея в виду обе эти цели, Филомел отправился в Спарту, где вступил в тайные переговоры с царем Архидамом. Он указал Архидаму на то, что в борьбе со своеволием амфиктионов лакедемоняне должны быть заинтересованы не меньше, чем фокидяне; ведь и против них в свое время амфиктионами был вынесен столь же несправедливый приговор. Посвятив царя в свои планы захвата Дельф и установления фокидского контроля над святилищем, Филомел призвал его оказать всемерную помощь предприятию фокидян.
Однако Архидама и не надо было уговаривать; он был рад предоставившейся возможности отомстить амфиктионам и в особенности фиванцам за прошлые неудачи и унижения Спарты. Правда, царь не рискнул в настоящий момент, пока еще не ясна была позиция всех значительных государств Эллады, открыто ратовать перед своим государством в поддержку выступления фокидян против Амфиктионии. Однако он обещал все возможное содействие в будущем и в качестве аванса предоставил Филомелу субсидию в 15 талантов для вербовки наемников.
По возвращении в Фокиду, где его на время отсутствия замещал Ономарх, Филомея немедленно приступил к созданию нового войска. Пользуясь своими полномочиями, он призвал на военную службу до тысячи наиболее развитых в физическом отношении фокидян; кроме того, на деньги, данные ему Архидамом, и на свои собственные средства он навербовал большое количество наемников. Имея теперь в своем распоряжении внушительную силу, он мог приступить к выполнению данных фокидянам обещаний. В начале лета он двинулся на Дельфы и без труда овладел ими.
Амфиктионов захват фокидянами Дельф застал врасплох; лишь соседние локры выступили немедленно на защиту святилища, но недалеко от Дельф, у так называемых Федриадских скал, были встречены Филомелом и наголову разбиты.
Отбив таким образом первую контратаку своих противников, Филомел занялся устроением дел в Дельфах. Священный город был теперь инкорпорирован в состав Фокидского союза. Друзья фокидян — Астикрат и его товарищи — получили право вернуться на родину, а их противники подверглись репрессиям: их избивали, а имущество конфисковывали, причем особенно пострадал знатный род Фракидов. Все богатые граждане были обложены налогом, который должен был дать средства для содержания наемников (Филомел первое время старался по возможности не трогать храмовых сокровищ). Прочие дельфийцы, т. е. очевидно, простолюдины, совершенно не пострадали, и было ясно, что Филомел старается привлечь их на свою сторону.
Успокаивая умы, он заверял, что занятие Дельф осуществлено фокидянами не ради ограбления храма и не с какой-либо иной преступной целью, а лишь для восстановления своих старинных прав на руководство святилищем и для уничтожения сделанных амфиктионами несправедливых и противозаконных распоряжений. Последние теперь действительно были уничтожены: Филомел распорядился, чтобы записи о них были соскоблены с каменных стел.
Между тем потерпевшие поражение локры обратились за поддержкою в Фивы, где и без того уже были готовы к выступлению против фокидян. Немедленно решением общесоюзного беотийского собрания фокидянам была объявлена война и первые беотийские отряды выступили в поход, по-видимому, в земли локров для защиты их от возможного вторжения фокидян. Одновременно беотийцами была начата энергичная дипломатическая кампания с целью проведения на ближайшей осенней сессии амфиктионов нового осуждения фокидян и объявления им войны уже от имени Амфиктионии.
Филомел со своей стороны также не терял времени и вел не менее энергичную подготовку как в политическом, так и в чисто военном плане. Искусно использовал он все возможные средства для оправдания совершенной им акции в глазах эллинов и в первую очередь самих фокидян. Он заставил Дельфийский оракул дать ему предсказание о предстоящей войне, и Пифия, уступая принуждению, изрекла, что он может поступать, как ему угодно. Этот вынужденный и отчасти двусмысленный ответ Филомел не преминул истолковать самым буквальным образом, объявив, что бог предоставил ему право поступать по собственному усмотрению. На созванном теперь общем собрании фокидян он использовал этот, с позволения сказать, оракул для внушения своим соплеменникам большей уверенности в правоте осуществляемых им акций и в успехе в предстоящей войне.
Одновременно Филомел направил в важнейшие города Эллады — в Афины, в Спарту и даже в Фивы — специальных послов (он отобрал их из числа личных своих друзей) с поручением разъяснить его позицию. Филомел заявлял через этих послов, что целью его акции в отношении Дельф отнюдь не был злой умысел против храмовых сокровищ; эти сокровища находятся в полной сохранности, и он готов позволить любому проверить наличный состав хранящихся в Дельфах посвящений; он хотел лишь восстановить старинные права фокидян на руководство святилищем. В сознании правильности совершенного им дела Филомел призывал всех эллинов в случае нападения на новых патронов святилища либо прийти к ним на помощь, либо по крайней мере сохранять нейтралитет.
В Фивах и в дружественных им или зависящих от них городах представления Филомела, разумеется, были отвергнуты. Однако афиняне и спартанцы, в пику фиванцам, не только удовлетворились объяснениями Филомела, но и открыто вступили с ним в союз. Следуя их примеру, так же поступили некоторые другие общины Пелопоннеса, в частности Коринф Наряду с дипломатической Филомелом активно велась и непосредственно военная подготовка. Дельфы обнесли стеной, был произведен дополнительный набор граждан в фокидское ополчение и в широких масштабах осуществлялась новая вербовка наемников. Для привлечения последних Филомел увеличил жалованье в полтора раза. При этом оказалось недостаточно тех средств, которые были получены за счет конфискаций и обложения налогом богатых дельфийцев, и в конце концов пришлось посягнуть на священное имущество Аполлона. Возможно, что это было обставлено Филомелом в форме займа, однако, даже если это было и так, истинный характер такого займа должен был быть очевиден всякому.
Разумеется, это посягательство на священную казну общегреческого святилища не могло не скомпрометировать дела фокидян в глазах большинства эллинов. Во всяком случае фиванцами и связанными с ними амфиктионами это немедленно было истолковано как ясное и недвусмысленное подтверждение фокидской злокозненности и нечестия. Однако пока инициатива принадлежала фокидянам, они могли и пренебречь этой хулою. Важнее было завершить создание большой наемной армии, и, очевидно, что фокидские руководители придерживались того мнения, что при сложившейся ситуации слишком церемониться в выборе средств не приходится. С другой стороны, по меткому, хотя, может быть, и резкому замечанию К.Ю. Белоха, в Греции имелось достаточно людей, готовых продать свою шкуру тому, кто больше заплатит, не слишком-то заботясь о нравственной или религиозной стороне дела.[29] Поэтому не приходится удивляться, что Филомелу в короткий срок, уже, по-видимому, к осени 356 г., удалось довести численность своей армии до 5 тыс. человек.
Между тем в начале осени состоялась очередная сессия амфиктионов, на которой по предложению беотийцев фокидянам была объявлена Священная война. Решение о войне было вынесено подавляющим большинством голосов, но это были голоса все тех же беотийцев, фессалийцев и связанных с ними общин — локров, дорийцев у Эты, перребов, магнетов, фтиотидских ахейцев, долопов, энианов. Такие важные города Греции, как Афины, Спарта, Коринф, остались на стороне Фокиды, и это ставило под сомнение успех предстоящей борьбы со “святотатцами”. Впрочем, ввиду близости зимы военные действия в этом году так, вероятно, и не начались, и Филомел имел еще несколько месяцев свободного времени, чтобы завершить начатые приготовления. Он с успехом использовал предоставленную ему отсрочку, в частности, для вербовки наемников, и к весне следующего года располагал уже армией, насчитывающей более 10 тыс. пехоты и конницы.
Весенняя кампания 355 г. открылась вторжением фокидян в область соседних восточных локров. Филомел, очевидно, понимал, что при пассивной обороне фокидяне будут иметь мало шансов на успех в борьбе с объединенными силами своих соседей — локров, беотийцев, фессалийцев, тем более, что их собственные союзники, афиняне и спартанцы, будучи заняты в тот момент своими делами, не могли оказать им эффективной поддержки. Единственным шансом для фокидян в этих условиях было всемерное использование своего центрального положения и проведение энергичных наступательных операций с целью захвата ключевых позиций, разъединения неприятельских сил и разгрома их по частям. Именно этими соображениями и было, должно быть, продиктовано вступление Филомела в Локриду.
Здесь он первоначально имел успех: в конном сражении разбил локров и явившийся к ним на помощь передовой отряд беотийцев, а затем нанес поражение успевшему проникнуть в Локриду шеститысячному войску фессалийцев и их союзников. Однако оттеснить фессалийцев обратно за Фермопилы так, по-видимому, и не удалось, и когда в Локриду вступили главные силы беотийцев и объединенные войска союзников достигли внушительной цифры 13 тыс. человек, Филомел, на помощь которому прибыло всего лишь 1500 пелопоннесских ахейцев, должен был ретироваться перед превосходящими силами противника и отступить на юг, за реку Кефис.
Затем какое-то время прошло в маневрировании, целью которого было со стороны союзников найти пути для вторжения в Фокиду, а со стороны Филомела — помешать такому вторжению. Развязка наступила, по-видимому, уже осенью, когда во время очередного маневра недалеко от города Неона (Тифореи) Филомел неожиданно наткнулся на вражеское войско и не смог уклониться от боя в невыгодных для себя условиях. В ожесточенном сражении фокидяне, сильно уступавшие в количестве своим противникам, были наголову разбиты, а их полководец, отчаявшись найти спасение в бегстве, покончил с собой, бросившись вниз с отвесной скалы. Впрочем, заместитель Филомела Ономарх сумел собрать остатки фокидского войска, которые он теперь отвел в глубь страны. Союзники, чьи потери тоже, вероятно, были значительными, не отважились последовать за неприятелем и таким образом оставили победу неиспользованной.
Поражение под Неоном, сколь бы ни было оно тяжким, отнюдь не привело еще фокидян к полному краху, и война продолжалась еще достаточно долго после гибели Филомела.
Попытаемся теперь дать общую оценку созданного Филомелом режима. Мы могли бы отметить прежде всего, что конституционные, республиканские формы, при которых состоялось назначение Филомела в стратеги-автократоры, не утратили совершенно своего значения и в дальнейшем. Так, при Филомеле продолжало функционировать общее собрание фокидян, на котором он счел нужным огласить полученный от Пифии оракул, и, очевидно, лишь уважением к полисным, республиканским традициям можно объяснить стремление Филомела воздействовать на умы своих соплеменников обычным путем — через оракулы и речами, произносимыми на народном собрании, равно как и его, пусть даже неискренние, заявления о готовности представить отчет по поводу наличного состава храмовых сокровищ в захваченных им Дельфах.
Однако, с другой стороны, заметно действие и иного, опасного для полисных устоев начала. Мы имеем в виду личный момент, который, сыграв, как уже отмечалось, достаточно большую роль в достижении Филомелом власти, продолжал проявляться в различных аспектах его правления, придавая ему неконституционный, тиранический оттенок. И прежде всего, нельзя не отметить, что успехом своих первых начинаний, стало быть и упрочением своего режима, Филомел, подобно многим начинающим тиранам, в немалой степени был обязан личной связи с чужеземным правителем, именно со спартанским царем Архидамом, политическое и финансовое содействие которого явилось в буквальном смысле слова основополагающим для судеб нового режима. Столь же роднит Филомела с другими тиранами и личный характер связи его с наемным войском, которое было создано его усилиями и вначале целиком содержалось на средства, ему лично принадлежавшие или же им самим раздобытые.
Замечательны также и другие проявления личного начала в действиях Филомела: поручение ответственных дипломатических миссий своим личным друзьям, использование храмовых сокровищ в Дельфах, официально поставленных под контроль общины фокидян, не только по собственному усмотрению, но и на собственные свои прихоти (ср. сообщение Феопомпа, которое необязательно должно быть сплетней, о том, что Филомел подарил золотой венок, бывший посвящением лампсакцев, фессалийской танцовщице Фарсалии [FgrHist 115 F 248]).
Наконец, не исключен династический характер унаследования власти преемником Филомела Ономархом. Последний мог и не быть братом Филомела по природе, как это утверждает Диодор (XVI, 56, 5; 61, 2), но что не согласуется с показаниями других авторов. Тем не менее, между двумя сменившими друг друга правителями могла вполне существовать личная связь, ибо весьма возможно, что своим назначением в соправители, а следовательно и в вероятные преемники, Ономарх был обязан личной воле Филомела.
Все эти проявления личного, монархического начала весьма знаменательны, однако нельзя не признать известной правоты за Г. Берве, когда он подчеркивает, что отзвуки поведения, характерного для тиранов, можно обнаружить лишь в начале деятельности Филомела.[30] Во всяком случае отмеченные выше отдельные проявления так и не слились при Филомеле в одну господствующую, определяющую линию. У нас нет, например, оснований утверждать, что захват Дельф был произведен Филомелом всецело на свой страх и риск; что избиения, конфискации и обложение налогом богатых дельфийцев осуществлялись им в собственных корыстных целях; что сокровища Дельфийского храма были присвоены им себе лично и пр.
Вообще в случае с Филомелом мы не можем говорить ни о злостной узурпации власти, ни о последующем использовании этой власти всецело в собственных интересах правителя. Наоборот, впечатление такое, что отдельные ростки монархического или даже тиранического начала как-то растворялись в осуществлявшемся Филомелом общем деле фокидян или, иными словами, что личный момент здесь оказался в соподчинении с “национальным”. Разумеется, власть Филомела от этого не становилась менее авторитарной, однако таким образом она избежала полного превращения в тиранию.
В соответствии со всем сказанным одинаково неверным представляется нам и безусловное сближение правления Филомела с тиранией, и непременное отделение его от нее. Правильнее считать, что в лице Филомела мы сталкиваемся с особым типом единоличного правителя, который, обладая рядом тиранических признаков, в целом оставался верен своему первоначальному назначению и был не столько тираном, сколько “национальным” предводителем, “национальным” вождем.
Соответственно и созданный Филомелом режим должен быть квалифицирован как режим личной власти, видящей свое призвание в решении большой “национальной” задачи, или, если не порывать совершенно с понятием тирании, как своего рода “национальная” тирания. Основанный на взаимодействии двух различных моментов — личного и “национального”, этот режим в дальнейшем мог претерпеть изменения, однако, в какую сторону и как далеко — об этом можно будет судить лишь после того, как будет дан обзор правления преемников Филомела — Ономарха, Фаилла и Фалека.
Поражение и гибель Филомела должны были сильно поколебать уверенность фокидян в успехе затеянной ими авантюры. На состоявшемся теперь в Дельфах в присутствии союзников общем собрании фокидян было подвергнуто обсуждению сложившееся положение. Во время дебатов произошло окончательное размежевание политически активных граждан на две различные группировки соответственно различию в подходе к решению вопроса о войне.
Одна группировка склонялась к миру. Это были главным образом представители полисной элиты, состоятельные, благочестивые граждане, которых должны были тревожить не одни только предосудительные, с общепризнанной точки зрения, поступки фокидских руководителей в отношении Дельфийского святилища. Помимо этого, помимо превратностей вспыхнувшей из-за этого войны, их, несомненно, пугали перспективы внутреннего развития и прежде всего навязанное обстоятельствами учреждение чрезвычайной военной власти с уже обозначившимися или хотя бы только мерещившимися признаками опасных последствий, таких, например, как рост личного произвола правителей, учащение всякого рода эксцессов в отношениях между властью и гражданами, повышение роли и значения вооруженных наемников-чужеземцев. Стремление этих людей к миру могло быть тем более понятно, что с их точки зрения могло казаться несправедливым подвергать риску всю общину в угоду отдельным честолюбивым и вдобавок, как считалось, провинившимся перед богом лицам. Они могли тешить себя надеждой столь же естественной, сколь и наивной, что, отмежевавшись от “святотатцев”, фокидская община легко могла бы урегулировать свой конфликт с амфиктионами.
Этой группировке противостояла другая, состоявшая из людей, по определению Диодора, нечестивых и отличавшихся дерзостью и жадностью. Будучи, по-видимому, весьма пестрой в социальном отношении, эта группировка была спаяна общностью материальных и политических интересов. Сюда входили люди, связавшие с происходившими в тот момент политическими пертурбациями надежды на личное возвышение и обогащение. Тон здесь задавали влиятельные персоны из числа осужденных ранее амфиктионами, люди, которые уже не могли отступиться от принятого ранее решения. Опираясь на поддержку сочувствующих и апеллируя к патриотическим чувствам толпы, они шумно агитировали за продолжение войны. Впрочем, их агитация за войну не должна была обязательно казаться безрассудством, продиктованным личными интересами. Их призыв, несомненно, был основан на учете все еще больших возможностей у фокидян, таких, в частности, как огромные запасы ценностей в Дельфийском храме, позволявшие набирать новые армии наемников, и поддержка влиятельных государств Афин и Спарты, которые из вражды к фиванцам не могли допустить полной гибели фокидян.
Впрочем, как бы ни обстояло дело с обоснованием позиций у той или другой группировки, сторонники войны обладали одним и в данной ситуации решающим преимуществом: в лице соратника Филомела Ономарха они располагали таким вождем, о каком не могла и мечтать противная партия. Ономарх, безусловно, был одним из самых горячих и самых авторитетных защитников “национального” дела фокидян. Как один из тех, кто еще перед войной подвергся осуждению амфиктионов, он, несомненно, лично был заинтересован в продолжении только что начатой борьбы. Однако и без этого он давно уже зарекомендовал себя активным борцом за “национальное” дело и злейшим врагом беотийцев, а его деятельность в качестве ближайшего сотрудника Филомела, вне всякого сомнения, сильно содействовала росту его авторитета.
Пользуясь этим, он веско высказался теперь в защиту первоначального решения и на собрании фокидян произнес по этому поводу, как сказано у Диодора, весьма продуманную речь. В своем выступлении, которое, очевидно, было столь же продуманным, сколь и эмоциональным, он обращался в первую очередь к народной массе и достиг здесь полного успеха: большинством голосов собрание фокидян высказалось за продолжение войны. Инициатор решения Ономарх, который после смерти Филомела фактически и так уже возглавлял государство, получил теперь официальное назначение. Он был избран стратегом-автократором, а его брат Фаилл, судя по всему, занял при нем такой же пост заместителя, а следовательно, и вероятного преемника, какой он сам в свое время занимал при Филомеле. Благодаря этому, ставшему уже традиционным, акту чрезвычайная военная власть в Фокиде приобрела еще более определенный династический характер.
Утвердившись у власти (в конце 355 г.), Ономарх не замедлил принять меры к предупреждению впредь политических кризисов, к пресечению любых возможностей оппозиции. В качестве главы государства он действовал гораздо круче и бесцеремоннее, чем Филомел, и теперь оправдались самые худшие опасения тех, кто всегда относился с подозрением к авторитарному режиму. Ономарх без жалости расправился с оппозицией: своих противников он хватал и предавал казни, а их имущество конфисковывал.
Одновременно он энергично готовился к возобновлению военных действий. И здесь он показал себя гораздо более бесцеремонным политиком, чем Филомел. Сокровища Дельфийского храма, которые он, по-видимому, рассматривал как “национальное” достояние фокидян, были теперь безоговорочно поставлены на службу фокидского государства. Золотые и серебряные посвящения без церемоний переплавлялись в металл и использовались для чеканки новых монет, на которых теперь вместо имени фокидской общины ставилось имя правителя Ономарха, а изделия из меди и железа шли на изготовление оружия. Все это дало средства для вербовки и вооружения новых наемников, причем в таких масштабах, каких доселе не знала Балканская Греция. В конечном счете численность армии возросла вдвое и ко времени последнего похода Ономарха в Фессалию достигла 20 тыс. человек.
Параллельно с собственно военной энергично осуществлялась Ономархом и дипломатическая подготовка с целью привлечения уже имеющихся союзников к более активному участию в предприятиях фокидян, а также для приобретения новых союзников и внесения раскола в ряды противника. Для большего успеха Ономарх широко использовал здесь подкуп, не скупясь на щедрые подношения в необходимых случаях, даром что казна Аполлона предоставляла для этого великолепные возможности. Очевидно, именно при нем были выплачены изрядные суммы спартанскому царю Архидаму и сделаны ценные подношения его жене Динихе, если только заслуживает доверия свидетельство всегда склонного к злословию Феопомпа. Тогда же Ономарху удалось добиться замечательного успеха в Фессалии, где он своими субсидиями возбудил энергию ферских тиранов и таким образом сковал силы свободных фессалийцев и исключил их из предстоящей борьбы в Средней Греции.
В общем он превосходно использовал временный перерыв в военных действиях и к новой весенней кампании 354 г. оказался подготовлен еще лучше, чем в свое время Филомел.
Весной 354 г., следуя тому же стратегическому плану, что и Филомел, Ономарх первым начал военные действия, произведя вторжение в область северных локров. Он силой овладел Фронием, жителей которого ради всеобщего устрашения продал в рабство. Тогда же, по-видимому, фокидяне заняли и другие соседние с Фермопилами пункты — Альпон и Никею и таким образом полностью поставили под свой контроль проходы из Средней Греции в Северную. Под впечатлением от этих успехов фокидян западные локры, в частности амфиссейцы, сами изъявили покорность, и теперь Ономарх мог спокойно произвести новое вторжение в Дориду, которую он разорил до тла.
Разделавшись таким образом со своими противниками на западе, Ономарх обратился затем на восток, против беотийцев, которые с выходом из игры фессалийцев и разгромом локров и дорийцев оказались в совершенной изоляции. Вторжение Ономарха в Беотию сопровождалось на первых порах большим успехом. Ему даже удалось завладеть Орхоменом, куда он теперь возвратил прежних жителей, тех, кто уцелел после разгрома города фиванцами за десять лет до этого. Однако попытка овладеть соседней Херонеей окончилась неудачей; беотийцам удалось нанести Ономарху поражение, впрочем, судя по всему, не столь уж значительное.
Неудача под Херонеей объяснялась, по-видимому, тем, что Ономарх вел наступление лишь с частью своих сил, ибо примерно в это же время он должен был отправить значительный отряд (7 тыс. человек) под командованием своего брата Фаилла на север, в Фессалию. Там, в связи с очередным вмешательством македонского царя Филиппа II, явившегося на помощь свободным фессалийцам, ситуация резко изменилась. Не будучи в состоянии противостоять объединенным силам македонцев и фессалийцев, ферские тираны обратились за помощью к Ономарху, и последний, чтобы не допустить полной гибели столь важных для него союзников, должен был ослабить свой нажим на Беотию и отрядить Фаилла с частью сил в Фессалию.
Однако, как оказалось, этих сил было недостаточно для восстановления нарушенного равновесия. В столкновении с Филиппом Фаилл потерпел поражение, и тогда уже сам Ономарх направился со всем войском в Фессалию, намереваясь теперь раз и навсегда решить фессалийскую проблему и поставить всю страну под свой контроль. В двух сражениях, благодаря перевесу в силах а также несомненному военному таланту, здесь именно ярко проявившемуся, он наголову разгромил объединенные войска македонцев и фессалийцев и заставил Филиппа с остатками своей армии отступить в Македонию.
Теперь Фессалия действительно оказалась под контролем фокидян, и это вместе с достигнутыми еще весною успехами в Средней Греции окончательно превратило Фокидский союз в крупнейшую державу Эллады. Ономарх, усилиями которого Фокида достигла столь блестящего положения, стал ведущей фигурой в политическом мире эллинов. Его авторитет был чрезвычайно высок, и когда весной 353 г. в Дельфах вновь, после двухлетнего перерыва, собрались наопеи, должностные лица Амфиктионии, ответственные за сооружение нового храма Аполлона, это означало, что Ономарху удалось добиться и от общественного мнения Эллады и от самой Амфиктионии важного фактического признания нового положения Фокиды.
Весной следующего года Ономарх, чувствуя себя в безопасности со стороны севера, произвел новое вторжение в Беотию. В Коронее дружественная фокидянам партия открыла перед Ономархом ворота акрополя. Попытка другой части коронейских граждан вместе с подоспевшим на помощь отрядом фиванцев отстоять нижний город успеха не имела, и таким образом этот важный стратегический пункт перешел в руки фокидян. Здесь, как и в присоединенном в предыдущем году Орхомене, Ономарх установил автономное, т. е. антифиванское, правление. Развивая свой успех, фокидяне, по-видимому, той же весной овладели Корсиями и Тилфоссеем, установив таким образом свой контроль над всей западной частью Беотии, до гор Геликона.
Казалось, над руководимым Фивами Беотийским союзом нависла угроза полного разгрома, однако, как и за год до этого, с севера вновь явилось спасение в лице Филиппа Македонского. Последний и не думал смириться с поражением, которое ему нанес Ономарх в предыдущем году, и, за зиму восстановив свои силы, теперь снова вторгся в Фессалию. Это заставило ферских тиранов вновь обратиться за поддержкою к Ономарху, и тот опять должен был приостановить свое наступление на беотийцев, чтобы вновь со всеми силами поспешить на защиту своих друзей и своего влияния в Фессалии. На пути между Фермопилами и Ферами, на так называемом Крокусовом поле (у западного побережья Пагасейского залива), Филипп, которому очень важно было не допустить соединения Ономарха с ферскими тиранами, встретил фокидян и благодаря шестикратному перевесу в коннице — у него было 3 тыс. всадников против 500 у Ономарха (пехоты у каждого было поровну, примерно по 20 тыс. человек) — добился на этот раз решающей победы. Свыше 6 тыс. фокидских воинов погибло в этом сражении, либо в самом бою, либо при попытке достичь вплавь крейсировавшие в Пагасейском заливе афинские корабли.
Ономарх, который, без сомнения, сделал все от него зависящее, чтобы добиться успеха, также пал в этом сражении. Он был крупным политиком и полководцем, но, по справедливому замечанию К.Ю. Белоха, его несчастье состояло в том, что ему противостоял еще более крупный — македонский царь Филипп.[31] Что же касается этого последнего, то он прекрасно понимал значение своего столкновения с фокидянами и уже тогда, стремясь приобрести политический капитал, принял на себя роль главного мстителя за поруганную фокидянами святыню Аполлона, а стало быть — implicite — и роль предводителя амфиктионов. Перед сражением на Крокусовом поле он, по свидетельству Юстина, “приказал всем своим воинам надеть лавровые венки и вступил в сражение как бы под предводительством самого бога” (Юстин, VIII, 2, 3). Затем, одержав победу, он повелел всех захваченных в плен фокидских воинов — а их было не менее 3 тыс. — утопить в море как святотатцев, а труп павшего в бою Ономарха распял.
Ближайшим следствием поражения на Крокусовом поле явилась для фокидян утрата всей Фессалии, за вычетом одного лишь города Галоса (он оставался союзником фокидян вплоть до времени Филократова мира), а также областей Северной и Западной Локриды. Вообще это поражение было переломным моментом в истории Фокидской державы. Встретив в лице Филиппа Македонского непреодолимое препятствие и разбившись о него, она никогда уже больше не достигала прежнего могущества и, утратив внешнеполитическую инициативу, стала клониться к упадку.
Конечно, пока хватало сокровищ Дельфийского храма и можно было вербовать новых наемников, фокидские руководители упорно продолжали борьбу за сохранение независимого, державного положения. Однако с неизбежным истощением этих средств и сокращением наемного войска должны были рухнуть и держава фокидян, и создавший ее авторитарный режим. Ибо другие и притом более прочные и, так сказать, коренные основания этого режима — энтузиастическая поддержка собственных граждан и эффективная помощь других влиятельных греческих государств — должны были исчезнуть много раньше, как только стала очевидной объективная невозможность для фокидских правителей, преемников Ономарха, его брата Фаилла и сына Фалека, продолжать политику “большого стиля”.
Впрочем, все это случилось не сразу, и на первых порах фокидяне, т. е. главным образом “национальная” партия, еще не собирались капитулировать. Созданный Филомелом и Ономархом авторитарный режим оказался достаточно крепким, чтобы выдержать первоначальное воздействие поражения на Крокусовом поле, и даже унаследование власти братом Ономарха Фаиллом прошло, насколько мы знаем, без всяких осложнений. Очевидно, искоренение внутренней оппозиции, проведенное Ономархом, было столь основательным, а поддержка наемников и “националистически” настроенных масс все еще столь безусловной, что официальное утверждение Фаилла в должности стратега-автократора свершилось почти автоматически. Авторитарный режим в Фокиде продержался еще ряд дет, пока, наконец, он не был сокрушен объединенными силами более мощных противников, Македонии и Беотийского союза (346 г. до н. э.).