Фессалия, область на северо-востоке Эллады, несмотря на удаленность от центра греческого мира, каким бесспорно являлись Афины, издавна играла заметную роль в жизни древних греков. Политическое развитие самой этой области отличалось достаточной интенсивностью, что определялось сложностью общественной структуры. Землевладельческая знать, зависимый от нее касс полукрепостных-полурабов пенестов, возростающий числом и значением городской демос — таковы были главные компоненты фессалийского общества. Осложнения в отношениях меэду ними естественно приводили к смутам, порождавшим условия для возникновения тиранических режимов, как это было в Ферах, где в конце V в. до н. э. у власти оказался Ликофрон, о котором, впрочем, мы мало что знаем.

Новый этап в истории фессалийской тирании связан с именем Ясона, при котором тиранический режим в Ферах достиг наивысшего могущества и стал фактором, оказывавшим решающее влияние на политическое развитие всей Фессалии и весьма существенное на развитие остальной Греции. Ясон был политическим преемником Ликофрона, являясь, как и он, носителем авторитарной идеи в своем родном городе и объединительной во всей Фессалии. Судя по всему, между ним и Ликофроном существовала и родственная связь, но кем он приходился Ликофрону — в точности неизвестно, как неизвестно и то, являлся ли он ближайшим преемником Ликофрона или между ними был еще кто-то. Значительная часть исследователей считает Ясона сыном Ликофрона. Основанием при этом служат два обстоятельства. Первое — это то, что у Ксенофонта Ясон, предлагая лакедемонянам свое посредничество после Левктр, ссылается на дружбу с ними своего отца и, очевидно, унаследованную от того времени проксению (Ксенофонт. Греческая история, VI, 4, 24). Между тем в прошлом именно Ликофрон был известен своими дружественными отношениями со Спартой. Во-вторых, примечательно то, что один из сыновей Ясона назывался Ликофроном, очевидно, в честь знаменитого деда. Учитывая эти обстоятельства, кажется весьма вероятным, что Ясон был сыном и преемником Ликофрона.

О личности Ясона мы располагаем достаточными сведениями. Это был человек выдающихся физических и духовных качеств. Древние авторы подчеркивают его исключительную силу и выносливость, его природный ум, хитрость и изворотливость, делавшие его похожим на Фемистокла, его талант военачальника, его неиссякаемую энергию и предприимчивость. Все эти качества были поставлены им на службу собственному честолюбию, которое было безграничным. Его воля к власти была такова, что он, по свидетельству Аристотеля, говорил, что испытывает голодное чувство, когда не может быть тираном (Аристотель. Политика, Ill, 2, 6).

Однако в стремлении своем к власти он не был прямолинейно и узко эгоистичен, как большинство стремившихся к тирании в его время. На его действиях и поведении лежит печать понимания более широких политических задач, стоящих перед любым правителем. Многим он был обязан здесь своему знакомству с политической философией, ибо, судя по всему, он был хорошо по-софистически образованным человеком. В молодости он, подобно другим фессалийским аристократам, мог слушать лекции заезжих софистов, например Горгия, которого он, согласно сохранившемуся свидетельству, определенно ставил выше афинского софиста Поликрата. Позднее он состоял в дружбе с учеником Горгия, выдающимся афинским публицистом Исократом. Влияние Горгия может чувствоваться на усвоенных им принципах политической морали, согласно которым следовало погрешить в некотором, чтобы иметь возможность быть справедливым во многом (Аристотель. Риторика, I, 12), а также на выдвинутой им панэллинской программе, согласно которой следовало, осуществив политическое объединение Греции, приступить к завоеванию персидского Востока (см. ниже).

Выступление Ясона на политической сцене или, точнее говоря, начало его активной внешней политики падает на рубеж 80 — 70-х годов IV в., т. е. относится к тому периоду, когда делами в Греции вновь авторитетно распоряжалась Спарта и когда любое выступление с внешнеполитической инициативой означало неизбежное столкновение с этим государством. Отсюда совершенно иная, чем у Ликофрона, политическая ориентация Ясона: более или менее открытая вражда со Спартой, более или менее искренний союз с ее противниками, в первую очередь с Фивами.

Впервые имя Ясона упоминается в связи с событиями на Эвбее в начале 70-х годов, о которых рассказывает Диодор. В 377 г. афиняне отправили на Эвбею Хабрия с поручением оказать давление на единственный еще не присоединившийся здесь ко Второму Афинскому союзу город Орей (Гестиея). Город этот сохранил верность лакедемонянам, будучи благодарен им за освобождение от власти некоего Неогена, который незадолго до этого, набрав с помощью Ясона Ферского отряд наемников, захватил акрополь и стал тираном над Ореем и окружающей областью (см.: Диодор, XV, 30, под годом архонта Каллия = 377/6 г.).

Утверждение Неогена в Орее относится примерно к 380 г. Поддержка, оказанная ему Ясоном, могла быть продиктована желанием ферского тирана взять под свой контроль выход из Пагасейского залива, главной торговой артерии Фессалии. Однако успех Ясона и Неогена был кратковременным. Обеспокоенные усилением ферского тирана, спартанцы выслали против его ставленника отряд под командованием Ферипида, и тот с помощью местного населения положил конец орейской тирании.

В городе остался спартанский гарнизон, чье присутствие обеспечило в ближайшие два года верность Орея Спарте (упомянутой выше экспедиции Хабрия также не удалось поколебать этой верности). В новой войне с Фивами (с 379/8 г.) спартанцы не только разоряли своими набегами Фиванскую область, но и, опираясь на Орей, мешали фиванцам наладить доставку хлеба из Фессалии. Так, в 377 г., уже после экспедиции Хабрия, спартанский наместник в Орее Алкет перехватил хлебный транспорт фиванцев, вышедший из Пагас, взяв при этом в плен около 300 человек. Этот успех, однако, имел для спартанцев неприятные последствия. Запертые на орейском акрополе пленники, воспользовавшись беспечностью Алкета, сумели освободиться из-под стражи, захватили акрополь и склонили граждан Орея к отпадению от Спарты. С тех пор фиванцы могли беспрепятственно доставлять хлеб из Фессалии.

События 380–377 гг., связанные с Эвбеей, и прежде всего история с Неогеном, свидетельствуют о разладе между Ясоном и Спартой. Последняя, ревниво следя за ростом могущества ферского тирана, противодействовала ему не только за пределами Фессалии, но и внутри ее, выступая гарантом автономии отдельных полисов, как об этом можно судить на примере Фарсала (см. ниже). С другой стороны, очевидна дружба Ясона с противником Спарты Фивами, которые естественно могли вывозить хлеб из Пагас лишь с согласия ферского тирана. Истоки этой дружбы, судя по имени дочери Ясона Фебы (Thebe), могли относиться к еще более раннему времени — к середине или даже к началу 80-х годов IV в… В связи с этим, конечно, возникает вопрос: в каком качестве тогда выступал Ясон, подчеркивая свое расположение к Фивам: как частное лицо или уже как правитель Фер? Ответить с уверенностью на этот вопрос, к сожалению, не представляется возможным.

Что же касается 70-х годов, то для этого времени фиванская ориентация Ясона доказывается уже рядом положительных фактов. Об одном таком — содействии в снабжении фиванцев фессалийским хлебом — мы только что говорили. Показательны также усилия Ясона завязать тесную дружбу с ведущими государственными деятелями Фив. С Пелопидом у него в конце концов установились близкие отношения, и лишь неудачный выбор средства — открытое денежное подношение — помешало установлению такой дружбы с Эпаминондом. К середине 70-х годов Ясон во всяком случае уже находился в правильных союзнических отношениях с Беотийской федерацией, и еще ко времени сражения при Левктрах продолжал официально оставаться союзником фиванцев. Позднее, после его смерти, вдова его проживала в Фивах.

Теми же стремлениями приобрести возможных союзников на случай открытого столкновения со Спартой могло быть вызвано и вступление Ясона осенью 375 г. во Второй Афинский союз, если только прав Э. Фабрициус, который в тексте учредительного декрета (CIA, II, 1, № 17 В 15) на месте позднее выскобленного слова восстанавливает имя Ясона. Основанием для такого восстановления служит, в частности, то, что непосредственно перед выскобленным словом в перечне союзников читаются имена молосского правителя Алкета и его сына Неоптолема, которые, будучи вассалами Ясона, могли вступить в Афинский союз лишь с согласия и по примеру своего сюзерена. Время возможного вступления Ясона в Афинский союз — осень 375 г. — определяется положением его имени в составленном в общем по хронологическому принципу перечне союзников, где оно стоит сразу же вслед за именами акарнанцев, проннийцев с Кефаллении и Алкета с Неоптолемом, о которых известно, что они, как и упомянутые несколько выше керкиряне, присоединились к Афинскому союзу в результате действий афинского военачальника Тимофея в летнюю кампанию 375 г..[23]

Как бы то ни было, пребывание Ясона во Втором Афинском союзе не могло быть долговечным. Растущее могущество тирана, его планы приобретения гегемонии в Греции, причем не только на суше, но и на море, с неизбежным ввиду этого обострением отношений с афинянами, должны были привести к выходу Ясона из Афинского союза, в связи с чем, очевидно, его имя и было выскоблено на камне с текстом учредительного декрета (еще до 371 г.).

По-видимому, в значительной степени благодаря искусной политике союзов Ясону удалось к середине 70-х годов достичь большого могущества как в самой Фессалии, так и за пределами ее. Все это должно было внушать сильнейшее беспокойство продолжавшей претендовать на роль общегреческого арбитра Спарте. Весьма возможно, что уже посылка царя Клеомброта с войском в Фокиду в 374 г. имела в виду оказание помощи фокидянам не только против фиванцев, но и против Ясона. Но и помимо этого мы располагаем весьма определенным свидетельством о возросшем к тому времени могуществе Ясона. Это — обращение фарсальского правителя Полидаманта в Спарту с просьбой о помощи против угрозы аншлюса со стороны ферского тирана. Излагаемая Ксенофонтом довольно длинная речь Полидаманта, с которой тот выступил перед спартанцами (Ксенофонт. Греческая история, VI, 1, 4 — 16), в своей основе, как полагают, восходит к действительно сказанному Полидамантом. Она является, таким образом, ценнейшим источником для уяснения фактического положения ферского тирана к середине 70-х годов, а также для суждения о его дальнейших политических планах.

Миссия Полидаманта в Спарту относится, согласно Ксенофонту, примерно к тому же времени, когда фокидяне запросили у спартанцев помощи против фиванцев, т. е., по-видимому, к 374 г. К этому времени, согласно Полидаманту/Ксенофонту, Ясон, опираясь на шеститысячное наемное войско, содержание которого облегчалось для него большим личным состоянием, не только держал в своей власти родной город Феры, но и поставил под свой контроль большую часть остальной Фессалии. Исключение составлял один лишь Фарсал с зависимыми от него городами. Власть ферского тирана уже тогда простиралась на периекские области, возможно, даже на область северных перребов, а также на соседние с Фессалией области мараков и долопов. В зависимости от ферского тирана находился также молосский правитель Алкет, который, может быть, и властью-то своей в Эпире был обязан Ясону. За пределами Фессалии и ее округи политическое значение Ясона обусловливалось союзными отношениями его с Беотийской федерацией и другими враждебными Спарте государствами, а также, весьма возможно, и с Афинами.

Сильный своим войском и своею славою, Ясон мог, по-видимому, без особого труда завершить объединение Фессалии, подчинив Фарсал силою. И если, тем не менее, он предпочел достигнуть этого дипломатическим путем, то объяснялось это сугубо политическим расчетом — желанием не компрометировать уже почти завершенного дела объединения Фессалии откровенным и грубым насилием. Возможно также, что известную роль сыграло стремление Ясона не допускать прямого вооруженного столкновения со Спартою. Избежать этого столкновения было тем труднее, что Фарсал, по-видимому, еще со времени походов спартанцев против Олинфа, т. е. с конца 80х годов, находился под непосредственным контролем Спарты.

Так или иначе, Ясон вступил в переговоры с Полидамантом и даже изъявил согласие на его обращение в Спарту. Здесь Полидамант выступил по видимости в интересах своего родного города, а на самом деле, не подозревая этого, как орудие ферского тирана, своими разъяснениями о силе, возможностях и планах Ясона содействуя осторожному подходу спартанцев к фессалийской проблеме. Дальновидная и осторожная политика Ясона увенчалась полным успехом. Спарта ввиду занятости своей на других участках, в Фокиде — против фиванцев, на море, вблизи Пелопоннеса, — против афинян, а в самом Пелопоннесе — против некоторых соседей, а вместе с тем и под влиянием разъяснений Полидаманта отказалась от прямого вмешательства в фессалийские дела и предоставила своих друзей в Фарсале их собственной участи.

По возвращении из Спарты Полидамант принял предложения Ясона и за сохранение Фарсалу определенных свобод и привилегий обещал склонить сограждан к союзу с ферским правителем и содействовать избранию его в фессалийские таги. По заключении этого соглашения Фарсал добровольно присоединился к Ясону, и вскоре ферский властитель с общего согласия стал тагом Фессалии.

Таким образом, в 374 г. было завершено объединение Фессалии под властью одного правителя Ясона. Однако тем самым была выполнена лишь первая часть обширной политической программы. В планы Ясона, как он, возможно, и в самом деле говорил об этом Полидаманту, входило достижение и более далеких целей — гегемонии в Элладе и завоевания подвластного персам Востока (последнее, впрочем, едва ли уже в 375/4 г.). Опираясь на сильное наемное войско, на большие материальные и людские ресурсы Фессалии, на политическую поддержку прочих, связанных с ним союзническими отношениями греческих государств, Ясон мог, пожалуй, не без оснований считать осуществление этой программы делом не столь уже трудным.

В особенности заманчивым должно было представляться завоевание Азии. Опыт борьбы с персами греческих наемников Кира Младшего и Агесилая наводил на мысль о легкости этого предприятия, а возможные его плоды могли казаться сказочными. Важным при этом, с точки зрения укрепления политического положения ферской тирании, было и то, что если в прочих отношениях растущее могущество Ясона могло вызывать у греков подозрение, как в Фессалии, так и за ее пределами, то здесь он мог рассчитывать на полное сочувствие всей Эллады. И действительно, усиленная пропаганда Ясоном, очевидно, уже в эти годы своей панэллинской программы сильно содействовала росту его популярности среди греков. Возможно, что это же способствовало сближению и дружбе с ферским тираном такого видного теоретика панэллинизма, как Исократ. Однако прежде надо было добиться гегемонии в Элладе, ибо без объединения ее под властью одного правителя нечего было и думать об успешной войне с персами. К выполнению этой задачи Ясон и приступил, вероятно, сразу же после завершения объединения Фессалии.

Впрочем и теперь он оставался верен своей расчетливой тактике, деятельно, но не спеша подготавливая свой решающий выход на общегреческой сцене. Сначала, казалось, в его внешней политике не произошло существенных изменений. По-прежнему он придерживался ориентации на антиспартанскую коалицию государств во главе с Фивами и сохранял дружественные отношения с афинянами — не только с отдельными государственными деятелями, как это видно из его участия в знаменитом процессе Тимофея в 373 г., когда он вместе со своим вассалом Алкетом явился в Афины для дачи свидетельских показаний в пользу Тимофея, но и официально со всею общиной.

Однако тогда же, по-видимому, началось и охлаждение в отношениях между Ясоном и Афинами. Основанием для этого явилось обращение фессалийского властителя как раз в эти годы к реализации своей морской программы. В связи с этим началось соперничество его с афинянами из-за важных в стратегическом отношении пунктов, в частности, как полагают, из-за Эвбеи и прилегающих к ней островов. Следствием этого, как уже указывалось выше, был выход Ясона из Второго Афинского союза.

Но если пребывание под чьей-либо союзнической опекой было теперь для самого Ясона невыносимо, то, наоборот, естественно было ожидать от него стремления навязать такую опеку другим. В частности, можно думать, что именно в эти годы и в этой же связи, т. е. в связи с реализацией морской программы, он заполучил в свои сети македонского царя Аминту III, для которого союз с Ясоном несомненно означал вхождение в орбиту влияния этого могущественного фессалийского властителя.

Переломным пунктом во внешней политике Ясона, в смысле перехода от более или менее скрытой подготовки к открытому осуществлению своих гегемонистских планов, явилось лето 371 г., когда очередное вторжение спартанцев в Беотию привело к решающему столкновению воюющих сторон при Левктрах, где победу одержали фиванцы. Тогда взаимная скованность двух крупнейших политических сил, Пелопоннесского и Беотийского союзов, при неопределенной или нерешительной позиции Афин, создавала для фессалийского властителя благоприятные условия для авторитетного вмешательства в общегреческие дела, а обращение к нему фиванцев _ по-видимому, сразу после сражения при Левктрах — спросьбой о помощи для завершения разгрома общего врага, подавало к этому еще и отличный повод.

Приведя в состояние боевой готовности свое войско и флот, Ясон во главе отборного отряда в 1500 пехотинцев и 500 всадников стремительным маршем пересек Фокиду и появился у Левктр, где противники все еще стояли друг против друга. В то время как фиванцы побуждали своего союзника к немедленному совместному нападению на лакедемонян, Ясон неожиданно выступил с мирной инициативой и своим посредничеством содействовал заключению между фиванцами и лакедемонянами перемирия. На словах он ратовал за соблюдение обеими сторонами благоразумной умеренности и осторожности, на деле же, как это правильно подчеркивает Ксенофонт, целью его было не дать решительного перевеса фиванцам, не добивать спартанцев, но, способствуя сохранению между ними зыбкого равновесия и недоверия, поставить тех и других в зависимость от него самого. “Под маской честного маклера, — замечает немецкий исследователь Ф. Штеелин, — Ясон, таким образом, трудился над созданием своей собственной гегемонии в Греции”.[24]

Весьма знаменательными были с этой точки зрения действия Ясона и во время обратного похода из Беотии в Фесалию, когда он принял меры по обеспечению за собой на будущее свободного прохода в Среднюю Грецию. Проходя второй раз по враждебной ему Фокиде, он взял и разрушил укрепленные предместья Гиамполя, а затем снес стены спартанской колонии Гераклеи Трахинской. При этом, замечает Ксенофонт, “он, очевидно, нисколько не боялся того, что пойдут войной на его владения, если этот вход будет открыт, но больше заботился о том, чтобы кто-нибудь не захватил Гераклеи, господствующей над узким проходом, и таким образом мог бы ему помешать, если б он вздумал пойти походом на Грецию” (Греческая история, VI, 4, 27). Земли разрушенной Гераклеи он подарил соседним и, очевидно, зависимым от него этеянам и малиям

По возвращении из Беотии Ясон находился в зените своей славы и могущества. По верной в общем, хотя и несколько вычурной, оценке Ксенофонта он был могуществен |как сильный властитель, опиравшийся на многочисленное и отборное наемное войско, и как законный таг Фессалии. Он был еще более могуществен благодаря многочисленным политическим союзам, ибо одни государства уже были его союзниками, а другие жаждали стать ими. Он был, пожалуй, самым могущественным из людей своего времени в силу установившегося уже повсюду уважительного к нему отношения (Греческая история, VI, 4, 28). Теперь он мог открыто призвать фессалийцев добиваться гегемонии в Элладе, ибо, по его убеждению, “она (эта гегемония. — Э. Ф.), как награда за доблесть, предназначается тем, кто способен ее оспаривать”, а такими, при ущербности всех остальных эллинов — лакедемонян, афинян, фиванцев, аргивян — могли быть теперь лишь фессалийцы (см.: Диодор, XV, 60, 1 сл., где приписываемое Ясону заявление хотя и может быть продуктом творчества самого Диодора или его источника, все же верно передает смысл внешнеполитических устремлений фессалийского правителя).

Удобной формой достижения такой гегемонии, как это правильно оценил Ясон, могло бы стать восстановление древнейшей руководящей роли фессалийцев в наиболее почтенном религиозно-политическом объединении греков — Дельфийской амфиктионии. Располагая вместе с зависимыми от нее племенами перребов, долопов, магнетов, этеян, фтиотидских ахейцев и малиев большинством голосов, Фессалия — а вместе с нею и ее вождь — могла смело рассчитывать на руководство в этом союзе. Нужно было, казалось, лишь громко заявить об этом на первых же Пифийских празднествах.

Зимой 371/70 г. Ясон развернул деятельную подготовку к ближайшему Пифийскому празднику, который должен был состояться в августе — сентябре 370 г… Всем фессалийским городам он приказал поставить для будущего праздничного жертвоприношения определенное количество животных — быков, овец, коз и свиней. Одновременно он велел фессалийцам начать и другого рода подготовку — военную, для предстоящего ко времени Пифийского праздника похода.

Слухи об этих приготовлениях естественно распространились по всей Греции. При этом, как видно из рассказа Ксенофонта, наряду с догадкой о том, что Ясон хочет взять на себя руководство Пифийским праздником, высказывались даже опасения, не наложит ли он руку на сокровища Дельфийского храма. Говорили, рассказывает Ксенофонт, что обеспокоенные дельфийцы обратились даже с вопросом к оракулу: что им следует делать, если Ясон станет посягать на священное имущество. Однако бог ответил им, что он сам за себя постоит. Ксенофонт, передающий все эти слухи, сам не решается судить о том, какие планы были у Ясона. В своих утверждениях он очень осторожен: относительно намерений Ясона принять на себя руководство Пифийским праздником он ссылается на заявления других; говоря о видах Ясона на храмовое имущество, предупреждает, что вопрос остался неясен; эпизод с обращением дельфийцев к оракулу предваряет осторожным “говорят”.

А что можем мы сказать по этому поводу? Зная осторожность Ясона как политика, трудно поверить, что целью будущего демарша Ясона был захват сокровищ Дельфийского храма. Этот грубый акт мог бы скомпрометировать все его дело. Скорее всего в его расчеты входило, явившись с богатыми подношениями и в сопровождении многочисленного войска, оказать соответствующее моральное и политическое давление на амфиктионов и добиться признания за собой руководящего положения в этом союзе, так, как это позднее было сделано Филиппом II Македонским. Последнего в этом отношении можно рассматривать как политического преемника Ясона. Когда он добивался руководящего положения в Дельфийской амфиктионии, а затем использовал это в качестве своеобразного легального моста для достижения политической гегемонии в Элладе, он, несомненно, шел по пути и, возможно, даже сознательно руководствовался примером Ясона.

Трудно сказать, однако, насколько выполнима была эта программа для самого Ясона. Рост могущества ферского тирана давно уже смущал многих как в Фессалии, объединенной, но не убежденной им до конца, так, очевидно, и за ее пределами, а его последние приготовления вызвали, как мы только что видели, сильнейшую озабоченность во всей Греции. Даже если допустить, что Ясону удалось бы добиться руководящего положения в Дельфийской амфиктионии, остается еще неясным, как от этого религиозно-политического лидерства он смог бы перейти к собственно политической гегемонии. И дело не только в том, что на этом пути ему неизбежно пришлось бы столкнуться с противодействием отдельных полисов, которые сами претендовали на гегемонию, — усилившихся Фив и Афин и не сокрушенной совершенно Спарты. Ксенофонт, который в общем судит о Ясоне весьма благожелательно, ибо ему импонировали характер, власть и панэллинские устремления этого правителя, не может умолчать об одном весьма показательном для настроения умов в Элладе факте. Говоря о судьбе убийц Ясона, он замечает: “В эллинских городах, в которые они прибывали, их по большей части встречали с почетом, из чего и обнаружилось, что эллины очень опасались, чтобы Ясон не стал над ними тираном” (Греческая история, VI, 4, 32).

Этот страх — свидетельство того, что в массе своей греки еще не были готовы пожертвовать полисной свободой и независимостью ради объединения под властью одного тирана. Такое состояние общественного мнения более всего должно было бы внушать сомнений в возможности достижения ферским тираном гегемонии в Элладе. Однако гадать здесь бесполезно, потому что в самый разгар описанных выше приготовлений, во время смотра ферской конницы (очевидно, в начале 370 г.), Ясон был убит семью составившими против него заговор юношами

Возможно, что это было уже не первое покушение на жизнь Ясона. Древние авторы упоминают об одном таком покушении, окончившемся для тирана счастливо. Нанесенный ему удар лишь вскрыл застарелый и не поддававшийся излечению нарыв. В этой истории много анекдотичного. Все же полностью отвергать возможность какого-то более раннего покушения не приходится. На это, между прочим, указывает имя, которое Ясон дал своему старшему сыну — Тисифон (буквально “мститель за убийство”).

Что же касается последнего покушения, то хотя мы неплохо осведомлены о том, как оно было совершенно, нам ничего не известно определенного о его мотивах. Наш главный источник Ксенофонт не говорит по этому поводу ни слова. Впрочем, судя по Ксенофонту (Греыеская история, VI, 4, 31 сл,), совершившие убийство юноши служили в ферской коннице и, стало быть, принадлежали к местной знати. А согласно Эфору (Диодор, XV, 60, 5), при составлении заговора ими руководило желание прославиться, по всей видимости в качестве тираноубийц. Отсюда можно, пожалуй, заключить, что убийство Ясона было совершено ферскими аристократами из вражды к тирании.

Окончательным толчком к заговору могло послужить какое-нибудь оскорбление, нанесенное забывшим свою обычную осторожность правителем. Возможно, это было именно то оскорбление, о котором рассказывает Валерий Максим: будто бы Ясон позволил руководителю гимнасия наказать нескольких юношей, взыскав с них по 30 драхм с каждого или дав по 10 ударов. Тот выбрал последнее, и тогда юноши решили убить Ясона как виновника постигшего их позорного наказания (Валерий Максим., IX, 10, ext. 2).

Диодор приводит еще мнение некоторых писателей о том, что виновником убийства Ясона был его брат Полидор. Зная нравы, царившие позднее при дворе ферских тиранов, мы бы не удивились, если бы это оказалось правдой. С другой стороны, было бы соблазнительно предположить, что убийство Ясона было инспирировано извне теми, кто в первую очередь имел основания страшиться растущего могущества ферского тирана, фиванцами или дельфийцами. В особенности естественно было бы ожидать причастности к заговору дельфийского жречества. Недаром Аполлон Пифийский так уверенно заявил, что он сам сумеет постоять за себя. Однако все эти версии не находят подтверждения в нашем главном источнике Ксенофонте, во всяком случае там, где он говорит от своего имени, и потому разумнее всего будет ограничиться первым заключением — о заговоре враждебных тирании аристократов.

Смерть Ясона оказалась роковой для политического будущего Фессалии, ибо, как это часто случалось в древности, да и в более новые времена, гибель вождя и здесь поставила под вопрос политическую консолидацию и крепость только что созданного им государства. И хотя тираническая власть в Ферах и должность фессалийского тага остались за домом Ясона, о притязаниях на политическую гегемонию в Элладе для преемников Ясона уже не могло быть и речи.

Покончив с общим обзором правления Ясона, попытаемся теперь охарактеризовать основные особенности созданной им политической системы и проводившейся государственной политики. Задача эта непростая как вследствие своеобразия положения самого Ясона, так и ввиду недостаточности наших источников, обходящих молчанием многие важные вопросы. Проводимый ниже анализ никак поэтому не может претендовать ни на законченность, ни на полноту.

Ядром государства, созданного Ясоном, был город Феры с прилегающей областью, куда, в частности, входила морская гавань Пагасы. Досталась ли Ясону власть в Ферах по наследству или же он добился ее собственными усилиями, — все равно, Феры были и оставались политическим доменом Ясона, его государством в собственном смысле.

Что же касается характера власти Ясона в Ферах, то хотя она, по-видимому, и была лишена всякого формального прикрытая, известный политический дуализм не исключается. Тиран со своими наемниками стоял рядом с общиной, которая продолжала существовать, как об этом свидетельствует не только наличие гражданского ополчения, но и продолжавшийся при Ясоне чекан монеты от имени ферян.

О политическом основании и организации этой власти мы почти ничего не знаем. Весьма вероятно, что Ясон, как и сиракузские тираны, опирался прежде всего на круг близких друзей, среди которых привилегированное положение могли занимать его ближайшие родственники — братья Мерион, Полидор и Полифрон и племянник Александр.

Будучи по существу военной диктатурой, власть Ясона опиралась далее — и это уже не предположение, а факт — на наемное войско. Правда, наряду с ним продолжало существовать и гражданское ополчение, как это следует из упоминания Ксенофонта о проведении Ясоном смотра ферской конницы.

Однако войско граждан не могло быть совершенно надежным (это подтверждается и фактом последнего покушения), и потому Ясон по возможности избегал пользоваться его услугами и полагался главным образом на своих наемников. Это наемное войско насчитывало уже к 374 г. до 6 тыс. человек, что по оценкам современников было немалой силой. Наемное войско у Ясона включало как пехотинцев, так и всадников; его ядро составлял отряд телохранителей, возможно конных.

Тиран проявлял исключительную заботу о наемниках, непрерывно различными упражнениями совершенствуя их подготовку и всеми мерами добиваясь ревностного исполнения ими своего долга. Характеризуя усилия Ясона в этом направлении, Полидамант/Ксенофонт сообщает замечательные подробности об использовавшейся тираном системе поощрений. “При этом, — рассказывал Полидамант, — он удаляет со службы тех из наемников, которые оказываются недостаточно выносливыми, а тех, которые ему кажутся наиболее неутомимыми и наиболее твердыми в опасностях битв, он награждает, увеличивая жалованье в два, три и даже четыре раза, делая им различные подарки, ухаживая за ними во время болезни и устраивая им почетное погребение. Поэтому каждый из его наемников знает, что военная доблесть даст ему в жизни и почет и богатство” (Ксенофонт. Греческая история, VI, 1,6; ср. § 15).

Постоянное, тренированное, преданное своему начальнику, это наемное войско было грозной силой, несомненно, как это выразительно подчеркнуто у Ксенофонта, превосходившей обычные ополчения граждан. Искусный политик и полководец, Ясон длительное время с успехом использовал эту силу и для охраны существующего порядка внутри государства, и для решения важнейших внешнеполитических задач — объединения Фессалии и достижения гегемонии в Элладе.

Конечно, содержание большой постоянной армии, равно как и обычные при таких режимах пожалования друзьям и сателлитам не только в своей стране, но, очевидно, и за ее пределами (ср. случай с подношением денежного подарка Эпаминонду), требовали больших средств. В особенности содержание наемников не раз ставило тирана в трудное положение, когда он вынужден был даже заниматься вымогательством у близких родственников (см.: Полиен, VI, 1, где разукрашенные подробностями анекдоты несомненно отражают в целом достоверный факт). Но вымогательства не могли заменить необходимый в таком случае регулярный источник доходов. Что же им было? Взимал ли Ясон какой-либо прямой налог со своих подданных по крайней мере до того, как под его властью оказались обязанные платить трибут периеки? Ответить на этот вопрос не представляется возможным.

Однако Ясон был главой не одних только Фер, но с 374 г. и всей Фессалии. Здесь его положение также отличалось своеобразием, и притом гораздо более ощутимым в силу более отчетливо выступавшего здесь политического дуализма — переплетения традиционного и нового, тиранического моментов. Действительно, в 374 г. Ясон был назначен фессалийским тагом, как считалось, с общего согласия, на законном основании.

Предпосылкой к этому явилось достигнутое, по крайней мере на заключительной стадии, не столько откровенным насилием, сколько путем соглашения объединение всей Фессалии (ср. всю историю с присоединением Фарсала). Назначение тага, общего вождя фессалийцев, избиравшегося время от времени для руководства совместными действиями при решении какой-либо важной внешнеполитической задачи, не исключало сохранения отдельными фессалийскими городами своей свободы и автономии. И теперь они остались, по крайней мере формально, суверенными общинами, как это следует хотя бы из того, что они продолжали чеканить свою монету, и по крайней мере некоторые из них были свободны от гарнизонов Ясона, как это показывает пример Фарсала.

Однако, с другой стороны, не следует забывать, что этот полисный суверенитет был весьма относителен, так же как и конституционность положения Ясона в качестве главы фесса-лийского объединения. Фессалийские полисы фактически оказались подчинены Ясону еще до того, как он был избран в таги. Их зависимость от него была скреплена, как это показывает тот же случай с Фарсалом, если не принятием гарнизонов, то во всяком случае выдачей заложников. Их согласие на избрание Ясона в таги было таким образом вынужденным. Более того, судя по всему, сама эта тагия при Ясоне претерпела существенную метаморфозу. Из чрезвычайной военной должности in tempus она стала властью всеобъемлющего и, как оказалось, династического характера. Ведь после смерти Ясона она была унаследована его преемниками в Ферах, сначала его братьями, а затем, племянником и таким образом стала наследственным достоянием его дома. Державный характер этой новой тагии был очевиден для древних. Так, у Диодора власть Ясона и его преемников в Фессалии обозначается как “династия” (Диодор, XV, 60, 5; 61, 2 сл.; 80, 1 и 5; 95, 2), причем здесь имеется в виду не династический характер власти в новейшем понимании, но, как и повсеместно у Диодора, авторитарный режим тиранического типа.

Вообще должность тага, именно в своем качестве экстраординарной военной власти, оказалась для Ясона удобной формой для прикрытия своего фактического единовластия в Фессалии. Для него этот традиционный фессалийский институт явился таким же средством к легализации своей тирании в Фессалии, каким была должность стратега-автократора для Дионисия в Сиракузах. Ибо по существу мы должны признать вместе с Г. Берве, что “если таг уже сам по себе противостоял как партнер племенному союзу, то позиция Ясона в отношении к этому союзу была схожа с позицией тирана в отношении к своему полису, в котором он, как какой-нибудь Дионисий, занимал чрезвычайную военную должность”.[25]

Все же, сопоставляя Ясона с Дионисием, надо сделать важную оговорку, которую принимает и Г. Берве. Это сопоставление вполне обоснованно, пока мы сравниваем власть Ясона с властью Дионисия в Сиракузах, но оно будет менее оправданным, если мы будем сопоставлять власть Ясона в Фессалии с властью Дионисия в Сицилии. Здесь на первый план выступает различие, ибо “о тирании Ясона над всей областью по способу территориальной державы Дионисия говорить не приходится”.[26] Фессалийские города в отличие от сицилийских сохранили свой полисный суверенитет и продолжали играть роль партнеров Ясона в проводившейся им политике.

Уже в проведенной Ясоном в 374 г., после своего избрания в таги, реорганизации Фессалийского союза чувствуется этот иной, чем у Дионисия, учет роли и возможностей фессалийских полисов. В основу новой конституции были положены древнейшие установления, связывавшиеся с именами полулегендарных тагов Скопаса и Алева Рыжего. В соответствии с этим вновь создавалось общефессалийское войско, в которое каждый город должен был выставить определенное число гоплитов и всадников, причем всего оказалось не менее 20 тыс. гоплитов и свыше 8 тыс. всадников. К этому надо добавить еще большое количество пельтастов, которых должны были выставлять, судя по всему, периекские города. Эти последние, кроме того, обязаны были выплачивать определенный трибут, такой именно, какой был установлен при Скопасе. Эти средства, как и войска, несомненно составляли общесоюзный фонд, которым Ясон распоряжался, строго говоря, лишь постольку, поскольку он был фессалийским тагом.

Вообще в проведении всей этой реорганизации обращает на себя внимание подчеркнутый упор на традиционный момент. Что проведенную Ясоном реорганизацию надо было воспринимать как воссоздание когда-то уже существовавшей политической системы, показывает его собственная речь перед Полидамантом, где он восхваляет состояние Фессалии при тагии, с соответствующими указаниями как на мощь выставляемого тогда войска, в частности и пельтастов, так и на количество выплачиваемого периеками трибута, с выраженной implicite мыслью о необходимости вернуться к такому состоянию (Ксенофонт. Греческая история, VI, 1, 8 сл.). Что это возвращение по необходимости должно было состояться при новых условиях, под властью и по инициативе тага-монарха, — это не должно совершенно перечеркивать реставрационный момент.

Вообще признание Ясоном за фессалийскими городами известной политической роли отнюдь не было простой конституционной фикцией, пропагандистским расшаркиванием перед традицией. Это была политическая реальность. Конечно, нельзя отрицать того, что даже после объединения Фессалии Ясон в течение некоторого времени все еще проводил свою политику на свой страх и риск, силами своих наемников (это ясно проявилось во время его походов в 371 г.) и в собственных интересах (подчиненные тогда этеяне и малияне оказались, по-видимому, в зависимости не от фессалийцев вообще, а от него лично).[27] Однако в 371/70 г., при подготовке решающего своего выступления на общегреческой сцене, он привлек уже к участию в этом и фессалийские города не только в качестве поставщиков жертвенных животных, но и на активную роль участников готовившейся военной демонстрации в Дельфах. Правда, сами фессалийцы, как мы уже видели, опасались окончательного превращения псевдотагии в тиранию; такое превращение могло бы привести к ликвидации в Фессалии остатков полисного суверенитета, как это случилось в Сицилии. Однако, насколько эти опасения были оправданы, судить трудно.

В заключение и в связи с только что поставленным вопросом коснемся еще одного сюжета — социальной политики Ясона. Как кажется, она не должна была подавать фессалийской знати сильных поводов к беспокойству. Древние свидетельствуют, что правление Ясона отличалось умеренностью и справедливостью. И это находило выражение не только в политической гибкости, в стремлении улаживать свои отношения с оппозиционно настроенными кругами не столько силой, сколько соглашением (ср. всё тот же эпизод с Полидамантом). Это проявлялось также в умении, в стиле Дионисия Старшего, возбуждать гражданское рвение, когда дела требовали широкого участия общества. Сошлемся в этой связи на отмеченное Ксенофонтом искусное стимулирование Ясоном соревнования в деле с поставками жертвенных животных. “Он велел, — рассказывает историк, — провозгласить, что тот город, который выкормит для бога лучшего быка, годного для того, чтобы идти во главе процессии, получит в качестве приза золотой венок” (Ксенофонт. Греческая история, VI, 4, 29). Наконец, это проявлялось в глубоком понимании общегосударственных задач, в заботах о возвеличении своего родного города Фер и поднятии престижа всей Фессалии. В особенности велико было значение провозглашенной Ясоном панэллинской программы, которая, несомненно, подвела морально-политическую платформу под его политику, так сказать, облагородила ее и сообщила важный направляющий импульс всему фессалийскому народу.

Неудивительно, что ферский властитель пользовался большой популярностью, в особенности в народной массе (ср.: Диодор, XV, 61, 2, где жестокому и ненавистному Александру противополагаются его предшественники, т. е. главным образом Ясон). Можно думать, что режим Ясона держался не только силой оружия, но и сочувствием народа, увлеченного его политической программой, от которой он мог получать и прямые выгоды вследствие несомненного экономического подъема в Ферах, Пагасах и, возможно, некоторых других городах.

Что касается собственно социальных преобразований, то логично предположить их проведение в том или другом объеме в городе, где установился и существовал собственно тиранический режим, в Ферах, однако едва ли есть основания для такого предположения в отношении всей Фессалии. Во всяком случае ни о радикальном переделе собственности, ни о массовом предоставлении гражданских прав, ни, наконец, о каких-либо изменениях в положении земледельческих крепостных пенестов (за вычетом планировавшегося, но неизвестно, осуществленного ли привлечения их к службе во флоте) в Фессалии во времена Ясона ничего не слышно. Возможно, что именно поэтому, т. е. потому, что Ясон в фессалийских делах не оказался таким новатором, как можно было ожидать, и отношение фессалийской. знати к его власти было сравнительно терпимым. Так или иначе, ни о какой активной оппозиции со стороны фессалийской аристократии при Ясоне, в отличие от последующих времен, ничего неизвестно. Заговор, жертвой которого пал Ясон, был делом рук одних лишь ферских аристократов; впрочем он никак не доказывает наличия и в Ферах широкой и организованной оппозиции.

Подводя итоги, отметим, что как политик Ясон имеет много общего с Дионисием Старшим: та же твердость в достижении и сохранении главного — единоличной власти, та же гибкость в выборе вспомогательных средств, та же политическая мудрость, подсказывавшая необходимость, в собственных же интересах, обоснования или обрамления своего режима большой государственной идеей. Однако здесь именно и различие — в степени гибкости, в степени проницательности, что видно в более конструктивном подходе Ясрна к решению большой исторической задачи — сочетания монархического и державного принципов с традиционным политическим укладом и образом мышления греков.