Борис был абсолютно прав, когда решил, что ведут к начальнику СИЗО. Странно, учитывая, что время позднее, тот давно должен быть дома. Но он не дома. Он в своем кабинете. Причем в жопу пьяный и жутко мрачный.

Лампочка светит ярко, как в морге, тихо, как в морге. Как-то очень плохо. Борис подумал о маме, но от этого почему-то не испугался, а, наоборот, взбодрился, как будто мама из него посмотрела на все это его глазами и не одобрила того, что увидела.

— Ну садись, поговорим, — очень мрачным и злым голосом сказал начальник тюрьмы.

Борис сел. Начальник тюрьмы в прошлый раз смотрел на него также набычившись, но был хотя бы трезвый. То есть слышал, был способен понимать.

В этот раз он просто похож на ужас из сна. Потный красный, глаза тоже красные, раскачивается на стуле так, что может с него упасть в любую минуту, но взгляд очень сосредоточенный, как от другого человека, похоже на работу гениальных мультипликаторов — голова от одного человека, а взгляд от другого. Во взгляде ясная холодная ярость — ну, садись давай, поговорим перед твоей смертью. И, кстати, пистолет опять лежит на столе.

И кот, который, конечно, сразу появился тоже на столе, выглядит очень настороженным, спину, конечно, не выгибает, потому что это ребячество, но сидит напротив начальника, перед его лицом так, как будто готов в любую минуту броситься.

— Здравствуйте, — вежливо сказал Борис.

— Что? — прищурившись переспросил начальник?

— Здравствуйте, — повторил Борис.

— Ни хуя! — ответил начальник немного некстати. И, подумав, добавил. — Ты, блять, отсюда живой не выйдешь, но и я здравствовать ни хуя не буду. Ты понял?

— Что живой не выйду, понял после вашего пояснения, — сказал Борис, — а почему вы не будете здравствовать, честно говоря, нет. Вы больны, вам что-то угрожает?

— Ты о себе беспокойся, что ты обо мне, блять, беспокоишься!

— Вы сами сказали, — также спокойно, но серьезно, без насмешки сказал Борис.

— Ну сказал, — огрызнулся начальник, и разговор на какое-то время иссяк. Было такое впечатление, что начальник отвлекся от Бориса, занялся своими мыслями, и мысли эти какие-то невеселые. Какие-то очень грустные. Борис терпеливо ждал. Наконец начальник вернулся к действительности.

— Ты, сука, думаешь, — начал он, — что я переживаю из-за тебя ссыкуна? Что мне, сука, не хочется тебя мочить, типа ты какой-то не такой и мне страшно, что ты будешь меня потом в загробной, сука, жизни преследовать. И будешь меня пугать по ночам и все такое. Так вот запомни, это все полная, блять, хуйня, нихуя ты меня пугать не будешь. Я уже не одного замочил. И я тебе скажу. Лежите вы, замоченные, смирненько, никого ни хуя не пугаете, ничего плохого не делаете.

— Что же вас тогда беспокоит? — спросил Борис.

— Типа ты не боишься, да? Типа ты смелый.

— Да говорите, наконец, что вы в последний момент разговор в сторону уводите.

— Почему не сказать? — как бы обращаясь и к Борису, и к себе самому пробормотал начальник. — По-любому ты не разболтаешь.

— Ну вы же меня убить собираетесь, — подтвердил Борис.

Начальник СИЗО Егоров посмотрел на Бориса как-то совершенно равнодушно, покивал головой, мол, да, собираюсь. И вдруг сказал.

— Короче, она сучка оказалась, спуталась с каким-то дагестанцем, мало ей моих денег было.

— Кто она? — спросил Борис.

— Какая тебе, блять, разница?! Ты что, знаешь ее?

— Думаю, что нет.

— Ну и молчи сиди!

Начальник и сам замолчал. Потом вдруг почти выкрикнул:

— Я ей стихи писал! Я, Егоров Евгений Матвеевич, подполковник, блять, милиции, писал стихи этой сучке. Потому, что она меня задела за живое, какая она была маленькая и беззащитная, когда я ее натягивал. Губу она закусывала, наверное, ей немного больно было, а сама подставляется, раскорячилась, вот я вся, Евгений Матвеевич, бери меня. А потом смотрит так виновато и улыбается. Я и раскис, мудак. Я обычно с бабами не раскисаю, а тут раскис, прямо взяло меня. Я и бабки давал, и подарки покупал. Я без нее не мог, ездил в этот долбаный Пятигорск чуть ли не каждую неделю. И она ко мне приезжала. Прямо крыша у меня съехала нахуй. Лежу ночью, она спит, а я не сплю, думаю, что делать? Что, блять, делать? Ей восемнадцати еще нет, жениться на ней? Так это и начальство не похвалит и какая из нее жена? Опять детей рожать? Так мои два говнюка еще не выросли, куда мне еще? А без этой тоска, никакой жизни нет, все время о ней думаешь. Среди рабочего дня хер стоит, хоть иди, дрочи. Что делать? Ты не понимаешь. Ты ссыкун еще, только палку кинул и уже в тюрьме. Короче, есть у меня друг в транспортной милиции в Пятигорске. Звонит, говорит, видели твою эту Иришечку в гостинице Машук с одним дагестанцем. Он типа бизнесмен, цветами что ли торгует в Москве. Денег у него, у меня столько нету, хоть я небедный человек. Я говорю, не похоже на нее, ты проверь, пожалуйста. Он звонит потом, не хочу, говорит, тебя расстраивать, но и обманывать не хочу. Я проверил. Все точно. Дагестанца, если хочешь, могу посадить. Я говорю, нахуй мне этот дагестанец? Что мне от этого будет? Он говорит, ну, хоть какое удовлетворение, что он тюрьме. Я говорю, с ней мне что делать? А он говорит, да что хочешь. У тебя тут в Пятигорске не гаврики какие-то, а настоящие друзья. Ты сам решай. Как ты решишь, так и будет. Вот сижу, решаю. Может, ты мне скажешь? Тебе один хрен, ты до завтра не доживешь. Может, ты мне скажешь, чего я не знаю?

— Забыть вам ее надо как можно скорее, — сказал Борис, — что бы вы ни сделали, будет только хуже.

— Почему?

— Сделаете что-то еще, и будете об этом думать. Просто оставьте все, как есть.

— Ты и в прошлый раз говорил, оставьте, как есть. И нихуя хорошего от этого не произошло. Все равно сказали тебя заделать.

— Вот послушайте. В детстве, когда ударишься там ногой об асфальт, например. Очень больно, и кажется, никогда не пройдет. А потом все проходит. Надо только подождать. А если вы ждать не будете, то ничего у вас не пройдет, так и будет болеть. Вы себе скажите — все, отрезано. И сразу пойдет время. И вы удивитесь, как скоро вам станет легче.

— Откуда ты такой умный?

— Ну… вы же сами понимаете, что я не совсем обычный человек.

— Все равно я ей ноги из жопы повыдергиваю.

— Убейте лучше дагестанца. Вы его вспоминать не будете. А ее, если убьете, все время будете вспоминать. Зачем вам? А лучше оставьте их в покое, она сама этому дагестанцу за вас отомстит. А он ей.

— А про тебя я буду вспоминать? — начальник СИЗО Егоров навалился животом на стол и вперил в Бориса свои серые на выкате глаза.

— Я про себя не могу говорить, — Борис смотрел прямо в глаза, но без вызова, а спокойно и немного смущенно.

Желтый свет лампы под потолком, безумное лицо с усами и выпученными глазами, неестественная ничем не нарушаемая тишина. Начальник СИЗО подполковник Егоров молча пялится на Бориса, видно готовится перейти к выполнению решения, принятого окончательно под давлением сверху.

— Нихуя не буду про тебя вспоминать, — ответил на свой же вопрос подполковник Егоров, причем было видно, сам себе не верит, — ладно, пойдем, погуляем.

Нажал кнопку на столе, в кабинет вошел конвойный. Сам Егоров встал, надел ремень с кобурой, сунул в нее пистолет.

— В третий дворик его отведи, — сказал он конвойному, — я сейчас туда приду.

Бориса вывели, Егоров открыл портфель, достал бутылку Джек Дэниэлс, вытащил пробку, допил, закрыл зачем-то пробкой пустую бутылку и, наклонившись, положил в ведро под столом.

Бориса провели по коридору, потом по лестнице, еще по лестнице, но теперь вверх. Потом еще по коридору. Потом лестница вниз на четыре пролета, перед ним открылась дверь, и он оказался в маленьком дворике. Со всех сторон глухие стены. Там ждали минут пять.

Наконец появился начальник СИЗО. Не стесняясь, прикручивал к пистолету глушитель. Открыл ключом дверь, которую Борис сначала не заметил. Достал фонарик, посветил в темноту за дверью. В луче фонарика Борис увидел ступени, идущие вниз. Начальник мотнул головой, приглашая Бориса войти в дверь. Приглашение явно было издевательское.

Борис подумал, что это все было бы очень похоже на кошмарный сон. Если бы рядом с Борисом в дверь не проскользнул Рыжик. Для Бориса это знак, что ничего плохого не случится. В смысле — не случится с Борисом. Ступеньки вели на три пролета вниз, дальше был очень сырой коридор, он кончался выходом в другой коридор, по которому текли какие-то ручейки и бегали крысы. Здесь Борису был послан еще один успокаивающий сигнал. Он заметил под потолком несколько фигурок, перевернутых вниз головой, висящих безжизненно. Борис закрыл на секунду глаза и тут же увидел себя с ракурса потолка и начальника СИЗО, идущего следом, держащего в одной руке фонарь, в другой пистолет.

Он увидел, как тот поднимает пистолет с глушителем, направляет его на Бориса, но раздавшийся выстрел звучит неестественно громко, Борис не понимает, что это у начальника изолятора за странный глушитель такой. Он видит себя стоящим на месте, а начальника СИЗО, отброшенного к стене неестественной силы ударом, и почти разорванного пополам, умершего, когда звук выстрела еще гудел в коридоре.

Борис открыл глаза. Перед ним был дядя Игорь, про которого он знал, что тот живет в деревне, приезжает очень редко, но мама и папа его всегда очень хорошо принимают. Откуда он здесь? Это он стрелял в начальника СИЗО? Раньше, давно он приезжал в милицейской форме, теперь одет в гражданское, сильно постарел. Стал ниже ростом, еще похудел. Но в руках у него пистолет.

— Я пойду первый, а ты не отставай.

И, повернувшись, дядя Игорь довольно быстро пошел по коридору. Борис за ним. У дяди Игоря фонарик. В свете этого фонарика Борис увидел в стене дыру. В нее можно было пролезть ползком.

— Здесь все размыло, держится на честном слове, — сказал дядя Игорь.

Сзади, в начале коридора заскрипела наружная дверь. И раздался дикий полный ужаса крик.

— Лезь быстро, — сказал дядя Игорь, — не бойся.

Времени на страх у Бориса просто не было. Он полез в дыру. Дядя Игорь светил фонариком. Лаз вел вверх, там была деревянная лестница, Борис очутился над дядей Игорем.

— Там слева от тебя кирпичи, — сказал дядя Игорь, — давай их сюда по одному.

Борис передал кирпичи. Ему было видно, как дядя Игорь закладывает лаз, пересыпая кирпичи песком с глиной, такой тут был грунт. Дядя Игорь поднялся чуть выше и аккуратно засыпал за собой лаз. Грунт был липкий, положенные в дыру кирпичи не вывалились наружу, даже не тронулись с места, потому что дядя Игорь закрепил их изнутри досками. Лаз, где можно было только ползти, скоро кончился. Они вылезли в какое-то пространство, где текла под ногами вода, но было ее немного, меньше, чем по щиколотку. Пахло не очень приятно, но можно было стоять во весь рост. Дядя Игорь посветил фонариком, коридор уходил в обе стороны.

Они вылезли из люка в каком-то дворе. Залаяла собака. Дядя Игорь, не обращая внимания на лай, помог Борису вылезти. Там стояла машина серая «шестерка». Дядя Игорь открыл ее ключом, покидал в багажник лопату, лом, еще какие-то инструменты, водворил крышку люка на место. На передние сидения была наброшена строительная пленка.

— Чтоб не мыть потом, а то ж мы грязные оба, — пояснил он.

Борис сел на место рядом с водителем. Машина выехала со двора.

Конвойный, стоял в «третьем дворике» и ждал начальство. Прозвучал неестественно громкий выстрел за дверью. Это удивило его, он хорошо помнил, что у шефа на пистолет был прикручен глушитель. Солдат осторожно приоткрыл дверь и сразу с диким шипением в лицо ему вцепился какой-то бешенный сгусток темноты. На гимнастерку полилась кровь из растерзанного лица, а это что-то продолжало рвать кожу на носу, щеках. Он ничего не видел. Это было настолько страшно, что солдат заорал диким голосом и кинулся бежать из дворика № 3.